Внутренняя конструкция

По улице, буднично суетливой, шли двое. Один смотрел куда-то вдаль и говорил, второй то поглядывал на прохожих, то на собеседника. Они что-то обсуждали. Между ними суетились люди: иногда сталкивались локтями, преграждали друг другу дорогу, так что приходилось их обходить. Среди этого суетливого шума я подслушал их разговор.

— Борис Николаевич, я вот что вам скажу… Я понял, что моя жизнь очень хрупка — не в физическом смысле, а в смысле её устройства. Люди врываются в неё — и всё рушится: нарушается стройное течение, рассыпается логический порядок. Она начинает трещать по швам. Они отвлекают меня, требуют внимания к своим переживаниям, к своим чаяниям — и, сами того не замечая, рушат мой мир. Парадоксально, но это факт.

Не поймите меня неправильно: я никого не обвиняю. Просто мой порядок жизни хрупок, а нарушить его легче лёгкого. Я бы, может, занялся чем-нибудь полезным, но вынужден отдавать своё время другим.

А хуже всего — телефон. Самая злая штуковина, придуманная человеком: он лишает всякого личного пространства. Любой может вторгнуться в твою жизнь без спроса, без твоего желания. И самое печальное, что не ответить нельзя — это ведь неприлично. Приходится брать трубку, слушать, отвечать, смеяться… Человек на том конце провода звонит зачастую, чтобы развлечься, скрасить своё одиночество. Но ему невдомёк, что своим развлечением он забирает моё время.

И главное, деться от него некуда. Потому что прогресс, потому что время такое. Хочется спрятаться от этой штуковины, а некуда: от времени и эпохи, как и от себя, не спрячешься. Поэтому я сократил общение до минимума… И всё равно умудряются, Борис Николаевич! Всё равно звонят, ищут общения и обижаются, если я говорю без энтузиазма. Так вот, Борис Николаевич: всегда рад вашему звонку — поэтому не звоните мне.

Борис Николаевич посмотрел на собеседника, покрутил в руках телефон и сказал:

— А зачем он мне, если нельзя звонить?

— Я бы, Борис Николаевич, вообще от него отказался и вернул старый добрый домашний телефон с дисковым циферблатом. Не взяли трубку — значит, дома нет. Взяли — значит есть, и с вами готовы говорить. Вы не находите в этом прекрасный уголок настоящей свободы? Нам сказали, что мобильный телефон — это свобода, а на мой взгляд, это колокольчик на шее. Он дарит мнимую свободу, а на самом деле её лишает. Как и личного пространства.

Борис Николаевич задумался, посмотрел на собеседника и сказал:

— Мы вообще-то с вами за пивом шли. Давайте тут свернём. Ну, положим, я вам позвонил. Как я могу вам помешать? Мы с вами говорим, смеёмся, немного развлекаемся. Разве это может рушить ваш внутренний мир? Или порядок, или конструкцию, что вы там говорили? Я ведь с добром позвонил.

— В том-то и дело, что да. Вы своим развлечением воруете у меня время. Себе во имя развлечения. Я, может, тоже хотел развлечься, а вынужден тратить его, чтобы вам не было скучно. Вы веселитесь, а мне времени не осталось. Всё истратил: сначала на быт, будь он неладен, на работу, а теперь ещё и телефон туда включить нужно. Вы даже прислушайтесь к фонетике слова «телефон»: звучит как что-то легкомысленное, глупое.

— Так как же можно развлекаться одному? Что же в этом весёлого? Вот я вам позвонил, и мы говорим с вами о работе, дожде, пробке, новостях, делимся чувствами. Говорим много слов и звуков. Теперь давайте сюда свернём.

— Вот в том-то и дело — звуков. Мы сотрясаем дистанционно воздух, ничего интересного. Большинство из того, что обсуждается через этот колокольчик, — просто шум, звон: динь-динь, тири-линь. Мне почему-то это неинтересно. В тишине больше звуков, больше смысла. В одиночестве рождается мысль, тишина плодит идеи. Поэтому одному мне не меньше весело. Рот закрыт, язык не простужается. Мы, кажется, с вами пришли. Я вам по опыту скажу: пиво теперь вкуснее будет.

— А вы теперь язык не простудили? — рассмеялся Борис Николаевич. — Входите, сейчас мы с вами поправим ваш простуженный язык на внутренней конструкции.

И двое зашли в бар «Пьяная курица».

На улице разгоралась осень. Тихо, почти бесшумно, падали листья, укрывая серые дорожки и делая их золотыми. Старое здание из выкрошенного красного кирпича было в тон золотой осенней улице. Маленькое кованое крылечко и такая же кованая урна у входа выглядели почти изящно среди городской суеты.

В урну бесшумно лёг жёлтый лист. А на её дне лежал телефон: его неоновый экран мерцал посреди золотой осени.

Через какое-то время они оба вышли. Они оба задержались под падающими листьями, которые кружились вокруг них, словно прислушиваясь к их разговору.

— А я вам больше звонить не буду! Пусть конструкции ваши будут целы.

— Борис Николаевич, вы золотой человек, больше золотой, чем этот лист.

Он протянул листок Борису Николаевичу:

— А вам больше и некуда…

Двое разошлись. В лёгкой дымке тёплого осеннего вечера растворялись их силуэты, становились размытыми пятнами в золоте листьев, пока окончательно не растворились в огнях вечернего города. Где то вдалеке у кого-то зазвонил телефон.