Человек, который читал Псалтырь

Псалом Давида, 22
; Господь — Пастырь мой, ничего не лишит Он меня.
; На нивах обильных поселил Он меня. У тихих вод воспитал меня.
; Душу мою обратил к добру, наставил меня на стези правды во славу имени Своего.
; Если и пойду я во мраке, грозящем смертью, не убоюсь зла, ибо Ты со мной. Жезл Твой и посох Твой были поддержкою мне.
; Сотворил Ты мне трапезу пред лицом гонителей моих; помазал елеем главу мою, и чаша Твоя напояет меня, ибо велика её сила.
; И милость Твоя да сопутствует мне во все дни жизни моей, и да вселюсь я в дом Господень на вечные дни!

Откуда он взялся, никто так и не узнал. Машина ли подвезла, или сам пришёл, или ещё как-нибудь, но однажды он появился на паперти храма. Старая церковь стояла на горе, огибаемой рекой, возвышаясь над притихшими в низине домами с одной стороны и заливными лугами с другой, красуясь куполами среди розово-голубых облаков и вечного безмолвия. Красота, да и только.

Первой его услышала баба Клава. Подходя к церкви, ей сначала послышались обрывки какой-то речи, а потом она вдруг отчётливо поняла — это Псалтырь, и внезапно оробела. Откуда это здесь, почему? Перекрестилась, заткнула уши, но нет — всё опять. Подойдя поближе, увидела высокого, очень худого, сутулого человека в старой спецовке. Он стоял лицом к церкви и читал Псалтырь безо всяких бумажек и книг. Его голос был мягок и тих, но как силу имеющий и не от мира сего, как позднее опишет она другим. На окрики бабы Клавы он не отозвался, а увидев его лицо, она поняла, что он слепой. Постояв минут двадцать рядом и сообразив, что он и не собирается останавливаться, баба Клава резонно решила не мешать и пошла открывать храм.

Часа через два он, аккуратно постукивая палочкой, вошёл в церковь. Подошёл к бабе Клаве, разговаривающей с прихожанкой, купил одну свечку и попросил направить его к иконе Божьей Матери. Баба Клава, преисполненная непонятного уважения к нему, бросила оторопевшую Ольгу, свою соседку, и повела его к ростовой храмовой иконе Казанской Божьей Матери, помогла поставить и зажечь свечку. И всё это без обычного бормотания и массы нравоучений. Прочитав шёпотом молебный канон Пресвятой Богородице и облобызав раму иконы, он аккуратно вышел вон. Баба Клава поманила за собою соседку, и они увидели, как неизвестный занял уже привычное ему место на паперти и продолжил читать вслух Псалтырь. Уходя вечером, баба Клава с удивлением обнаружила, что незнакомец всё ещё на старом месте и читает вслух Псалтырь. На известие о том, что они закрываются, он не выразил никакого возмущения и лишь кротко спросил, можно ли ему стоять снаружи у ограды. Наутро она обнаружила его спящим на траве у церкви с вещмешком под головой. Умывшись у реки и поев чего-то из мешка, он вновь был на посту — читал Псалтырь.

Обо всём было доложено настоятелю храма — отцу Серафиму. Тот сразу кинулся проверять церковную утварь и целостность дверей и окон. Проверив, успокоился. Потом отец Серафим, взяв дьякона Парамона, пошёл выяснять, что это за фрукт у них завёлся. У фрукта оказался паспорт с пропиской, прекрасные манеры, и он действительно был почти слепым. Давным-давно, в юности, он служил до армии алтарником и по совместительству псаломщиком, отсюда и знание Псалтыри. Почему и зачем он здесь, объяснить не смог, только вежливо спросил, может ли он стоять у церкви и вполголоса читать Псалтырь.

Отец Серафим, в общем-то, был неплохим человеком. По молодости он тоже горел огнём веры, бредил монашескими подвигами в кельях сирийской пустыни или проповедью Христа среди африканских племён. Впрочем, физиология в молодом теле бушевала с неменьшей силой, и вот он уже с матушкой Любой и тремя детьми. С годами он осознал, что его долг именно здесь и что ему это определённо нравится. Неспешная деревенская жизнь, хорошее экологичное питание, своя наливочка (не пьянства ради, а здоровья для). В общем, всё было размеренно, спокойно и без эксцессов. И тут.

— Ну, и чего будем делать? — обратился он к дьяку. — Так ведь не оставишь.
— В принципе, он ничего не нарушает, — Парамон был тоже озадачен. — Был бы чтецом у нас, так вообще сказка.
— Мы и так трудимся не покладая рук, — молвил отец Серафим и отчётливо понял, что явно перегнул палку. — Периодически. Ты же понимаешь, что у нас не монастырь. Чтобы с утра и до вечера. К тому же у нас семьи, хозяйства. За тебя работать никто не будет. Ему, может быть, делать нечего, а нам…
— Ну, так и надо сказать, мол, извини, любезный. Чеши дальше, — Парамон был прямолинеен и прост.
— Нет, Парамоша, — вздохнул отец Серафим, — тут нужен дипломатический подход.
И он повертел в воздухе рукою.
— Могут ведь сказать: вот, несчастного слепого выкинули. И как мы будем выглядеть? Хорошо ли?
— А может, позвонить благочинному? — загорелся идеей Парамон. — Так и так. Что нам делать? Пусть решает.
— Голова ты, Парамоша, — отец Серафим обрадовался хорошей идее. — Только позвоним мы не благочинному, которого только поставили и которого мы совсем не знаем, а нашему дорогому архиерею, зря, что ли, ваше Высокопреосвященство — наш старый знакомый. Можно попросить его случайно заехать. Точно! Всё, побежал звонить!
Через десять минут довольный отец Серафим шепнул на ухо дьякону короткое слово:
— Ждём!

В это самое время баба Клава принесла незнакомцу кастрюлю, завёрнутую в одеяло, и не терпящим возражения голосом заявила:
— Так. Перерыв. Горячие пирожки с мясом, только из печи! Бог немножечко подождёт. Славить Бога, думая о пустом желудке, — фарисейство!
И она радостно дважды повторила последнее слово.

Двухсотый Land Cruiser лихо заехал на территорию храма и резко остановился прямо перед входом в церковь.
— Кого это нелёгкая принесла, — произнесла баба Клава, удивлённо смотря в окно. — Ещё бы в алтарь въехал, паразит!
— Тойота Лэнд Крузер, 200-я серия, рестайлинг два, — благоговейно отчеканил подошедший диакон Парамон. — Хороша! Комплектация «Экскалибур». Лимонов на десять потянет.
— Цыц! — прикрикнул на него отец Серафим, внезапно оказавшийся рядом. — Это не нашего ума дела. Это же сам владыка Василий к нам пожаловал! Быстро всем на выход, морду лица вниз и больше счастья в глазах, неверные! Сам правящий архиерей пожаловал, а они задницу, прости Господи, оторвать никак не могут! Отец диакон, давай, организуй народ!

Они всей толпой высыпали наружу. В это время охранник и секретарь владыки дружно извлекали архиерейское тело с заднего сиденья.
— Хороша колесница по нашим ямам и канавам, — охал правящий архиерей, — а вот вылезать — одно мучение: высоко и неудобно. Токмо с посторонней помощью и максимум пару раз в день, иначе радикулит обеспечен.
Он с удовольствием пару раз разогнулся, вставая на землю.
— Так, давай-ка главу поменяем.
Секретарь с грацией фокусника одним движением снял с его головы чёрную скуфью с вышитым небольшим крестиком и одел чёрный клобук с выпуклым серебряным крестом, грозно сверкнувшим на солнце. Владыка был грузным мужчиной с окладистой седой бородой, одетым в чёрный подрясник и фиолетовую рясу с тремя поперечными бело-красными полосами и двумя крестами на груди. Увидев выходящих встречающих, он мигом преобразился в задумчивого, мудрого старца, которого и тревожить-то по пустякам было совестно. Человек мыслями в горнем, а тут ты со свиным рылом. Эта отточенная до автоматизма маска позволяла порядком прорежать толпы жаждущей паствы и беречь силы, которых с каждым днём становилось всё меньше. Владыка с нежностью вспоминал времена, когда он был помощником режиссёра в той, прошлой жизни. Он был уверен, что вовремя поменял один театр на другой, и не факт, что теперешние окружающие были худшими артистами, чем те. Иной раз так и подмывало вспомнить станиславское «Не верю!» и надрать очередному просителю уши. Впрочем, пушкинское «учитесь властвовать собою» вспоминалось не реже. Да и кто говорил, что в церкви будет совсем иначе, чем в миру? Владыка понимал это. Он был умён, в меру набожен и верил в чудеса в строго отведённых им рамках. К концу жизни он был твёрдо уверен, что чертей давно пора отменить, ибо люди выполняют их работу не то что не хуже, а значительно лучше и совершенно бескорыстно, безо всяких раздумий и понуканий. Так что он гонял чертей — тех и этих, отвечал в силу своих возможностей за благостояние Святых Божиих Церквей и соединение всех грешных в объятиях Христа.

— Ваше Высокопреосвященство! Как же мы рады! Так внезапно! Вот уж воистину нежданная радость! — залебезил отец Серафим. — Отец вы наш родной, как и нашли-то время на нас, грешных!
— Ладно, ладно! — махнул рукой владыка, осеняя перстом церковь и её обитателей и подставляя для лобзания руку. — Я, так сказать, неофициально. Вроде гоголевского ревизора, на пять минут. Проезжал мимо, дай, думаю, загляну к вам по старой памяти, а то небось про меня и забыли.
— Что вы, что вы! — почти натурально обиделся отец Серафим. — Каждый день поминаем в молитвах и так. Отец вы наш и радетель.
— Ну, ладно, — скупо улыбнулся владыка Василий, показывая, что устал от всех этих реверансов. — Пойдём, уединимся на два слова. Нет ли у тебя какой-нибудь минералочки, а то жарко сегодня.
— Совершенно случайно есть. Любимая ваша San Pellegrino, — отец Серафим весь светился, полностью оправдывая своё имя.
— В стекле?
— В стекле, владыко!
— Это хорошо, — дальнейший их диалог был не слышен остальным ввиду закрытия за ними толстой дубовой двери.

— Ну, что тут у тебя случилось? — владыка Василий вытер платком вспотевшую под клобуком лысину. — Как выпьешь холодной воды, так и потеешь. Налей ещё. Жарко этим летом. Хоть в трусах бегай.
— Как я вам по телефону уже докладывал, — осторожно начал отец Серафим, — несколько дней назад появился у нашей церкви человек.
— Нищий? — перебил владыка.
— Так в том-то и загвоздка, что вроде нет. — Отец Серафим почесал затылок. — От денег вроде отказывается. Ну, пока. Паспорт есть. Наши проверяли. И с пропиской. С собою рюкзак с маленькой палаткой. Ну, и там смена белья и всё.
— Ты говорил, он слепой.
— Ну, похоже на то. — Неуверенно ответил отец Серафим. — Палочка есть. Ходит неуверенно. Зрачки огромные, чёрные во весь глаз. Страсть, да и только. Говорят, видит, но очень плохо. Силуэты. Свет и тень. Ну, я же, владыка, не офтальмолог.
— И… — с нажимом спросил архиерей. — В чём проблема?
— Читает Псалтырь, — угрюмо вздохнул отец Серафим.
— Ну, ты же сказал, что не видит, — начал раздражаться владыка Василий.
— Ну, он по памяти его читает. Стоит и читает. С утра и до вечера.
— Хо-хо, — почему-то развеселился владыка. — Так у тебя в храме неусыпаемая Псалтырь появилась. И как? Без ошибок, на церковно-славянском?
— Без ошибок, — хмыкнул отец Серафим. — Без запинок и пауз. Мне бы так. И с каким-то особым выражением. Аж до костей пробирает.
И он почему-то перекрестился. Они задумчиво помолчали.
— В церкви читает и мешает службе? — вопросительно произнёс владыка.
— Нет-нет, — замахал руками отец Серафим. — Читает на паперти или вообще за оградою, когда церковь закрываем. Стоит лицом к храму и читает с закрытыми глазами. На службу в храм даже приглашали. Не идёт. Говорит: не достоин. Слишком много грехов. Вот.
Они опять замолчали.
— Что делать-то, Владыко? — как-то жалобно, почти со слезами, проскулил отец Серафим. — Что делать?

Владыка Василий глубоко задумался. Вот оно, бремя ответственности, когда это напрямую тебя не касается. Решай за других! В принципе, батюшка прав. Не хочешь, чтобы у тебя болела голова, — вызывай начальство. Пусть болит у него, да и если что, прилетит в меньшей дозе, а может, и минет тебя чаша сия. Он почему-то вспомнил Понтия Пилата. В чём-то тот был прав, всеми силами пытаясь не влезать в эти еврейские разборки. Правда, не получилось, но попытка не вляпаться в тебя не касающееся заслуживает всяческого уважения.
— Ладно, — что-то для себя решил он. — Давай посмотрим на твоё чудо.
И он грузно встал.
— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Давай смотреть твоего раба божьего. Его, кстати, как зовут?
Отец Серафим смущённо пожал плечами.
— Псаломщик, — улыбнулся владыка. — Пошли, давай, показывай.

Они вышли из церкви.
— Вот он, — отец Серафим указал на худой силуэт справа на паперти и спрятался за владыку.
— Вы все со своей братией исчезните на пять минут. Дайте нам спокойно поговорить. Без свидетелей. — Владыка хмыкнул. — Заодно Псалтырь послушаю. Хорошее чтение Псалтыри — это не про кружок выразительного чтения, а про душу.

Он подошёл к высокому, худому и сгорбленному человеку. На нём была рабочая куртка серо-мышиного цвета, в разрезе которой была видна тельняшка, линялые джинсы были почти белого цвета, разбитые ботинки явно познали многие километры дальних дорог. Рядом с ним стоял брезентовый рюкзак с отшлифованной длинной палкой.
— Яко гнев в ярости Его и живот в воли Его: вечер водворится плач, и заутра радость, — услышал владыка.
— «Ибо на мгновение гнев Его, на всю жизнь благоволение Его: вечером водворяется плач, а наутро радость». Псалом 29, стих 6, — ответил он чтецу. — Когда-то я начинал псаломщиком, и 29-й псалом был моим любимым. После него я летел как на крыльях, и Бог был совсем близко. Где эти годы, скажи мне?
— Годы здесь ни при чём. Просто мы то приближаемся, то отдаляемся от Него, — стоящий повернулся на звук его голоса. — Впрочем, это наш выбор, а не Его.
— Ну, а ты сам как, близко от Него? — владыка Василий улыбнулся. — Люди говорят, Псалтырь с утра до вечера читаешь.
— Одно чтение разве может приблизить к Богу? По делам нашим судимы будем. Ему наш дешёвый елей не нужен. Это нам подпорки и указатели пути. — Он вздохнул. — А касательно меня, то крайний я с конца и топчусь на месте. Когда мог изменить, не особо и хотел, а сейчас уже поздно. Что может слепой? Вот и читаю Псалтырь, может, услышит и по милосердию своему не отринет.
Он замолчал.
— Как звать тебя? — голос владыки дрогнул.
— Алексий, человек божий.
— Возьми, раб Божий Алексий, немножко денег. Есть-то надо, — и владыка протянул ему пять тысяч, не зная, куда их деть. Шапки рядом с ним не было, а карманы на куртке как будто специально были оторваны.
— Нет, — замотал тот головой. — «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом Божиим». Денег не надо. Что я, слепой, с ними буду делать? Кормят добрые люди. Ещё остаётся, птицам раздаю.
Он попытался отвести руку владыки и внезапно замер, ощутив чётки на его руке и рукав мантии. Упал на колени прямо в неглубокую лужицу перед ним.
— Простите, владыка! Не увидел, не понял, дурак! Благословите!
Ошарашенный архиепископ благословил его пятёркой в руке, дал поцеловать руку и начал поднимать:
— Давай-ка, вставай! Ни к чему нам эти водные процедуры!
Так состоялось их знакомство.

Через десять минут владыка вновь сидел с отцом Серафимом и пил холодную минералку. Дежавю, однако, мелькнуло у него в голове. И что же делать?
— И как он? — спросил осторожно отец Серафим, пытливо посматривая на владыку Василия. — В себе?
— Что значит «в себе»? — не понял владыка.
— Ну, я вам ещё не сказал, что он периодически уходит в себя и никого не видит, не слышит, только читает Псалтырь, потом отпускает, и можно общаться. — Отец Серафим неловко развёл руками. — И с чем это связано, неизвестно. Так вот.
Владыка Василий задумчиво пил минералку.
— Ну, отец Серафим, давай рассуждать. Человек с паспортом, не бомж, адекватный. Ни на кого не бросается, служению не мешает. Не попрошайка. Стоит на паперти или вообще за оградой и читает Псалтырь. Так?
— Так, — кисло ответил отец Серафим, уже понимая, куда клонит владыка.
— Народ обращает на него внимание?
— Да, даже из других деревень на службу приезжают. Достопримечательностью местной, так глядишь, станет.
— Вот, — владыка довольно улыбнулся. — У тебя же храм пустой. Скоро никого, кроме вас, на литургии не будет. А тут оживает приход. Разве это плохо?
Владыка задумался, что-то прикидывая про себя.
— В общем так! Убогого пока не трогать, пусть себе Псалтырь читает. Кормите, чтобы возле храма Божьего не голодал. Ну, а сам уйдёт — значит, так и быть по сему, — он пытливо посмотрел на батюшку. — Баба с возу — кобыле легче. А так, кто знает, может, это Божье знамение. Мы сего не ведаем. Неисповедимы пути Господни!
И он вдумчиво перекрестился на образ в углу.

Прощались недолго. Охранник с секретарём вновь водрузили охающего владыку на заднее сиденье. В багажник засунули плоды трудов садово-огородных. Получили благословение, и джип радостно стартанул домой. Владыка из окна узрел покидаемую церковь, человека божия Алексия на её паперти и дал себе слово приехать сюда через неделю.

После отъезда архиепископа в маленькой трапезной храма состоялось своё тайное вечере, посвящённое результатам посещения владыки. Сюда же пригласили и самых активных прихожан: бабу Юлю, умевшую найти деньги на церковь даже у тех, у кого они физически кончились, и Игната Павловича, владельца местного свинозавода с тремя магазинами, спонсора, мецената и бывшего бандита (которые бывшими, как и сотрудники органов, не бывают). Долго судили, рядили. Отец Серафим всё охал, кончилась, мол, спокойная жизнь, суета, маета и никакого прибытка. И подытожил:
— В общем, никого не трогать, а уйдёт сам, так туда ему и дорога!
И он выразительно посмотрел на Игната Павловича. Тот махнул головой — понял, не дурак. И все стали расходиться по домам.

Этим же вечером Игнат Павлович позвонил своему знакомому Катку, который крышевал местный автосервис с тремя бензоколонками. Каток сначала категорически отказался, сказав, что сейчас мокрыми делами не занимается, тем более всяких сирых и убогих, но узнав, что требуется просто перевезти и оставить одного человека от одной церкви к другой, нехотя, но согласился. Повспоминав ещё о былых временах, они договорились бухнуть в ближайшее время и расстались до созвона после выполнения задания.

Ранним утром перед храмом остановился большой джип, из которого вылезли трое. Каток — крепкий грузный мужчина в возрасте с повадками бывшего борца, в чёрной футболке и джинсах с толстой золотой цепью на шее а-ля 80-е. Ему все твердили, что такой прикид давно не в моде, на что он отвечал кратко и ёмко: «Насрать». Его помощники были в два с лишним раза моложе, одеты по моде и в разношёрстных наколках. Самый молодой подбежал к стоящему незнакомцу и вытащил из кармана выкидной нож.
— Ну что, убогий, приготовил памперсы? — и он громко заржал. Тот вздрогнул, услышав щелчок высвобождаемого лезвия ножа, но спокойно произнёс:
— Убери игрушку, порежешься!
— Ах ты, сука, — начал бандит, но оступился на мокрой траве и упал.
— Слушай, придурок, — раздался голос Катка, — убери нож и иди в машину, а то ведь и правда порежешься. — Он молча подошёл к стоящему человеку, быстро провёл перед его лицом рукой. — Слепой, — произнёс он.
— Не совсем, — ответил тот, — вижу яркий свет и тени.
— И чего здесь делаешь? — Каток внимательно посмотрел на него. — Люди жалуются.
— Читаю Псалтырь, — он замолчал. — А чего эти люди мне ничего не сказали? Я ведь никого напрягать не хочу. Сразу бы и ушёл.
— Ну, вот и славно, — Каток довольно улыбнулся. — Не люблю рукоприкладство. Сломанные носы и руки-ноги. Тогда собираемся и поедем в другое место.
— Куда?
— К другой церкви. Тридцать километров отсюда. Там другая епархия. Ты, я смотрю, как переходящее знамя. В общем, собирайся, и поедем — с комфортом и под музыку.
Незнакомец поднял свой рюкзак и палку.
— Поехали!
— Это всё? — Каток был удивлён. — Ты прямо как Цицерон, всё своё ношу с собой.
— А что за чувак? — заинтересовался обладатель ножа. — Из блатных или так?
— Или так, — вздохнул Каток. — Сажай пассажира и не хлопай дверьми, они и так хорошо закрываются.

Все уселись.
— В Панкратово? — уточнил водитель.
— Да, — ответил Каток. — Прямо к церкви.
Через десять минут джип вынырнул с просёлочной дороги на асфальт и, ускоряясь, помчался по шоссе. В машине было тихо, только сидящий на заднем сиденье незнакомец что-то вполголоса шептал.
— Чего он бубнит? — спросил молодой у Катка.
— Читает Псалтырь. Это такая книжка у христиан. Ты вообще в церковь когда-нибудь ходил? — и Каток возмущённо покрутил головой. — Нельзя же быть таким дебилом! Когда же ты наконец поумнеешь?!
— Иншалла фардо! — вдруг отчётливо произнёс незнакомец и вопросительно добавил: — Аб-а хурдан коджа?
Каток с вытаращенными глазами уставился на незнакомца.
— Что он сказал? — заволновался молодой, увидев изумлённое лицо Катка.
— Что никогда не поумнеешь и ещё просит воды… Это фарси, ребята. А это легендарный Псаломщик, спасший моего кореша в Афгане.
Каток взволнованно сглотнул слюну.
— Как я не догадался! Псаломщик был легендой в Афгане. Стрелок-разведчик, переодевавшийся в пуштуна и уходивший в горы на две-три недели. Разведка путей караванов, засады, охота за главарями моджахедов. Но его всё-таки взяли в плен. Двоих его ребят замучили у него на глазах. «Красный тюльпан» — слыхал про такое?
Увидев отрицательный кивок, Каток продолжил:
— Сначала пленного накачивали наркотиками до бессознательного состояния. Потом подвешивали за руки и надрезали кожу, заворачивая её вверх. Болевой шок доводил его до сумасшествия, а после окончания действия наркотиков следовала медленная мучительная смерть.
Он чудом сумел сбежать, вырезав всю охрану, но сошёл с ума. До армии он служил где-то в церкви алтарником, вот и читал Псалтырь с утра до вечера. Хотели засунуть в психушку, но ребята не дали. Перевели на кухню, думали, может, всё же пройдёт, но…
Каток замолчал.
— Ну, а дальше?
— Дальше — наш взвод зашёл в один кишлак и застрял там на пару дней. Решили поесть и помыться. Ну, моджахедам добрые люди сразу доложили. Две трети вырезали уже ночью, а оставшиеся заняли круговую оборону в центре села. И отстреливались почти до вечера. Из сорока восьми человек остались трое. Уже и не стреляют, и духи лезть не хотят, уж больно потери большие. Тут смотрят — въезжает старая полуторка, откуда такой раритет, с красными полосками кумача на бортах. За рулём один солдат, и по виду совсем невменяемый. В штанах и майке. Подъехал, развернулся, сдал задом, вылез, открыл борт и стал трупы в кузов укладывать. Оружие в сторону откидывает, даже какой-то пулемёт с лентами выкинул. Потом залез в кабину и потихоньку обратно поехал. Остановился возле ямы, где несколько погибших афганских детей от взрыва лежали. Отнёс их на обочину по одному и брезентом из машины накрыл. В это время парочка духов с автоматами нарисовалась. А он их как и не видит. Ходит, трупы детей переносит и что-то бормочет. Духи подошли к машине, залезли в кузов, дали очередь по трупам. Связались по рации со своими, что, мол, с этим поехавшим делать. Оружия у него нет, в кузове и правда трупы. Может, пристрелить его? Ладно, им отвечают, пусть увозит своих, что нам с ними делать. И отпустили. Так вот под этими трупами он оставшихся живых вывез. Один из них — мой кореш и был.
Находящиеся в машине поражённо замолчали.
— Да, — уважительно произнёс шофёр. — Досталось мужику. Кремень.
— Да. А сейчас ни кола, ни двора, — крякнул Каток. — Никому не нужен. Правда, Псаломщик?

Незнакомец вдруг замолчал и произнёс, глядя на Катка:
— По большому счёту, в жизни главное — найти свой путь. Ну, а с результатом — как повезёт. Это вопрос второстепенный. — И он иронично улыбнулся. — Вот не жил я хорошо, нечего и привыкать к хорошему. — Он хмыкнул. — Да и поздно уже, не смогу всех прелестей оценить. А с Богом всегда хорошо. Хорошо и спокойно. Проси, чтобы Он дал то, что действительно надо, а не всё подряд.
— Эх, мне бы побольше деньжат, — пробубнил, потягиваясь, молодой.
— Тебе бы мозгов не помешало, и побольше, — хмыкнул Каток. — Пустая голова — беда непоправимая!
— Ребята, приехали, — отозвался шофёр, съезжая с шоссе на грунтовую дорогу. — Вон церковь.
Машина остановилась.

Каток повернулся к Псаломщику:
— Слушай, Псаломщик. Я отвезу тебя куда скажешь. Ты только скажи. А хочешь, живи у меня. Места хватит, кусок хлеба найдём. Кореша уже нет. Жизнь наша бандитская не всегда сахар. А его должок — на мне. Говори, не молчи!
— Что ты можешь дать человеку, у которого всё есть? — Псаломщик улыбнулся. — А долги… Ты этим ребятам хорошую жизнь должен, а не всё это. Исправляйся… Ну, всё, вылезаем, ребята.

Они вылезли из машины. Каток решительно открыл массивную дверь и вошёл в церковь. Ребята подтянулись за ним. Навстречу им вышел молодой священник с работником.
— Батюшка, мы вам блаженного привезли, — напористо начал Каток. — Псалтырь наизусть читает.
Священник с работником переглянулись и потупили взгляды.
— Что такое? — рыкнул Каток. — Я ведь не посмотрю, что церковь. Всех заровняю!
Оказалось, что Псаломщик уже был у них, и это они потихоньку отвезли его к ним. Взбешённый Каток с ребятами выбежали на улицу. Ни в машине, ни возле неё Псаломщика не было. Стоявшая рядом бабуля заявила, что худого и высокого забрала какая-то большая машина, а какого цвета — она не знает. Видит плохо, да и дальтонизм у неё. Погоня по горячим следам ничего не дала, через полтора километра был перекрёсток, а там — как в сказке: три пути — налево пойдёшь…
Телефонный звонок Игната Павловича привёл Катка просто в бешенство. Тот узнал о себе много нового, а в конце Каток посоветовал ему вычеркнуть его из телефонной книги и снять крест.

А в это время Псаломщик уже подходил к новой церкви. Подвезшие его люди были приятны и милы. Новая церковь встретила запахом ладана и колокольным звоном. Мерно сверкала лампада у иконы Божьей Матери. Губы сами произнесли молитву преподобного Феоктиста:

Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице,
Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице!
Зриши мою беду, зриши мою скорбь; помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна!
Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя Предстательницы, ни благия Утешительницы, токмо Тебе, о Богомати!
Яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков.

А в это же время у иконы Божьей Матери стояла баба Клава.
— Спаси и сохрани, Матерь Божия, Алексия, Божьего человека. Защити от напастей и будь рядом.
И она тихо всплакнула, вытирая слёзы стареньким платком.
— Бог не оставит. Ни его, ни нас.
И она отправилась к себе за прилавок, где лежал её старенький затёртый Псалтырь.

Москва, 23 июля 2026 г.