Бен Ааронович Что Эбигейл делала тем летом 25-26

Глава 25
Беженцы

Я уже бежала к входной двери, как вдруг какой-то законченный идиот прилепил шар для боулинга к моему пупку.

*
Джулиас говорит, что дети похожи на автобусы: напрасно ждёшь годами одного ребёнка, а потом один за другим появляются ещё двое. Но, по крайней мере, этот ребёнок ведёт себя лучше, чем Ян, который доставлял неприятности с первого триместра до последнего. Ян брыкался и извивался, но этот, похоже, был доволен тем, что спокойно переносит беременность. Слишком тихо, хотя врач говорит, что сердцебиение сильное и равномерное и беспокоиться не о чем. Джулиас не беспокоится, а Чарльз всегда спокоен.


*
Беженцы прибывают под проливным дождём, в больших пальто и со скудной коллекцией дешёвых чемоданов. Джулиас обнимает мать и отца в коридоре, по его щекам текут слёзы облегчения. Последние три недели он старался обеспечить их прибытие и даже связался с некоторыми из своих старых товарищей по Битве за Британию. Дети стоят с бледными потрясёнными лицами, прячась за спинами родителей. Я пытаюсь поймать их взгляд и приветливо улыбнуться, но они отшатываются. Джулиас знает то ли отца, то ли мать по войне, я не помню, кого именно. Связь Джулиаса с матерью длится заметно дольше, чем с отцом. Я предполагаю, что она его боевой товарищ, хотя Джулиас предупреждал меня не употреблять это слово в кругу семьи.

*
Один из детей, кажется, мальчик, осторожно высовывает голову из-за ног матери. Я приседаю на корточки, чувствуя, как под тяжестью ребёнка хрустят колени, и не в первый раз клянусь, что это будет наш последний ребёнок. Двоих вполне достаточно, что бы там ни думали наших матери. Я не какая-нибудь викторианская племенная кобыла, чтобы рожать детей, пока не усохну. Мы годами молились о ребёнке, и теперь у нас есть Ян, а скоро появится брат или сестра, и этого будет вполне достаточно, спасибо большое.

У мальчика-беженца такое круглое и открытое лицо и васильково-голубые глаза с длинными ресницами. Я протягиваю руку, и он осторожно приближается, как нервный пёс. Его родители, кажется, не обращают на него внимания. Он бочком подходит ближе и торжественно пожимает мне руку. Я спрашиваю, как его зовут, и он отвечает с акцентом, что его зовут Чарльз, и он очень рад познакомиться со мной. Его улыбка поразительно лучезарна, и я думаю, что он, должно быть, очень утешает свою семью во время их изгнания. Я спрашиваю его, не хочет ли он посмотреть свою новую спальню, и он застенчиво кивает. Я держу его за руку и веду вверх по лестнице, где на площадке ждет Чарльз. Я улыбаюсь, зная, что Чарльз позаботится о мальчике и покажет ему комнаты на чердаке.

*
Я стою на площадке первого этажа. Шар для боулинга исчез, как и оба Чарльза, а лиса, вжавшаяся в стену у моих ног, пытается привлечь моё внимание.

– Что теперь, гений? – шипит Индиго.

– Не двигайся, – говорю я, потому что начинаю понимать, как это работает. Нечто, что я решаю назвать Домом (с большой буквы), захватывает людей... Но мы не видели никого из пожилых людей. Захватывает молодых людей и заставляет их разыгрывать... что? Может быть, сцены из прошлого? Это должны быть реальные сцены, потому что они слишком скучны, чтобы быть выдумкой. Итак, гипотеза – сцены возникают, когда вы перемещаетесь в разные части дома. Так что не двигаться. По крайней мере, пока.

Я медленно осматриваюсь. Коридор тянется вдоль всего дома, лестница огибает его и ведёт на следующий этаж. Мне кажется, я вернулась в реальность, потому что стены ободраны, а электричество отключено. Три внутренние двери слева отсутствуют, за ними – затенённое пространство. В дальнем конце – подъёмное окно, вид из которого закрыт грязно-белой пластиковой плёнкой.

Внизу я вижу прихожую и входную дверь, а над ними – большое окно, яркое пятно во мраке.

Я говорю Индиго, что буду медленно спускаться по лестнице, а она пусть смотрит мне вслед и рассказывает, что видит и слышит.

– Ни в коем случае, – продолжаю я. – Не ходи за мной.

– Не оставляй меня, – слышу в ответ её писклявый голос.

– Держись изо всех сил, Индиго. Я не оставлю тебя в этом доме.

Пятью ступеньками ниже деревянная лестница переходит в коричневый ворсистый ковёр с чёрными и бежево-коричневыми полосками, идущими вверх и вниз по бокам. Я замираю и спрашиваю Индиго, видит ли она что-нибудь, но она говорит, что нет.

Ещё одна ступенька вниз, и свет из нижнего окна тускнеет, появляется группа людей, только они представляют собой безликие прозрачные фигуры, похожие на графику в компьютерных симуляциях строительных проектов.

– Что-нибудь есть? – спрашиваю Индиго.

– Там люди, но как бы размытые.

Интересно, тот же вид, просто с большего расстояния. Это не похоже на прорыв сквозь занавеску. Скорее, на включение записи. Если только факт, что Индиго – лиса, не изменит правила игры. Как только выберусь отсюда,  придётся углубиться в это. Проникну в библиотеку “Фолли” и узнаю, что скажут все эти мёртвые белые волшебники. Но сначала нужно отсюда выбраться.

Ещё шаг – свет от вентилятора тускнеет, но люди становятся плотнее, а их движения – реалистичнее, как при анимации захвата движения. Индиго подтверждает то, что я вижу, и я делаю ещё шаг, а затем ещё один.

Я уже на полпути вниз, когда фигуры превращаются в группу детей.

Я узнаю Мальчика-ботаника, но остальных троих я не знаю. Интересно, может быть, у федералов были их фотографии на планшетах? Мальчик-ботаник всё ещё в футболке "Спасите наши моря" и красных парусиновых шортах, а остальные выглядят так, будто покупали одежду в магазине Topshop с ограниченным бюджетом.

Индиго подтверждает, что видит детей.

Ещё шаг, и я слышу, как они разговаривают – это как смотреть школьный спектакль, где все притворяются взрослыми, делая низкие голоса, за исключением одной девочки с писклявым голосом.

Ещё шаг, и я слышу настоящие слова – или, по крайней мере, некоторые из них. Мальчик-ботаник по-прежнему играет Джулиаса с шутливым чешским акцентом, но у детей, играющих венгров, речь неестественна. Так говорят люди, изображающие, будто они говорят на иностранном языке.

– Мне это не нравится, – кричит Индиго с верхней площадки.

До подножия шесть ступенек, поэтому следующий шаг я делаю как в замедленной съёмке. Как только моя нога касается следующей ступеньки, появляется рябь, словно дымка от жары, а когда она исчезает, я вижу громоздкую деревянную вешалку для одежды с развешанными толстыми шерстяными пальто, шарфами и зонтами. Теперь Мальчик-ботаник выглядит старше и гораздо более накачанным, чем в реальной жизни – Джулиас совершенно обнажён, и я вижу в нём то, что видела раньше, когда была кем-то другим.

Запутано, не так ли?

Я осторожно переношу большую часть своего веса на опускающуюся ногу...

*
Беженцы прибывают в самый разгар ливня. Мужчина и женщина с девочкой на руках. Джулиас обнимает каждого по очереди, как будто они давно потерянные родственники, а не люди, которых он знал по войне. Я зашла так далеко, мне приходится на ощупь медленно спускаться по лестнице – только девочка заметила меня. В её внешности есть что-то ужасно странное. Она кажется странно деформированной, будто её сжали до нынешнего роста...

Глава 26
Девушки могут всё

И я отшатнулась назад, избавляясь от иллюзии. Возвращаюсь назад медленно и уверенно, наблюдая, как беженцы превращаются в играющих детей, затем в тени, а потом в ничто. Я сажусь на верхнюю ступеньку лестницы, и Индиго забирается ко мне на колени.

– Что ты видела? – спрашиваю я.

– Все изменились внешне.

– А я?

– Ты тоже.

– В кого я превратилась?

– Не знаю, ты растолстела, и твоя задница стала очень широкой.

Если бы у меня был поводок, а на Индиго ошейник, я бы спустила её вниз по лестнице, чтобы посмотреть, устроит ли она сцену или это только я виновата. Наверное, мне следовало самой спуститься вниз и посмотреть, повторится ли эта сцена, но я была слишком возбуждена, чтобы рисковать.

– Какой у нас план? – спрашивает Индиго.

Это старый дом, и эти воспоминания правдивы, потому что я сомневаюсь, что у Натали была такая учительница гуманитарных наук и истории, как мисс Редмэйн, любящая преподавать вам один предмет,  рассказывая о другом. В данном случае, о беженцах, рассматривая примеры из истории, включая Венгрию 1956 года.

– У нас три двери в три комнаты, – говорю я.

– Четыре двери, – уточняет Индиго.

– Откуда четвёртая?

– У нас над головами.

Я встаю, чтобы проверить. И правда, на уровне плеч там есть две маленькие дверцы, скрытые за слоем старых обоев. Когда снимали обои, кто-то обнаружил их и оставил как есть – кусок тёмного дерева и прямоугольное углубление, очерчивающее их форму. Это не могли быть служебные люки, потому что вмонтированы в наружную стену. Я стучу по ним и слышу глухой звук.

– Это лифт для подачи еды, – говорю я и поднимаю Индиго, чтобы она посмотрела.

– Для чего? – не поняла она.

– Это небольшой подъёмник, чтобы люди на кухне могли быстро доставлять еду наверх.

– Я могла бы спуститься по ним, – говорит Индиго. – Да и ты, возможно.

Я опускаю Индиго на пол и пытаюсь просунуть пальцы в щель между люками. Чуть-чуть подаётся, но недостаточно. Я бы носила в рюкзаке лом, но он слишком тяжёлый, и его трудно объяснить при досмотре.

– Мастерок, – говорю я Индиго. – Или отвертка. И если я застряну в шахте, нам конец.

Я вдруг представила, как через двадцать лет меня откапывают из-за стены в качестве необъяснимо нераскрытого дела. Следователь сказал бы, что, очевидно, она застряла в подъёмнике для подачи еды, но откуда взялась лиса?

Или Индиго съела бы меня?

– Если оставить в покое этот люк, – говорю я. – То есть три двери в три комнаты, а именно в них происходит большинство важных событий.

– Важные события? – спрашивает Индиго, и это хороший вопрос.

– Неважно, Дом использует события, чтобы контролировать нас.

– Контролирует тебя, – говорит Индиго, а не меня.

– Пока не тебя, может быть, он просто ещё не заметил тебя.

– Это потому, что у меня отличные навыки работы с людьми, – говорит Индиго. Но она тоже напугана. – Если мы будем избегать комнат, то нам останется лестница. Вверх или вниз?

– Ни то, ни другое. Мы вылезем через дальнее окно – обойдём комнаты с их воспоминаниями.

– Ты сможешь спрыгнуть вниз?

– Ты забыла, – говорю я. – В реальной жизни там повсюду строительные леса – как ты думаешь, что удерживает полиэтиленовую плёнку?

– Умно, – восхищается Индиго. – Когда мы это сделаем?

– Сейчас.

*
Папа привез мне из Америки самый замечательный подарок – модель самолёта из бальзового дерева. Её привезли в разобранном виде в коробке, и мы провели утро в кабинете, собирая её по частям на папином столе. Я знаю, это звучит странно, но я действительно скучаю по нему, когда он уезжает по делам, но тоска по нему делает меня ещё счастливее, когда он возвращается.

У нас ушло всё утро на сборку самолета, но когда закончили, дождь ещё шёл. Но папа говорит, что это неважно, потому что мы можем проверить его в коридоре. Дождь барабанит в окна, пока папа показывает мне, как крутить пропеллер, чтобы намотать резинку. Я вдыхаю запах чистого белья и табака от его рубашки и радуюсь, что он снова дома, со мной и мамой. Я говорю, что хотела бы научиться летать, а он спросил, почему бы и нет?

– Потому что нужны уроки, – говорю я. Но он смеётся и уверяет, что может их организовать. У него есть друг, владелец лётной школы. Я так рада, что обнимаю его и звонко целую в щеку.

– Не устроить ли нам пробный полёт? – спрашивает папа, и я поднимаю одной рукой самолётик, а другой держу пропеллер. Я чувствую, как лопасть давит на мой палец, пытаясь освободиться. – Осторожно, – говорит папа, – мы же не хотим, чтобы он улетел слишком далеко.

– А могут ли девочки научиться летать? – спрашиваю я, а он сжимает моё плечо и уверяет, что девочки могут всё.

Вижу Чарльза, стоящего в дверях кабинета – он вышел посмотреть с широкой улыбкой на лице. Я убираю палец с пропеллера, он вращается, и я чувствую, как модель прижимается к другой руке. Я отпускаю самолёт, он падает, затем поднимается и, набирая скорость, с жужжанием несётся по коридору. Я бегу за ним.

*
– Чёрт, – говорю я, меня всё ещё странным образом трясёт от воспоминаний о чьём-то счастье. Это была Грейс в моём возрасте, и их радость с её отцом измотала меня. Мне повезло, что она погналась за моделью самолета, иначе я бы до сих пор была там – что бы это ни значило. Я снова в том, что называю настоящим домом, хотя начинаю думать, что галлюцинации тоже могут быть реальными. Типа того.

Я снова сажусь, прислонившись к стене под лифтом для подачи еды.

– Дом удерживает нас, – говорю я. – Нам нужно разобраться с этим.

Индиго снова забирается ко мне на колени и смотрит на меня снизу вверх. “Как ты думаешь, что это за Дом?” – спрашивает она.

– Я думаю, это дух места. Здесь концентрируется магия, и вещи могут приобрести индивидуальность.

И изменить всё вокруг. В одной из монографий Кингсли есть целая глава, в которой утверждается, что дух места может изменять физическую среду.

– Мы знаем всё о духах места, – говорит Индиго. – Раньше всё было так – до того, как человек раздал все свои дары. Это одна из древнейших историй.

– Так расскажи мне, – прошу я, но Индиго тычется мордочкой мне в живот и говорит, что голодна. Я роюсь в своём рюкзаке, нахожу батончик "Марс", который Индиго есть не разрешается. Но, к счастью, в дешёвом пластиковом контейнере для бутербродов есть пара слегка раздавленных сырков. Я предлагаю один Индиго, которая съедает его за два укуса.

– Ты собиралась рассказать мне эту историю, – подгоняю я её, но Индиго сначала протягивает мне второй сырок.