Каляев и ежи

КАЛЯЕВ И ЕЖИ



1.


Каляев сидел на коммунальной кухне за своим колченогим, крытым липкой клеенкой столом и стучал по клавиатуре ноутбука.

С видом всемирно известного пианиста.

Бацал, чебучил, лабал, отжигал.

Виртуозно. Элегантно. Безмятежно. Конгруэнтно.

Глаголы: летать, танцевать, пылать и фонтанировать даже не хочется доставать с полки. Где они хранятся, как пирожки с повидлом, приз победителю.

Щедрой судьбой состряпанные.


О чем писал он?

Ни о чем, обо всем.

О жизни и смерти (верьте-не верьте).


Почему?

А потому что так хотел.

Армянское радио (стар. советск.) спрашивают: почему аист стоит на одной ноге?

Армянское радио отвечает: потому что он так хочет.

Каляев и был таким аистом поднебесным, зависшим над бездной.

Высоко над всем миром стоящий в своем гнезде.

Но на одной ноге.


Зачем писал?

Дабы слиться в экстазе со всем миром.

Постичь непостижимое.

Объять необъятное.


Все сущее увековечить.

Безличное вочеловечить.

Несбывшееся воплотить.


И то, что мир не замечал его писаний, как, впрочем, и его самого, решающего значения не имело.

Ни лайчат-зайчат, ни колокольчиков-счастья укольчиков у него в блоге почти что и не водилось.

Блогер-блохер.

Для миллионщиков рейтинга - блоха.

Ха-ха-ха-ха-ха!(в непревзойденом исполнении Федора Шаляпина).


Кнопку ГМЛ - где мой лайк - на каляевском ноутбуке надо было бы заменить на кнопку ВВП - всем ваще пофиг.

Эту бы жали.

И тем самым хоть чуть-чуть Каляева б удорожали.


От безумств его бы удержали.


Да, подписчиков хвост - не на тысячу верст.

Все сплошь литературо-центристы.

Тайные строкулисты, грамофончики графомании.

И мертвые классики - целый погост.

Случайно уцелевшие культурологи истовые, сокращенные хейтерами до классической аббревиатуры - СУКИ.


Кликаю.

Вселенную окликаю.

Родное Отечество,

Вечное человечество,

А также отдельного смертного Кая.


Все люди смертны, Кай - человек, следовательно, смертен он.



2.


Каляев был мизантроп.

И даже - мы-за-труп.

Завернитесь вы уже, люди, в белую простыню и ползите в сторону кладбища.


А зачем им жить, всем этим людишкам-то?

Человечество - провальный проект.

На месте Бога, коли он есть, я бы его закрыл.

Жалкий род.

Сумасбрдный сброд.

Не оправдали мы, дети божьи, возложенных на нас великих надежд.

Не заслужили бессмертия.


И я лично - каялся Каляев - провалил вселенскую миссию.

Ниасилил.

Слив защитан.

Низачет.


Аз многогрешный.

Житие мое!

Коррикулум вита, у разбитого корыта.

Паки, паки.

Висят баки, как хвост у собаки.

Собачья жизнь, сказать по совести.

Нет печальней повести.


Он витийствовал.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

И половицами с утра
Потрескивает конура.
 
Не царь, не раб,
Не бог, не червь.

Быть может, пес,
Да только чей?

В цепочке тридцать три звена,
И с пуговки свисает хлястик -
А знал получше времена -
Как трепаный несчастный хвостик.

Мне в час, когда выходит тать,
Младенчики боятся буки,
Нырнуть бы с головой в тетрадь
И ставить синенькие буквы.

Ах незабудки, незабудки,
Внутри щелястой песьей будки!

Но, как известно - собака лает, а караван идет.

Мир, проходя мимо, не удостоивал заметить все усилия Калякина привлечь к себе внимание.


Ища счастие, вышеназванный мучался отчаянно.

Очевидно было, что обретается счастье на проторенных дорогах.

Куда все люди, туда и я.

Все побежали, и я побежал.

Мне что, больше всех надо?

Мне чтоб не хуже, чем у людей.

Полированная стенка, ковер на стене и хрустальная люстра.

Или что там сегодня по списку.

Всё - понты. С понтами мы на ты.

Главное - не отставать от Ивановых из третьего подъезда.

Не супер, но океюшки.


Ты, видите ли, не такой, как другие.

Эксклюзивный.

Из ряда вон.

Уникальное торговое предложение.

Маст хэв.


Чо выделываться?

Нужно быть обыкновенным, обыкновеннейшим.

Простым парнем.

Звезд с небес не хватающим.

Посредственностью, живущей по средствам.

Примитивом.

Быдлом вульгарис.


И свой глоток меда, в небесных закромах запасенного на всех ему подобных, получить.

То, что большинство считает за щасте, к чему рвется, выскакивая из штанов, то оно самое и есть.


Он размышлял.

Чаша счастья.

Час твоего в нем участья.

Святого его причастья.

Что случается нечасто.


Как твое имя, счастия вымя?


Году эдак в 1812-м в России выразились бы - шарман (бьен тре бьен, уник, перфе жоли).

В 1825-м - майский день, именины сердца.

В бель эпок - долче вита, свит лав, мон аморе.

После февраля - жись на ять! (и на том стоять).

В первую мировую войну - во страх врагу.

После Октября - точка и ша.

В Отечественную - победа будет за нами!

При сталинщине - железно!

При хрущевщине - вперед к коммунизму!

В застой - туши свет (пиши письма, сымай декорации, сливай воду).


Ну а потом, что же.

Оно самое.

Приснопамятное:

Круто (не в смысле вареных яиц или подъема на гору).

Клево (не в смысле рыбалки).

Кавайно (не в смысле коварно).

Вот почему, объясните, из этих трех К уцелело "круто"? Со всеми шуточками насчет яиц в кипяятке.


Девяностые:

Ачуметь

Зашибись.

Шикардос.


Нулевые:

Эппл (хавай, пипл!)

Лакшери (лук, шери!)

Навроде? Мавроди, да.


Десятые:

Брендо-тренд.

Супер-пупер.

Люкс,топ,смарт.


Двадцатые:

Хайп.

Вайб.

Тик-ток-тайп.


Какого же рожна тебе-то надо?

Ничего из вышеперечисленого.

Всё чушь и чума.


Кого-то рядом хочется.

Живого существа.

Чтоб шуршало оно и пищало.

Возилось и копошилось.

Смеялось и рыдало.

Билось и боролось.

Сияло и рвалось.

Осуществляя себя.


Хочется кого-то онлайн.

Чтоб можно было рукой его тронуть.

Голосок его услышать.

Запах его вдохнуть.


Чтоб оно у тебя было.

И чтобы у него был - ты.



3.


За неимением человека (не нашел такового, как Диоген с фонарем) Каляев совокуплялся с пластмассовой Клавой.

Ласкал смело, пытал умело.


Убей меня нежно!


Кабы и текст его был таким же убийцей.

Но ежели полюбить Каляева, хоть за что-нибудь, и возможно было бы, то убить - просто не за что.

А тот, кого не за что убить, и не значит для мира ничего.

Не представляет собою ценности.


Ключевое слово - если (ежели).

Ежели достучался бы он до барабанной дроби избранников.

Домчался бы, весь в пене, до Кассиопеи.

Объял необъятное (речь не о толстушке).

Несбывшееся сбыл (не о прибыли речь).

Задрожала бы перед ним, и прогнулась, и сдалась на милость победителю - магия русского слова.

Черная, белая, золотая.

Увы...

Таланта, что ль, не хватает?

Талант-то есть, да тебе он не в честь.

Нет у тебя, Калякин читателя.

А читатель литературе поважнее, чем писатель.

Без него все тобой написанное - лишь бумажки в стол.

Факт твоей личной биографии, и только.

Без него ты бос (но не босс) и гол (но не забитый гол).

Эха у тебя нет, которое все преображает.

Другими эхо сие приручилось, кругом их, избранников, заручилось, ореолом их озарило, милостями одарило, а тебе - не далось.

И тут хоть взорвись.

Сие не от нас зависит.

Судьбы веление.

Фарт литературный -
Фортеля Фортуны.

Не высидишь задом,
С надсадом и адом.

Одному - пот,
А другому - джек-пот.


Тарара - бумбия, сижу на тумбе я.

Труд, честность - сказки для бабья.


Не помогут ни деньги (разве что,временно), ни прокачанный, как мускулы у мачо, менеджмент.

Только любви музыкальный момент.


Мелодия мира,

Звучащая лира,

Гармония мифа.


Аплолон-Мусагет,

Конь крылатый, Пегас

И ключа Ипокрены бессменная нимфа.


Всей поэзии братия, примите в объятия!


Он прислушивался к жизни, ждал ответа на свой весенний призыв.

Молчание.


И бросал писать, и не мог бросить.

Как другие не могут бросить пить.

Не в силах его это было.

Легче самого себя отбросить.


Выбора нет.

Стало быть - только Клава.

Наилучшая из Клав.

Вечная лав.


Лавы вал (палиндромон).

Дрим он!


Поцелуй тети Клавы.

Он же коктейль Слеза Комсомолки.


Дуновение славы.

Возьми пирожок с полки!


Кланя!

Клавдия!

Клавочка!

Клайв!


Ты и вайф моя.

И лайф.


Он целовал ее.


И клавиатура, жена-жизнь, улыбалась ему квадратными своими, щелястыми зубами.



4.


Меж тем, в людЯх недостатка никакого не было.


По вечерам с пятницы на субботу вместе с Каляевым на кухне сидели за пивом его соседи по квартире.

Полу-коммунальной - так как все восемь комнат ее были переделаны (передернуты с предоплатой, переплюнуты с переплатой)в отдельное жилье.

Жулье! И ремонтники, и заказчики, и власти.

Санузел (бывший тараканник) - прикинулся СПА-центром, а кухня, вот эта самая (бывший крысятник) - салоном.

Как в лучших домах Конотопа и Кыржополя.

Пардон, ПОрижа и ЛондОна.


Комси комса. Разуй глаза.

Полная Икея, тридцать три окея.

Пуркуа па. В ах*е толпа.

Авессалом, Авессалом! Ау, салон!


Тараканы-то вывелись, крысы вон вымелись.

А люди новые, увы, не вывелись.


Больше всего подходит коммуналке: а ля гер ком а ля гер.

Короче, в полу-салоне за полу-кухонными столами(липкая клеенка к ним навсегда приклеилась) сидели полу-соседи.

Не на голом полу, не переживайте - один на пухлом пуфике мадам Помпадур, другой на занозистом табурете Мартина Лютера, третий в вольтеровском кресле, четвертый на коне-качалке из советского детства, пятый на молитвенном коврике Матронушки Московской, шестой на татами Конфуция.

Такая их функция.

Каляев так и вовсе - на троне Александра Македонского. Спертом из запасников ТЮЗа (с воздухом спертым).

Классический состав  - анфан терибль, недотрога-идеалистка, роковая красавица, альфа-бандит, злой тролль, проститутка, непризнанный гений.

Каждый - не мамой рожденный, а выдуманный самим собой.

Видеороли в видеороликах.

Полу-люди, так как всегда наполовину тут, а наполовину там

В мире ином, и лучшем ли?

Живы наполовину, и наполовину - лживы.

Мнимые мемы.


В Интернете много людей. Они приходят туда, чтобы отдохнуть от людей.

Осетеневших и осатаневших.

Невиноватая я! Спам сам пришел!

Я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ваш муж тайно посещает VPN.


Огласите весь список, пожалуйста.

1. Петруша Драницкий. Студент. Сферический, в кубе. И даже феерический. Вечный студент. Перпетуум студиозус.

Века полтора назад его предшественники изучали в своих альма-матер классическую филологию,латынь и греческий, а под партой читали Маркса. Драницкого поколение штудировало вайперинг и хайпологию, распил и откат. А под партой - инфоциганство.

Наука имеет много гитик.

2. Старик Федькин, по прозвищу Баба Яга В Тылу Врага - с виду безобидный, но подверженный внезапными приступами бешенства.

Я ныне буен, башка как  бубен.

Брутальным бесом обуян.

На вид - субтильный старикашечка, пенсионер-песочник.

Шмыгал по коммунальному коридору.

Отстой застоя.

Соплей перешибешь.

Костяная нога, хоть бульон на ней вари.

Но в бложке своем (берложке) клыками железными вонзался, вгрызался в оппонента.

Порывал его на лоскуты, урча.

Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по закоулочкам.

Опять забыл принять таблетки дед.

Рунето-людоед.


3. Карина, девушка известной профессии (она еще называла себя, по настроению, то Афродитой, то Дианой, то Авророй, то Зоренькой).

И нежно просила каждого клиента - повысьте мне социальную ответственность!

Позвякивая мелочью в кошельке.


4. Самозанятый (т.е. только собою любимым и занятый) накачанный, прокачанный, с крепким кочаном на плечах - Виктор Анисимович Ушатов.

Почему? По кочану.
 
Самим собою понятый (не за понты), принятый и не покинутый.

Покемон.

По-модному прикинутый.

Стильные ники.

Сникерсы - с крылом Самофракийской Ники,

Брендом Найк.

Ставьте лайк.


Черт его знает, бог его суди, кто он таков. 

Бандит, должно быть, а не то, фээсбэшник.

Из тех, у кого в комоде под бельем хранится заряженный пистолет, а кочан-то и полететь с плеч долой может.


5. Красавица за 80, легенда столичного мюзик-холла Милица Петровна Гольштейн.

Милолицая.

В года миновавшие увековеченная на афишах, со вспышкой блиц.

Частица черта в нас заключена подчас.

Да, я всегда была Пэпита Дьябола, Пэпита Дьябола.

Карамболина, Карамболетта, ты пылкой юности мечта.

Без женщин жить нельзя на свете, нет.

Пусть это был только сон, мне дорог он.


Дама от души пошалила,

Смерти - не спеши! - насолила,

Над землей промчавшись в полете,

К облакам вспорхнув в пируэте.

Просияв над сонною Летой

Виолеттой, Ледой, Джульеттой.


Искушенная искусством.

Им искусанная!

Но не обмелевши чувством,

Не искусственная.


Неотразимая,

Летами, зимами.


Непобедимая

И к сплетням не сводимая.


Милая Милиция.

Ах, спаси милиция!


5.

И даже время от времени входила, дыша духами и туманами, брела сомнамбулически по узкой светящейся дорожке, к своему подвесному шкафчику, что-то вынимала из него, оборачивалась и вновь исчезала за дверью - бывшая жена Каляева, Вероника.

Соседи не реагировали, привыкши  к лунатическим ее появлениям (глюки, блики из созвездия Волосы Вероники).

Не отрывая глаз, ковырялись в телефонах. Но не столь конгруэнтно, как Каляев.

Щупали, тискали, натирали чуть не до дыр свои айфаки.

Он про себя называл их мастерами мастурбации.

Переписывались они, играли, свинговали, в сущности, сами с собой.

Тет а тет.

Онлайн-промискуитет.

Не желая, видимо, давать любопытным соседушкам информацию о себе, повторяли слова, могущие обозначить что угодно.

Драницкий: Ничего!

Главное русское слово, ницшего.

Ничего - значит, без изменений. На западном фронте без перемен.

И - не стоит извинений.

Нет новостей - хорошая новость.

Упаду на колени я, попрошу обнуления.

Ничего - это не только, собственно - никак.

Но и (по нисходящей) - отлично, хорошо, нормально, так себе, более-менее, на худой конец сойдет, печально, скверно, стремно, непереносимо, мертво.

Живу мертво.

Умираю живо.


А также - не ссы, прорвемся!

Потом разберемся.


Росчерк жизни.

Ее печать.

Из чата - чать!


Ушатов: Ну!

Ну-ну!

Ну и ну!

Говорящая лягушка в цирке, дрессировщику настырному: Ну, что ну-то, что ну? Ну, ква.

Жабы, надувайте жабры.

Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю.


Давай!

Вперед!

Рожай уже!

Ну-у-у!


Да не понукай ты, не запрягал!

Чуток прилгну.

Баранки гну.

Куда ты, антилопа гну?


Карина: Ла-а-дно! (согласие).

Или - да ла-а-дно! (отказ).

Тут согласие делало отказом, как положено в мистическом языке нашем, всего лишь присоединение  "да".


Федькин (он же Палыч, как кому):

И чо?

И што?

И що?

Чиво-чиво?

Да вы чо?

А то чо?

Да я ничо.


Милый, чо, да милый, чо,
Навалился да на плечо?
А я, милая, ничо,
Я влюбился горячо.
 
Через плечо, да по лбу.

Поскорей бы чокнуться, и чтоб потом не чокнуться.

Милка чо, да милка чо,
Ты обиделась на чо?
Али люди чо сказали,
Али выдумала чо?

Милка-жись не чокала, но языком цокола.


Милица Петровна (с фиоритурами в горле): Да нет наверное.

Не да, и не нет, и не наверное.

И то, и другое, и третье.

А вместе - непостижимое.

На все случаи жизни, на все вопросы ответ: да так все как-то.

- Ну что, брат Пушкин? - Да так все как-то. Большой оригинал.


Плюс сакральное междометие УГУ.

У Палыча - УГУ, у студента - ОГО, у Ушатова - ЭГЕ.


Верю, боюсь, прошу! (не верь, не бойся, не проси).

Люблю, убью, умру! (там, где любовь,проливается кровь).

Озолочу, женюсь, в мраморе изваяю! (нимфа, туды ее в качель).


Угу, ого, эге.


А Милица, что ж - АГА. Почти - Яга.



6.


Каляеву, разведенному и бездетному, представлялось, что семеро на седалищах "салона культуры быта" - это семья.

Его семья.

Семь я.

Старушка-мама, в молодости фам фаталь.

Старик-отец, пристрастный, опасный.

Таинственный старший брат. Агент влияния. Двойной, притом, агент -  и бога, и черта.

Любимая беспутная сестра. Погибшее, но милое созданье.

И даже жена - бывшая, но настоящая. В смысле, не исчезнувшая в прошлом.


И он пытался наладить с ними контакт.

Не на манер "ВК".

Слиться в единую сущность.

В счастливое семиглавое чудище.

Он простирал к ним объятия.

Но они ускользали из ласковых рук его.

Не существущие существа.

И не взыскущие даже вещества.

Посты, перепосты, подкасты.

Пойманные в сеть, во всемирную паутину, запутавшиеся в ней и уже не имеющие шанса вырваться.


Кто все эти люди?!!

Мама!

Папа!

Брат!

Сестра!

Жена!

Друг!

Подруга!


Вы ли это?


Они существовали, но как бы всегда отсутствовали.

Не было их.

Обман зрения - все эти соседи по планете и газовой плите.

Как учат историки, пережили мы, человечество мировое оледенение.

А теперь вот настало мировое обнуление.



7.

Он (динозавр!) помнил другие времена.

Нонеча не то, что давеча.


Каляев-дитя никогда не задавал вопроса, откуда берутся дети.

Из-за ширмы, вот откуда.

В его комнате, общей с родителями, стояла ширмочка.

А в любой ширме имеется дырочка.

Не лишено шарма - сказал бы он сейчас.

Теперь уже старый молодой писатель, он помнил, как к сортиру ежеутренне выстраивался длинный хвост.

И пасть у этого хвоста имелась, и глотка.

Крики:

- Ты что там, повесился? На цепи от унитаза?

Угу. Из чувства самосохранения.


Глотохвост.

Уроборос.

Сам себе кусаю пятки, убегая без оглядки.

Вечный символ самодостаточности.


А на кухне шипели, брызгались салом сковородки шалые.

Шкварки жаркие.

Сальса сальца.

Сплетен сольцА.

И крупной солью светской злости уж пересыпан разговор.

Некто поджарый выходил на кухню в одних трусах (поклал я на мнение окружающих) и в галстуке (чтоб, не дай бог, не осудили).

Пьяной Тосей подметали пол.

Женский пол!

Бабья кровь отвеку рабья.

И старому профессору философии тут надавали всем скопом за то, что имел обыкновение слушать по радио "передаем классическую музыку".

А не строй из себя культурного уровня.

Все Риголетто у него да Травиата. Кто ж это вынесет.

ТОска - тоскА.

Мраморные полы в парадном, чугунные перила, дубовый паркет, витражи по эскизам Коровина, а также услужливого швейцара в ливрее, ловко подающего пипи-факс, а также откусывающего хвосты новорожденным таксам, Каляев не помнил (столько не живут), но ему рассказывали.

Плевали в соседский чайник (классика жанра), засыпали весь пол сахаром из сахарницы (подскользнись, сволочь!), в кастрюлю с борщом бросали дохлую мышь.

Ишь.

Отчего в воспоминаниях теперь все сахаром усыпано?
 

Как, бишь, его звали? - возвращаясь домой, сдирал  с ног и швырял об стену сапоги, будя весь дом, а однажды кинул лишь один сапог, и никто всю ночь не мог уснуть, ожидая, когда же о стенку стукнет второй.

Яшенька, морда ящиком.

Спит на коврике под лестницей.

Домой его не пускает хомяк. Хомяра-понтяра. Как вселился, сменил дверной замок, на стук высовывает бошку через цепочку, и воет диким воем, и матерится, и замахивается топором.

Шкоды, шкеты, шило в одном месте.

Шпиногрызы (если протезы зубные не на что вставить).

Чистоплотная семья, 11 детей снимет комнату.


Саша, не дерись! Дима, не шиколись! Миша, не пой! Вася, не вой! В угол, и стой!

Саша - возможно, Невский, а Дима - Менделеев, а Миша - Глинка, а Вася - Розанов.

И даже если нет - они наше всё.


Теперь детей все меньше.

И в коммунаках жалких, и в рублевских особняках на особинку.

Но чтобы явилось на свет дитя, нужно, чтоб мама и папа поняли друг друга.

Хоть ненадолго.


Кукареку петушье, в полночь, в три утра и на рассвете!

Поэма экстаза.

Первые петухи, вторые и третьи.

Как на зоне.

Шпорой петушьей тебя в зад.

Какая коммуналка хотя бы без одного петуха.

Без него народ не полный.


Эпический, на букву е, блогбастер.

На рыбьем на меху бюстгалтер.

Дегтем смазаны сапоги.

Духи Коти на золотники!


Воронья слободка.

Абырвалг.

Общежитие имени монаха Бертольда Шварца.

В третьем пенале ржал примус и целовались.

Ну, дайте же, наконец, человеку поспать!

Швондеры, вошь их дери.

Распевали и распивали.

Пропала квартира.

А где я буду харчеваться? Мне без пропитания никак нельзя!

Разруха не в клозетах, а в головах.


А все ж, тогда было лучше, - решал Каляев.

Лучше земной шарик, полный Шариковых, чем ты один, и пустота, и тишина, и шарики за ролики.

Лучше что-нибудь, чем ничто.

Небытие.

Нихел.

Нети.


Тот ужас был лучше ужаса нашего.



8.


Каляев раздваивался.


Ему подмигивало в зеркале его отражение.

Близнец в тучах.

Титулярный советник Яков Петрович Голядкин.

Прямо в рифму Каляеву.

Тень, сбежавшая от хозяина и притворившаяся им.

Тут я, и здесь тоже я.


Стучали в дверь.

Он выходил в коридор, спрашивал, кто там?

- Я, - отвечали за дверью.

И за дверью - тоже я!


Я,я,я!
Что за дикое слово!
Разве тот, за стеклом - это я?

Разве мама любила такого,
Желто-серого, полу-седого
И всезнающего, как змея?

Каляев звонил с айфона сам себе.

Набирал свой номер.

- Да! Слушаю! - отвечал на том конце его голос.


Не так страшно идти ночью по кладбищу, как чихнуть в пустом коридоре и услышать от пустоты (не из пустоты, а от самой пустоты): будь здоров!


Он всю ночь в постели разговаривал с самим собой.

И его не понимали!


Знакомый незнакомец.

Неродной родственник.

Приятель неприятный.


Тот, в зеркале, не хотел с ним вожжаться.

Я не любило я.

Дружить с собой не позволяло.

Даже просто понять его было невозможно.

А не то, чтоб познать самого себя.


Каляев сам себя не понимал ни разу.

Чего уж от других требовать.



9.


Если в детском саду (где никакого сада как раз-то и не было) Каляева дразнили:
Каляка-маляка! - то в школе дразнилка уточнилась, утончилась: Каля-маля, купи коня!

Прикалывались сверстники, судьбы вестники - прикалывали к спине его бумажку:

У кого нет коня, садись на меня!

Норовили на нем проехаться - забирались на спину, пришпоривали пятками.

- Ты никто. Конь в пальто!


Но он, вырастая, продолжал калякать, устно и письменно.

Это бяка-закаляка кусачая, я вот сам из головы ее выдумал.


У меня ячество,

А у вас мычество.

Писательство - мое отечество.

Имя и отчество.


Отличный я. От других.


Поэт и чернь.


Вот, вы хотели меня, не такого как все, прогнуть под вас, под всех, под большинство.

А я вам не дался.

Таким, как был, таким и остался.


Мимика, жест, интонация.

Это важней, чем пол, возраст и нация.


Клеймо обособленности.

Ушибенности, недолюбленности, больной совести.

Люди сразу это считывали в нем.

Отверженный. Поверженный.

Изгой. Другой.

Инакий!


Он боялся, что прозвище Каляка-маляка неизбывно.

Прибитое гвоздями к спине.

Но в институте его стали называть Юрка с Лурки (имя его было Юрий), так как он в ту пору переселился в Луркоморье.

В мнимый мир мемов.

И все луркал и луркал мор.

Луркал мир.

Истинно сказочный.


Мурлыкал, гламурное киссо:

У Лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том.
И днем, и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом.
Идет направо - песнь заводит,
Налево - сказки говорит...


Дядя, у тебя лурчанка.

Мемо-зия.


Да я так, мимо проходил.

Не кот.

Кот бы говорил.

Мнимо-крокодил.

Кусачий, однако, крокодиляка.


Потом стали называть - Юрка с дурки, так как он дважды попадал по скорой и трижды сам сдавался в психо-неврологический.

Он вызывал такси.

До-ре-ми-фа-соль-ля-си.

- Куда вам? - спрашивал таксист.

- Не-е-е-т! К удавам не хочу!

Ко всем этим резиновым трубочкам - клистирам, зондам, кишкам, ко всем этим шкурам змеиным - нет, нет и нет!


Однако, покорялся.

Жить-то надо.

Хоть жить-то не с кем.


В итоге перестал всасывать контент.

А ты сосни!


С Лурки его погнали ссаными тряпками не за излишнюю жестокость.

Наоборот, за гуманизм абстрактный и либерализм мелкобуржуазный.

За вечный бой (срач) Добра со Злом (Бобра с Ослом).


Жалел подписоту, интернет-пехоту.

А чего ее жалеть, со всеми ее жалами и кинжалами.

Зубастая копипаста.

Кусаетесь?

Баста!


Его попросили на выход, с вещами.

В Бобруйск, жывотное!

Ф топку!

Ф газенваген!


Но он не очень-то расстроился.

Ну, не тянет он теперича на толстый троллинг, а тем более на тонкий.

Исхудал и ожирел одновременно.


Но можно ведь еще - набигать и грабить корованы.

Нагибать и гробить.

И вообще, все педерасы, а я - д Артаньян.


Не удалось ежу пристроиться к ежихе по амурным делам.

И так - колко, и эдак - колко.

Уж он кувыркался.

Упал, отжался.

Даже лесенку приставлял.

Никак.

Пыхтел, пыхтел и отступился.

- А мне не очень-то и хотелось!


Ах, Лурка, Лурка,

Содранная шкурка!


Лурка изгваздалась.

Сдулась.

Дубу дала, в ящик сыграла, преставилась.

Кони двинула, коньки откинула.

Если ее как зоопарк воспринимать, то - щелкнула хвостом и околела.

Сбегемотилась. 

Ну - пропела лебединую песнь, и с вещами на выход.


Дурдом закрыт, все ушли в Интернет.

Лурка закрыта, все ушли в дурдом.


На луну.

В тишину.


Как страшно жить!

Люто, бешенно!

- А если мне вай-фай отключат?!

- Попробуй перебиться воображением.


...Там на неведомых дорожках
Верблюды пляшут в босоножках.

...Там ступа с бабою Ягой
В Плейбой зафоткалась нагой.


На сегодня Юрий Каляев, ветеран движения "Реальный виртуальный мемориал" считался лучшим переводчиком с олбанского (он же язык падонкафф, он же луркояз) на литературный русский (он же толстоевский).

На словах ты Лев Толстой, а на деле - хрен простой.

Среди немногих его достижений на избранном поприще было одно, которым он особенно гордился.

Он перевел на руслит слово камвхора.



10.


Об айфон нельзя же кончить, сколько б него не трись.

Или все ясно - вплоть до оргазма.


Ай-фак.

Шлюхо-фон.

Сам дурак.

Выйди вон.


"Кам" - камера.  Гип-гип, ура.

"Вхоре" - шлюха. Бляха-муха.

Ремнем бы ее, с бляхой.


Хора - люди по-славянски (отсюда - хоровод).

Кам в хора. Добро пожаловать в люди, камвхора. В народ. В людской хоровод.

Нам бы по-русски, и одним словом, о которое не надо язык ломать.


Ночная бабочка, черная моль, летучая мышь.

Черная бабочка с мордой мыши, вихляющаяся в воздухе, как отравленная нафталином моль.

Ведь я институтка, я дочь камергера.

Ведь я проститутка, я Катя-холера.

Вампир по вызову.

Дальнобойщица (всяко, не уборщица).

Плечевая (а не тряпка половая).

Только стихами о них!

Куртизанка, гетера, лоретка, баядера, кокотка-кокетка.

Шалашовка, подстилка, давалка, шмара, блудня, шалава, втыкалка.


Магдалина с воровской малины.

Клеопатра с погорелого театра.

Аспазия - тридцать три безобразия.


В Севильи танцует Кармен, и кто в нее бросит камень.

Нинон де Ланкло, чтобы стало тепло.

Манон Леско - пропитаться, увы, нелегко.


- Вы откуда, дама? - Я из Амстердама.

Манька Облигация, нечего лягаться.

Верка-модистка, та еще киска.

Царица Тамар, ночной кошмар.


Не то, не то.

Не подходит никто.


Где вообще-то все это - в реале?

В виртуале?

В астрале?


На соседней звезде?

В Караганде?

Сами знаете, где.


Эскортница, скоро не испортится.

Светская львица, и хоть удавиться.


Ты, мон шер, без пантолон -

Дикой страсти эталон.


Что на витрине,

То и в магазине.


В конце концов, он назвал камвхору конфоркой.

Сам не поняв, почему.

Не углубляясь в ассоциации с каким-то огнем конфорочным, который можно включить и выключить.

Однако это "конфора" прижилось.

Жило оно и в его полу-коммуналке под ником Карина (Клеопатра, Аспазия, Мессалина).

Обитало, живучее, скручивая клиентов и мучая.

Интересно, что на памяти Каляева, Карина Иванченко и Милица Гольштейн никогда меж собою ни о чем не беседовали.

Да и что они могли бы сказать друг другу?


Что все мужики сво?

Что секс - это гадость?

Что любовь - психическое заболевание?

Что - ай билив ин лав! Эбав!

Что на дорогах Отечества встречаются не только Дон Жуаны, но и Дон Кихоты.

Что секс - это радость.

Что жизнь прекрасна.

Что жизнь ужасна.

Не то страшней всего, что она ужасна, и даже не то, что она прекрасна.

А то, что ужасна и прекрасна она в один и тот же момент.



11.


Каляев шастал туда-сюда по узкому полутемному коридору, натыкался на стены и запертые двери.

Расшибался до синяков и ссадин.

Ругался хриплым шепотом, потом полушепотом, потом уже молча.

И всем своим опытом, пес на цепи.

Вы-ы-ы-ыл.

Тюрьма!


А в тюрьме сейчас ужин.

Макароны.

Ему и макароны варить для себя одного было противно.

Ек-макарек.

Опарыши, бич-пакеты, лапша быстрого реагирования.


Хотелось, чтобы жена согрела воду.

И чтоб она сгорела в аду.


В тюрьме хотя бы имеются сокамерники.

Тары-бары насчет тары.

Суета вокруг гитары.

Бля-бля-бля, три рубля.

Ты крыса, ля!


Лишь бы одному не оставаться.

Овация.


Или на нары тоже сейчас интернет провели?

В рамках гражданских свобод и прав человека.


Лечь костьми, крокодила съесть, почку продать, дочку в бордель сдать, но выбраться из коммуналки.

Вытащить себя за волосы из болота.

Вынырнуть, задыхаясь, тины наглотавшись.

На памяти Каляева лишь один его сосед, Трефилов, осуществил мечту жизни.

Почуяв верняк, отжав особняк.

Каляев раз встретил его на улице и спросил, ну как.

- Да никакой разницы, - отвечал он, - как куковал кукухой, так и кукую.

Вроде, люди кругом - помощники, охранники, повара, уборщицы... Все прогибаются, все под тебя ложатся.

Но ни в ком, ни в ком не встречаешь истинного сочувствия!

Понимания нет, и даже надежды на него.

Нету в жизни сочувствия и понимания,

Участия и заботы,

Души и сердца,

Нежности и преданости,

Ласки и тепла!


Милосердия и всепрощения, наконец!


Боится стоматологов и темноты.

- Ну а темноты-то почему?

- А сколько в этой темноте может быть стоматологов, стоматологов, стоматологов!

Со шприцами и щипцами.


Каляев попросил у него денег взаймы.

Трефилов развел руками.

- Не могу, любезный. Недавно заплатил тут за свет, воду и газ, и опустился на три пункта в списке Форбс.



12.


На ней лица не было.

Это нельзя было лицом назвать.

В полумраке коридора физиономия Милицы, плывущая навстречу, показалась ему  маской из содранной человеческой кожи.

В глубоких даже не морщинах, а рубцах, шрамах, незаживших язвах жизни.

Искусство, тобой я искусана.

А вместо туловища - надетый на пустоту халат.

Будто какая-то кикимора его жевала-жевала, да выплюнула.

- Милиция Петровна! Вы ли это, Карамбулина-Карамбулетта? Пылкой юности мечта! Погладились бы утюжком-то!

Сейчас из каждого утюжка фэйс-лифтинг рекламируется.

- Вам не нравится мое личико? Погодите минутку, я нарисую другое.

Раньше, деточка, у меня было гладкое лицо и мятая юбка. А теперь вот - наоборот.


Он стоял перед легендой первого Московского мюзик-холла.


Сияла на сцене,

Что ныне толпой обесценена.

Вилиссой, Жизелью над рампой вспорхнув,

Крылами взмахнув.

Смеясь - Туанеттой, Мюзеттой, Джульеттой,

Над вечною Летой, никем не согретой.


Искусство - болезнь.

Но все ж, продолжается песнь.


Сколько мужиков-то эта Карамболина под себя подмяла, боже ж ты мой!

Карамба!

Ему хотелось вопросить ее:

- Мама! Вы прожили долгую жизнь! Вы все уже видели. Все знаете. 

Скажите, что делать, если она не любит меня?


- Мама, а ты кого-нибудь любила?

- Мама, что такое любовь?

- Мама, а женщины правда - люди?


Вместо этого он включал Красную Шапочку:

- Бабушка, почему у тебя такие длинные когти?

- Это акрил, внучек.

- А почему у тебя такие страшные глаза?

- Анаша попалась крепкая.

Каляев взглянул в ее глаза- единственное, что уцелело на ее лице, изжеванном жизнью.

Зрачки были предательски узки.


Ах, вот в чем дело.


Анаша - смерти антраша.


Матер долороса!

Ждет (жжет)тебя передоза.


Глотай аминазин болотистых низин.

С галоперидолом - да по райским долам.


Она собрала свои последние силы.

И надела свое последнее лицо.




13.


Он сталкивался на узкой тропке и с Ушатовым.

Усатый.

Сам с усам.

Таракан-тараканище.

Тараканьи смеются усища и сияют его голенища.

Сталин-гейм.

Гитлер-лайт.


- Виктор! В чем счастье? Неужели в том, чтобы всемерно повышать уровень дофамина в крови?

Вытягивать из себя рийс из эндорфинов, прилежно, беспрерывно, как червяк - шелковую нить.

- Счастье, Каляев, в построении светлого будущего человечества! - ответствовал Ушатов.

- Это про коммунизм, что ли?

Ушатов бросал на него уничтожающий взгляд.

- Вам лишь бы сиську найти и сосать!

Совок, говорите? А я возражу - сосок!
 
Продались врагу за сто сортов сыра. В мышеловке.

Маму родную продали.

Родину-матушку!

За ящик печенья и бочку варенья

Мальчиши-плохиши.

Никаких принципов от слова совсем. У кого денег больше, тот и прав.

Предатели! Мазепа, Петлюра и Бандера.

Девятый круг ада. Иуда, Кассий и Брут.

Гореть вам в геенне огненной!


Каляев не был так прост.

Зная, что у счастья есть темная сторона.

Что оно не создает новых смыслов.

Ничего счастливому не надобно.

Ни построения бесклассового общества.

Ни покорения пространства и времени.

Ни демократических свобод, ни севрюжины с хреном.

Сидит себе тверёзый, под березой и любуется закатом.


И вообще, дозволено ли быть счастливым, когда вокруг столько горя.

Одни радости вкушать недостойно.

Когда раковый больной, всеми на свете позаброшенный, в комнатенке своей догнивает.

Когда матери не на что купить еды для детей.

Когда двадцатилетнему солдату в бою оторвало ногу.

Меж тем, как вы, в адепты позитива, оптимизации оптом, с приклеенными улыбками поете хором:

Мир меня лелеет, холит, в люльке нежности качает!

Я сам себя люблю, как бога!

Космический разум на моей стороне!

О, какое блаженство - знать, что я совершенство, знать, что я идеал!


Я выбираю себя!

Пароль эпохи.


Ушатов весь затрясся.

- Юра! Вы полагаете, что знаете о жизни что-то, чего не знаю я?

Пнул кухонный стол, сплюнул и ушел.


14.


Мимо Каляева в полутьме пробегая, Карина заливалась русалочьим смехом.

Шалила - хватала его пальчиками за носик.

За хвостик.

И однажды оторвала ему хлястик.

А нечего ему висеть на одной пуговице.

За стеной, в ее студии всегда поскрипывала кровать, что его бесило.

Он не мог себе позволить регулярную, большую но чистую любовь.

Кто ж ее не хочет?

Но смотря по какому тарифу.

Карине, по ее понятиям, был надобен для туда-сюда жизни миллион в месяц. Но удавалось выманивать у богатых, трудами непосильными, хитростью и мудростью, бодростью и твердостью, едва ли, сто баксов за час.

Туда-сюда.

В этом заключалась неизбывная трагедия ее жизни.

Рубины вам, рабыни?

Аквамарины вам, Карины и Марины?

Зореньки и Зоеньки?

Всем не хватит, заиньки.

На рынке живого товара велика конкуренция.

А ведь ничего нет у молодки кроме стремительно убывающего физического ресурса.

Акт в антракт.

Вразвес вагина.

Гонорея как ангина.

Опытные феи, юные ли фейки, сиськи и филеи, за сущие копейки.

Деньги - фэйки.


Каляев раскалялся от страсти.

Но не раскололся.

Оплатил квитанции на воду, свет и газ (три кита, на коих мир стоит), и опустился на три пункта в списке Форбс.


15.


Федькина (Палыча) в майке-алкоголичке и трусах семейных, в хлюпающих шлепанцах, встретив на маршруте, Каляев неизменно пропускал вперед.

Беса злосчастного - его все равно ведь не остановишь.

Насквозь пронзит.

Остается только вжаться в стену.

Тот несся мимо, тяжело сопя, борясь с бешенством.

Бесовством.

Выкрикивал, удаляясь в перспективе:

- Человеком надо быть, Юрий! Всегда надо человеком оставаться!


Зачем - человеком? Тебе на корм? Оголодал дед-людоед?


Каляев долго глядел ему вслед.

Человеком, значит.

А он, Каляев, писатель от бога - то пес на поводке, то аист на одной ноге, то жук в муравейнике, а то и вовсе крокодил в человейнике.

На столе стоит стакан,
А в стакане лилия.
Что ты смотришь на меня,
Морда крокодилия?

Я, конечно, не лилия долин, чего уж там говорить.

Не белоснежная лилея.

Запятнаны мои одежды.

В безгрешных, нет, не верю, поскольку грешен сам.

Ничто человеческое мне не чуждо.


Но человеком-то как раз и нельзя показаться миру.

Человека-то мир сожрет.


А не ходи со своим лицом.

Ходи с чужою рожей.

Прикинься подлецом.

Добро себе дороже.


Кто же я, кто же?

Сто одежек.

И все без застежек.


Сто иголок -

А чтоб не голым.


Расчеловечение на марше.

Сквозь кожу колючки прорастают - не подходи, больно сделаю!

Помесь ежа с ужом - два метра колючей проволоки.


Сидя за лэптопом, Калякин хихикал: надо "Дневник" переименовать в "Ежедневник".

Он так и сделал, и удивился. В дневнике хоть какая правда была, а в ежедневнике, во всех этих его сторис и рилсах - сплошь одно вранье.

Беспримесное, чистое, с пробой.

Если не наврано, то разве по ошибке, случайно.

Сыворотку правды бы.

Правда - она сама по себе и есть сыворотка, которая всех нас спасет.


Никому не верь, подписчик!

Все это жулье со жвалами только жует тебя.

Никому не надо верить, правду папенька сказал.


Запомни! Всё на свете не такое, каким кажется!


Мимикрия, мимикрия, мне с тобою - эйфория.

Носи маску (это к Илону Маску).

Чадру, паранжу, хиджаб (он не только для жаб).

Забрало носи, забрало!

Покуда тебя не забрало.

Не забрали.

Не отхиджабили.


Прокачал он много чакр.

Опустился, перекрестясь-благословясь, до самой черной тантры - в Тартар.

Порчи проперчил.

Дал в глаз сглазу.

Зыркалу в зеркале набил морду.

Кама-сутра, ежедневно, кому с утра, а кому с вечера.

Клятый ты Каляев.

Куколд без куклы.

Стал, найдя на сайте магия-плюс соответствующее заклинание (кью-ар код знай, куколд), заворачиваться в золотой кокон.

Невидим он был, этот кокон, для глаза людского.

Хоть выколи око.

Но от него отскакивали стрелы и пули.

Не ссы, прорвемся!

Враг спину показал.


Впрочем, Каляев подозревал, что на пятках у Палыча имеется по дополнительной паре глаз.

На попе - вторая физиономия (штаны всегда малость приспущены).

Выражало то лицо - чем садятся на крыльцо.

Видел он все, что за спиной, не оборачиваясь.


Мертвец - существительное одушевленное.

А труп - неодушевленное.

Меня мучает один вопрос - если ты кой-кого забанил, заблокировал, в черный список занес - то когда он будет мимо проходить, ты его увидишь, или нет?

Если Федькин Борис Палыч таки шибанет меня башкой о стену - желаю я стать не трупом, а мертвецом.

Одушевленным.

Собственным, а не нарицательным.

Не склоняемым, мужского рода, единственного числа.

В черный список навеки внесенным, но воскресающим из облака.

Всей особеностью облика.

Заново рождаюсь, перезагружаясь.

Бессмертье пришло, бессмертье.


...Только вот, никто не захочет меня презагрузить.



16.


Встречал на лунной тропе и Веронику.

Поникшую веру свою.

Незнакомцы. Друзья. Лучшие друзья. Любовники. Семья. Незнакомцы.


Я принес домой розы. Ключ не подошел.

Наша спальня. Два голоса.

Я все видел, дорогая, но соври.

Ах, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад.

Но притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно!


Я уже выпрыгнул из окна, но потом передумал.


Если человек не понимает, то как же он поймет.

Никак не поймет.


Если надо объяснять, то не надо объяснять.

Она ведь и сама себе объяснить себя не может.


Слова, слова, слова.

Лавы вал, лавы вал - любовь кольцо.


- Зачем ты это сделала?

Любой вопрос характеризует в перву очередь того, кто этот вопрос задал.

1.Люботытство.

2.Угроза.

3.Душевная боль.

4.Отчитывание.

5.Сильное чувство сожаления.

6.Недоумение.

Он склонялся у шестму пункту.


Собирай вещи и уходи, хотя она не поймет и этого.

Она порядочная сука.

Или она сука непорядочная?

Разницы вовсе нет.


Интересно, нынешние, они тоже любят?

Или только выбирают (себя).


Пятая годовщина свадьбы.

Столик на одного.


Время лечит, но когда оно вылечивает, выясняется, что за это время ушло время.


Сердцу не прикажешь.

Насильно мил не будешь.

Суженого конем не объедешь.


Зачем орел в глуши лесной?
..........................
Зачем ты воешь, ветр ночной?

Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру и орлу,
И сердцу девы - нет закона.


Только ведь Вероника - не любовь.

Это нелюбовь.



17.


Вообразил ты себе, Каляев, что нашел свой духовный путь.

По коридору, от входной двери к общей кухне.

К сакральной коммунальной кухне, где меняются сущности и свершаются судьбы.

Много налгали вы, писатели всея Руси, о вороньей слободке, разрухе в головах, крысиной войне.

Общая кухня в Питере, Москве, да хоть бы в Усть-Мухосранске, Через-Забор-Ногу-Задерищенске - часть российского менталитета.

Скрепа истинная.


На кухнях говорили друг с другом, а не каждый с собой.

Было!

Бывали дни веселые,
Я по три дня не ел.
Не то, что было нечего,
А просто не хотел!

Духовной пищею питался.

Разговорами, дольними, горными.

О погоде, о природе, о святой свободе, о Платоне и Аристотеле, да.

О работе и семье, об андерсоновском соловье.

О поэзии Серебряного века, о назначении человека.


Сияйте, Альтаир и Вега!


Коучи кухонные, ключи духовные.

Семинар по смыслам мироздания.

Реторта душ.

Тигль преображения.

Перегонный кубок бессмертия.


Ага. Эге. Угу.


Губу раскатал.

Вот тебе, кстати, со стола соседки закаточная машинка для клюквенного сока (цвета крови Пьеро - вспомни Блока перо).

Одному, в комнатенке - тишина и пустота.

Пустона и тишита.

Но с людьми-то  - все та же пустыня.

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
Но звезда с звездой не говорит.


Чао, дао!


От входной двери до кухни.

И обратно - с кухни до входной двери.

Утвержденный маршрут.

Клятый Навигатор.

Навигация на меня надвигается.


Путь твой, Каляев, твой дао кармический, на Тау Кита, космический  - на самом деле, от дивана до унитаза.

Комический.


Из вагины в могилу слалом.

Так тебе, поделом!



18.


Ну, почему, почему вы, люди, вечно поворачиваетесь ко мне спиной и уходите по коммунальнному коридору?

Вдоль.

Вдаль.

В закат.

После просто - здрассте, как из волчьей пасти.

Си ю лэйтер, алигэйтер!

Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю.


А то не замечаете, будто и нет меня вовсе.

Е**ный бан - бей в барабан.

Игнор - на расправу скор.


Может, и впрямь, не существую я.

Струйка дыма.

Горстка пепла.


...Милый мой, гениальный ты писатель, не ты ли заявлял намедни, что жизнь твоя - говно, так вот, успокойся, то было еще - повидло.

Вышеназванные Злой Старикашка, Бывшая Звезда, Тайный Агент, Проститутка, Дева-Лунатик, Завтрашний Олигарх (классический состав коммуналки) хоть иногда тебя опознавали.

Появлялся ты на экранах их радаров.

Отражался на сетчатке радужных оболочек.

Удостаивали они тебя своими ага, угу и эге.

А вот вечный студент Петруша Драницкий, зуммер, блогер, пранкер и сталкер, вообще вывел тебя в Зеро.

На тот свет прореха.


Смирись, гордый человек.

Обиду лелеять и не вздумай.

Напротив, возрадуйся - вот он, момент истины.

Слушая телефонное общение Драницкого с приятелем (вынужденно подслушивая - рядом стоят столы на кухне) Калякин впервые в жизни вообще не понял на родном языке ни слова.

Ни одного слова.

Не понял, про что это.

Бла-бла-бла, Шамбола, тум-балала.

Такая вот вокабула.

Драницкий смотрел не на него и даже не сквозь него.

А мимо.

С другой планеты смотрел.

Из другого измерения.

Куда входа и откуда выхода для Каляева не предусмотрено в принципе.

Кто ты, что ты, звать тя как - никто, ничто, и звать никак.
 

Каляев уменьшился до элементарной частицы.

Кварка, фотона, бозона.


Нейтрино - чао, бамбино


Далее материя не делится.

Просто исчезает.


До пустого места сжался он.

Белого пятна.

Оптической погрешности.

Снова у мамы в промежности.

Со всеми своими нарративами, метафорами и философемами.

И старенькими мемами.


Точка сингруэнтности.

Без права актуализации.


В Юниверсе нового поколения для таких, как Каляев, не было места.



19.


Лучше все это прекратить.

Это вот все, как оно там называется, объективная реальность.

Данная нам в наших ощущениях.

Окончательное решение вопроса: сложить всех Калякиных (много разных личностей в нем) в один мешок, да и с крыши.


А кто умрет?

Кто жил-то?


Жил-был я.

А кто это - я?


Достал с антресолей кусок картона.

Вывел на нем жирным черным фламастером:


Дорогие блогеры, хейтеры, лайкеры!

Подписота всея Руси!


Я устал!

Я ухожу.


Подумав, подписался не Калякин-Малякин, писатель словами на клавиатуре (многобукафф), а:

Ваш русский язык.


Что я! - думал он со смирением - так, отдельная личность.

Современники! Соотечественники! Братья по разуму!

Мой труп, я знаю, вас ни в чем не убедит.

Но хотелось бы гибелью своей напомнить, что от вас сегодня уходит нечто большее.

То, без чего вы жить не сможете.

То, чего у нас на сегодня вообще почти не осталось - общий язык наш драгоценный, пропуск в вечность, один для всех.

Великий, могучий, правдивый и свободный.

Вы разрываете его на куски.

На лоскуты, мильоны лоскутов - сто пятьдесят мильонов вас в мире, у каждого свой.

Свой у каждого язык, вой и зык.

Когда-то был один, но растащили по фатерам.

Вы не можете друг друга понять.

Люди! Вам скоро не на чем будет разговаривать!


...На шею привязать картонку - "Моей России".

Нет, лучше  - "Всему роду человеческому".

"Тебе лично - читатель"!


И - вниз головой.

Зык и вой.



20.


"А поминок по мне никаких не справляйте. Никому я не нужна, и никого мне не надо."

(Из завещания Милицы Петровны Гольштейн).


Умерла легенда московского мюзик-холла.

Причалила на ледяной яхте к серебряной луне.

Передоза, матер долороса.

До того три лня лежала в своей комнате на полу, без сердцебиения и дыхания.

Пока не пошел запах в коридор.

Тухлый, сладковатый.


Сколько их, бывших звезд небесных, ушло так, без поданного хрестоматийного стакана воды, без слова, кого б то ни было, на прощание.


Поклонники не понарошку?

Свою лишь знали, каждый, вы дорожку.


Сядь рядом смерть-анатом.

И пригрози фанатам.


Каляев, ведь не зверь, стучался соседке в дверь.

Она еще жива была (тяжелое за дверью дыхание).

Но не открыла.


Никому я не нужна, и никого мне не надо.



21.


В студию умершей дивы, постоявшую было запертой, внезапно заселился некий Джон Бритни Уайльд.

Да, однофамилец Оскара.

Который: не стреляйте в пианиста, он играет, как может.

Да, тезка (не тетка и не тятька) этой самой Спирс.

Которая есть страсти пир-с.


Каляев схватил его в коридоре за пуговицу в первый же вечер.

Кто есть ху?

Ну, здравствуй, Мелкобритания!

Выяснилось, что Бритни, прожив 10 лет ин Москва (ква-ква), так толком и не выучил русский язык.

Хоть и старался, высунув язык.

Вой и зык.


Великий и могучий.

Великий, потому что на нем возможно было написать великий роман.

А могучий потому, что содержание этого романа можно было передать пятью словами, запрещенными к публичному употреблению.


Глаголы русские (коими жечь бы сердца людей) англо-саксу не давались.

Дразнились и издевались.

Боялся он всех этих, из театра абсурда:

Сел в автобус, стою.

Сижу в тюрьме, хожу по камере.

Глаза разбегаются.

Двигатель полетел.

Проект накрылся (медным тазом).

Крыша едет (никто не крышует).


Россия сидела и шла.

Стояла и ехала.

Двигатели ее летели (и в космос тоже).

Проекты накрывались медным тазом (от всех бед).


Нет, не сомневался британец в крушении империи зла.

И в скорейшем окончательном решении русского вопроса.

И в то, что без него, безымянного волонтера четвертой мировой, эта миссия неосуществима.


Но все как-то откладывалось, со дня на день.

Ежечасно возникали все новые нюансы.

Отменяющие какие-либо шансы.


Руки не доходили (в других странах у людей - ноги не доходят).

Руки не доходили посмотреть!


Он шел дорогами Московии на руках.

Усыпанных пытливыми, туда-сюда бегающими глазами.

Но никак не мог дойти.

Туда, куда требовалось.

Дойдя, оказывался там, откуда начал путь.


Россия опасна.

История ее идет по кругу, это ясно.


Русскость заразна.

Вирус: ви рус!


Добравшись под вечер до кровати, Джонни спал без задних ног - у него за десять лет отросли еще и передние. 

А в пятках свербила ушедшая туда душа.

Едва дыша.


Джонни Уолкер.

Но не волк ведь.


Такой разговор Каляев готов был поддержать.

Его самого сводило с ума, например, это вот - "потому что" .


Ответ на все.

От слова - вообще, ваще, вапче.

Потому, что потому кончается на у.


Ему эта фонема казалась шаманским заклинанием:

Патамушта, патамушта, патамушта!

Вызов злого духа из преисподней.


Это бяка-закаляка кусачая.

Что ж, я сам из головы ее выдумал?


Патовая ситуация.

Граница двух миров.

Бессилие докторов.

Несовместимость цивилизаций.


Невозможность перевода.

Непереводимость возможности.

Другая погода, природа, порода.

В огне нет брода.


Брежневу не хватало безбрежности.

Горби - неспешности.

Еьцину - взвешанности.

Зеленскому - незалежности.


У ИИ нет промежности, - продолжил Каляев.


Личные границы в настоящее время охраняются суровей, чем государственные.

Джон Бритни, раскланявшись церемонно, ушел в свою студию.

Решив, что дверь надо бы запирать неукоснительно.

И что напрасно он дал мистеру Калиаефф свой номер на вацапе.

Сцапает!


От того почти сразу пришло сообщение:

Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы? И при этом визжали?

Ели ли ежи лилии? Или лилий их лишили?

Колись, еж! Али в морду хошь?


Каляев всего лишь хотел подтвердить контакт, занеся номер в оперативную память.

Но Бритни испугался.

И даже не угрозы драки - он был тренированный, экипированный боксер.

А двух лишних точек.

Не доверяй человеку, который ставит точки на Ё. Если он сумел дотянуться до этой крайне левой, самой верхней клавиши, то и до тебя дотянется.


Смартфон потребовал от него вечерних ласк.

- Очень ты мне нужен! - говорила Джоньке его девушка, Наташа.

Он понимал это как: ты мне очень нужен.

- Ты будешь сидеть у камина в своем шале! - обещал он ей.

- Не в шалЕ, а в шали,  - поправляла она с презрительной усмешкой в голосе.

Наташа! - кричал он в телефон, - Я десять лет имел желание хотеть тебя! Если ты и на этот раз откажешь, я не знаю, что я буду сделать с собой! Я или покончу в себя или наложу себе в руки!

Наташа хохотала.


Нет, никогда ему не стать русским.

Общего языка с Россией не было, нет и не может быть.


Он один и она одна.

Луна.

Тишина.


Но вдвоем они были бы еще одиноче.

Одинокее.



22.


Питомник ежей.

Вот кто мы все.

Не смотри, что маленькие и серые, уколоть каждый каждого норовит.

Приколоть.

Наколоть.

А то и заколоть ближнего насмерть, но не каждому удается такое счастье.


Ушатов: Лучше нас, лесных ежей нет на свете сторожей.

Карина: Скинь одежды поскорей, без колючек ты милей!

Федькин: Ёшь твою плешь, ежатинки жареной захотелось.

Джон Бритни: А слониха, вся дрожа, так и села на ежа.

Студент: в слове "еж" сделал четыре ошибки. В нем всего две буквы, говорите? А он написал - иошь.

Крепко заперт теремок,
На засов и на замок.

И теремок у каждого свой.


В старые времена Каляев позиционировал себя собакой на поводке.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

С ума сводила невозможность вырваться.

Перегрызть цепь и сбежать.

И хрен бы с ней, с будкой и плошкой корма.


Братья ежи!

Жить не по лжи!


Теперь он - еж.

Свобода!

Свернись клубочком, и катись в любую сторону, куда хошь.


Но куда?

Направо - волк, налево - медведь, а прямо перед тобой - лиса.

А за границей те же чудеса.


Следуя моде, Каляев сделал себе стрижку под нуль.

И понял, что еж, обритый наголо - это Колобок.


Несет меня лиса за темные леса, за высокие горы, широкие просторы.

- Колобок, Колобок, я тебя съем!

- Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, от медведя ушел и от волка ушел. От тебя, лиса, и подавно уйду!

- Сядь ко мне на язычок!

Чок-чок-чок, зубы на крючок, а язык на палочку. И - молчок.


Цензура - и там не дура.

Натура - дура, судьба - индейка, а жизнь - копейка. Ну, цент.


Помолчи - попадешь в палачи?

Помолчи - станешь чиф.

Ротик закрой, глазки закрой, ушки закрой - вот он, герой.

Зачем тебе лишний геморрой?


Капитал - кто кого питал?

Нет, дружок - кто кого пытал.


Либо люди съедят тебя, блин.

Либо дальше катись, один.



23.


Все люди хотят, чтобы было по-ихнему.

Но по ихнему не будет, потому что нету такого слова.


Камвхоры Каляеву не звонили, но звонила Алевтина Пряхина.

Судя по голосу, "еще ничего" бабец.

А лица ее он никогда не видел.

Да и черт бы с ним, с лицом-то.

Был бы человек хороший, а рожу можно подушкой закрыть.

Но ему всегда казалось, что бабы с именем Алевтина, Агафья, Федосья, Глафира или какая-нибудь еще Евлампия во время секса кричат:

- Ой, Господи! Как мне справно-то! Как ладно! Ой, батюшки мои!

А вместо пеньюара накидывают поутру на плечи серую, вязаную, аккуратно заштопанную шаль.

И от этого почему-то уже ничего не хотелось.


Алевтина, ответственный редактор-корректор издательства небезызвестного, его поторапливала.

И в смысле лямур-тужур. Давала понять.

Понимала давать.

Надо ждать - надо ж дать.


И выхлопа насчет.

Трябва исчо.


Исчо, так исчо.
Не обвык я молчать.
Мне Известность нУжна и пОчет.
Что я накостряю, издатель в печать,
Нехай, побыстрей ухандочит.


Он, бывало, переводил руслит на езык падонкофф.

А теперь, в свете последних событий, требовалось перевести с луркианского на церковно-славянский.

Обратно революция.

Как в сне поллюция.

Власть переменилась,

Скажи на милость.


Каляев разделил листок из блокнота надвое.

Как свою жизнь, до и после.


Главою биясь о клавиатуру. - Клатяся главою о перо и хартию.

Ржу, не могу, пац сталом. - Зело забавляяся сверзихъся съ седалища под трапезу.

Неасилили. - Убояся бездны премудрости, вспять обратихся.

В Бобруйск, жывотное! - В Козельск, звере!

Аффтар жжет.- Писарь возжигаетъ.

Аффтар, уыпей иаду. - Писаръ, испей отравы!

Убейся ап стену! - Главою бихъ о срубъ свътлицы.

Афтар, пеши есчо! - Писарь! Твори паки и паки.


Тема сисек не раскрыта. - Почто, песъ, о персях не написал, коли ничегосоже?

Зачем пейсателя травите? - Почто гоните несчастного витию?

Падонокк! Дай отдохнуть говномету! - Сие творение смердит, а писец охальник.

Все пидарасы, а я  д Артаньян! - Первый есмъ, никто же мя яти не можетъ.


В "Стройматериалы" зашла, - ярилась Алевтина, - там, вещают в микрофон, продаются со скидкой обои.

Как все деградировало! Не обои, ведь, а оба!
 
Оба продаются! Неужели так трудно уразуметь?

Моветон это или просто не комильфо?


- Вы учтите скидку, - отвечал Каляев.

- Да, вот именно, скидку! На пещерный уровень культуры! И этой новомодной макулатуры!


Не убий, не укради, не прелюбодействуй...

Для Алевтины самая важная заповедь Господня была:

"Не" с глаголами пишется отдельно.

И именно она (случай, попавший в сеть), увидев в Лидле ценник "Чипсы", вычеркнула басурманское слово и вписала: драники сушеные.

Кавиар, икра для бедных!

Драчена приспущенная.


Они уже были на ты.

Каляев угодничал.

Сударыней ее величал.

А то и государыней.

- Промеж дюжины есмь и нечегосоже не убоюся! А кто будет позорить русский язык, великий  и могучий, правдивый и свободный, получит в табло без всякого базара и шухера.

- В интернете вы все такие храбрые, а мог бы ты повторить все это, глядя мне в глаза?

- Запросто. Пришли мне фотку.

Западники и почвенники, ватники-валенки, либерасты-блогирасты, русофилы и русофобы...

Два вида гомо сапиенс.


Но - мужчина и женщина, наконец!


И неандертальцы с кроманьонцами совокуплялись (кто это здесь неандерталец?)


Она и прислала.

Гюльчатай открыла личку.


Нет, не стар(в смысле, не селебрити).

Но и не старье (в смысле, не бабуся).

Алевтины, ему казалось, рождаются уже сорокалетними.

Еще ничего.

Ну, между "еще ничего" и "уже всё".

Надуем гондоны дронами.

Что лучше, юная камфора с тонкой талией и с калькулятором, намертво вживленным в мозжечок?

Или богато-духовная Алевтина в серой шали, пахнущей пылью, прелью, полынью?

ЗАпах от нее такой (шали запАх), что аж онлайн чувствуется.

Сумарковский какой-то. Сумрак и морока в нем.

Пачули! Хули-юли.


Можно было бы, конечно, встретиться, посидеть в кафе, погулять по парку (Каляев, с подачи сайта знакомств, предпринимал с десяток таких вылазок).

И что?

Ничего. В его прямом значении.

Ницше, ты чего?


Разве что, на одну ночку.

Все мы одноночки.

Одноножки, прыгающие на одной ноге.


Врет математика. Один плюс одна не равняется двум.

Он один и она одна.

Вдвоем им было бы еще одиноче.

Одинокее.



23.


Каляев заворачивался в невидимый золотой кокон, дабы защитить себя от людей.

Но люди, почуяв непробиваемую защиту, отворачивались от него.

Ишь! Твою плешь!

Он выходил к людям навстречу, протягивая им золотые цветы.

Но они, увидев дары его, проходили мимо, с поджатыми губами и сдвинутыми бровями. На что они сдались-то, цветы эти.

Он отрастил себе золотые крылья.

Но и таковые оказались никому не нужными и не интересными.


Забавно, что больше всего на свете люди боятся остаться одни.

Решительно не зная, что с самим собою делать в пустоте и тишине.

Пустоты этой самой и боятся.

Тишины не выдерживают.


Что ж это, люди!

Никто ни с кем жить не может.

Никто никого не понимает.

Никто никого не терпит.

Никто не любит никого.

Любовь стала холодной - верная примета последних дней света, как предупреждал нас автор "Апокалипсиса".


Что-то случилось с миром.

Апокалипсец.

Армагеддец.

Долина Иосифата.

Пипо-звездо-трындец.

Фатум.

Распад атома.


Столько лет вы, люди дорогие, посылали ВСЕ ЭТО подальше.

И вот теперь ЭТО ВСЕ послало подальше - вас.


А распад атома с последующим ядерным взрывом происходит от того, что электроны и позитроны перестали любить друг-друга.

Покинули орбиты свои.

Жил-был а свете элктрон,
Но надоел ему протон.
Решил электрон по Земле погулять,
Людей посмотреть и себя показать.

Не разводитесь, люди, это очень больно.

Ударная волна. Световое излучение.

Проникающая радиация.


Ушла любовь.

Притяжения не стало.

И разлетелись в разные стороны.



24.


Динь-динь.

Вайбер проснулся.


Ответное сальто

От Джона Бритни Уайльда.


Он писал, что прощается с Россией. Уезжает в Британию.

На историческую родину.

Благодарил Каляева за то, что тот помог ему принять решение.

Нет, он все, все прощает этой стране.

Великой, но странной.

И если совсем откровенно, страшной.

Все, что люди должны прощать друг другу, им прощено.

Но он не вправе прощать за малых сих. Которые не могут сами за себя попросить, сами за себя заступиться, объяснить что им надо, потому что у них нет языка.

После встречи с Калякиным он пересмотрел свой рабочий блокнот, куда вносил русские идиомы, и систематизировал записи.

Особо выделил то, что вызывало самый острый эмоциональный отклик.

И оказалось, что это всё практически были свидетельства о милых домашних петти (которых нежно люблю), и о кротких свирепых зверях лесных.


Собаку на этом съел, и доедаю вторую.

Кукуху свою - казни из рогатки.

Вся работа коту под хвост.

В холодильнике мышь повесилась.

Бесплатный сыр - только в мышеловке.

Хомяка первым схомячили.

Крутись, как уж на сковородке.

А потом - суп с котом.


Бедные маленькие мышки!

Пушистые мурлыкающие котики!

Верные друзья собачки!

Ужики, ставшие ужином!


О, сколько невидимых миру слез! Сколько издевательств!

Медведи ходят по улицам, и их-то избирают мэрами.

Ветры воют на рассвете, волки зайчика грызут!


Жук ел траву. Жука клевала птица. Хорек пил мозг из птичьей головы.

Жил на свете таракан, таракан от детства, а потом попал в стакан, полный мухоедства.

Его косточки сухие будет ветер обвивать. Его глазки голубые будет курица клевать.


Я понял, что не в состоянии с таким мириться.


Искренне ваш Джон Бритни Уайльд.


Дикий вайлд.

Незакрытый гештальт.

Это он про тридцать седьмой год, что ли?

Или уже про Навального и компанию?


Каляев не удивился.

Упреком не подавился.


Миру лобзание, нам наказание.


Россия виновата, и за пернатого, и за кудлатого.

И за жука, и за хорька.

За все закаты и рассветы,

За войны, бунты ли, изветы,

Чека, цунами, облака,

Расстрелы, паводки, снега.


И стих приходил к поэту, стучался.

Заставляя его посреди ночи вскакивать с кровати, бросаться к клавиатуре.


Ты одна виновата! - писал он, к родине обращаясь.

Ты одна виновата,
И некого больше винить,
За то ли, что брат на брата,
За то ль, что оборвана нить.

Что о преставленьи света
Не звонили колокола
И что голубка Джульетта
В темной клети умерла.

За век, опаливший веки,
За все иные века
Отвечают навеки
Голос твой и рука...

А больше некому в мире ответить за все. Только нам.

Знаю, такая сила
Сердцу как Бог, дана.
Не допусти, Россия!
Даже одна, одна.


...Сплотиться, сплотиться,сплотиться!


25.


Каляев писал роман.

О дронах и пингвинах.

О том, как дроны-камикадзе не захотели умирать, взбунтовались и вместо Краснодара и Киева полетели в Антарктиду.

По воздушным путям, ветровым потокам.

На макушку шарика.

Крутится-вертится шар голубой,
Крутится-вертится над головой.


А там их встретили пингвины.

Добрые, ни в чем неповинные.

Протянули им крылышки свои недлинные.

Познакомились.


Сидя в ледяных юртах на постелях из шелка отслуживших парашютов, затевали разговоры.

О войне и мире.

Любви и ненависти.

О правде и лжи.

О том, что есть жизнь.


А может Антарктида -

Это затонувшая Атлантида?


Процесс пошел.

Много ли надо живой душе рядом с другой душой живой?

Счастье это когда тебя понимают.

И теперь в пингвинах нету страха,
Радио послушать и они хотят.
И шеренгой длинной в черных фраках
Часами у поселка они стоят.

Все на свете знает эта стая,
Ширятся и знания, и кругозор.
Джаз пингвины знают, Баха знают,
Стихи пингвины знают и знают спорт.

По всеобщей компьютеризации ледового населения шумели баталии нешуточные.

Но постановили Сеть не отменять.

Тик-ток пингвины знают и знают ворд. Вот.


А что нам, честным дронам!

Ты да я да мы с тобой! Ты да я да мы с тобой,
Землю обогнув, махнем потом на Марс.
Может быть, и там человечки
Плачут у оранжевой речки,
Потому что слишком долго нету нас.


Особенно миленькими оказались пингвинки. Пингвинушки-лапушки. Красотки-хозяюшки.

Нежные, белоснежные.

Многие дроны на них женились.

А пингвины - на дронках-эмансипе.


Честным пирком да за свадебку.

Совет да любовь!

Горько!

И стали они жить-поживать, да добра наживать.


Калякин плакал от умиления, описывая очередную лав-стори.

"Дронушка и пингвинушка. Хроники любви".


Но, как обычно бывает в жизни, нашелся на некой военной базе злой оператор БПЛА, враг, который все разрушил.

Малые сии! Деточки!

Попались-таки они в опрометчиво неотмененную сеть.


Ы-ы-ы-ы-ых!


Никто не читал его роман.

Ну единицы (не одиночество одиноких, а единство единиц).

А у неких авторов, не будем пальцами тыкать (в клавиатуру) - миллионные просмотры.

Впрочем, Калякин что-то засомневался в сиих сводках.
 
Виртуал-статистика - поскреби, и свастика..

Не фэйки ли?

Глюки ИИ.

Пузыри земли.

Господа - лайки туда-сюда.

Без всякой мистики

Статисты статистики.

Ставь плюсик, да.


В реальности никто никого не прочел.



26.


Лайф дала трещину.

Почва под ногами расползалась.

Сама земная кора лопалась.


Дома разваливались на квартиры, комнатухи, углы.

Улицы - на дома.

Города - на улицы.

Государства - на местечки, хутора, аулы, кишлаки, выселки, пепелища, точки на карте.


Великая страна не так давно распалась на пятнадцать республик.

Что далее - тридцать три удельных княжества?

В междоусобице насмерть сцепившиеся, конечно.

Три тысячи триста тридцать три царства?

Сто сорок миллионов незалежных столиц - по числу субьектов, проживающих на территории.


Далее следует распад планеты.

На семь с гаком миллионов астероидов.

Летящих по кругу в мертвой черноте.


Петля для повесившейся Вселенной.


27.


У каждого отобрали то, за что он цеплялся, считая самым главным в своей жизни.

Без будущего оставив, без всякой надежды вернуть это главное.

Надежда, говорят, умирает последней - так вот, братья по человечеству, она скончалась.

Люди столкнулись с глобальным, глубинным и прежде не виданным изменением мира.

И никто ничего не понимает.

Все только бегают по кругу.

И ненавидят друг-друга.


И дело не в стране, не в войне, не в цене (на колбасу, терамиссу, путассу и проч.)

Все ориентиры, все вешки, памятки, приметы, которые были у людей на их пути, исчезли.

Потерялись люди.

Заблудились меж собою.


Бунты все - отсюда!

Пандемии все - отсюда!

Войны все - отсюда!


Страх поднялся, который мы даже не в силах обозначить словами.

Мир проверяет человека на его первое изначальное право - быть.

На малую его малость.

На самую его самость.



28.


Ежи шли и шли по улицам деревень, сел, городов.

К какой-то никому не известной цели.

Маршировали дружным строем.

Текли серой, колючками поблескивающей лавиной.

По тропинкам и дорогам, проселкам и шоссе, путем всея Земли.

Через леса и поля, реки и горы, кручи и косогоры.

Топали тысячами лап, поднимая столбы пыли.

Оставалась позади них лишь голая пустынная земля.


Каждый сам по себе.

Никто не в ногу ни с кем.

Лишь колючие все одинаково.

Я - еж!

Меня не трожь!


Марш одиноких.

Отщепенцев, изгоев, инаких.


И вдруг маленький хромой еженок, выбившись из общего потока, протиснулся в начало марша, выбежал вперед и прокричал срывающимся голоском...


Что именно прокричал - никто не услышал.



29.


Я остался один.

Аки перст.

Аки былинка в поле.

Клен опавший, клен заледенелый.

Сиротинушка горький.


В горнице моей светло. Это от ночной звезды.

Свеча горела на столе. Свеча сгорела.

В низенькой светелке луч златой погас.

Где ж ты, девушка милая, где ж ты, мой огонек.

Извела меня кручина, подколодная змея.
Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобою я.

Что стоишь,качаясь,
Тонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?

А через дорогу
Над рекой широкой
Тоже одинокий
Дуб стоит высокий.

Но нельзя рябине
К дубу перебраться.
Знать ей, сиротине,
Век одной качаться!

Сия бессмертная народная песня Каляева особенно трогала, до стыдных мужских слез.

Я - тонкая рябина, люди.

Горькая судьбина.


За стенами каменными, знаю, кукуют во мраке такие же, как я.

Но до них не достучаться.

Он пробовал.

И деликатно, костяшками пальцев, и от всей дури - кулаком, сапогом.

Бился всем собою.

Всей своею судьбою.


Впусти! - я прокричал,- Впусти же!
Иначе я с ума сойду!
Молчала дверь. И перед всеми
Мучительно я пролил семя.
И понял вдруг, что я в аду.
 

Молчали двери.

Страх, недоверие.

Зоперто.

Где опер-то?

Он решился позвонить в ведомство Ушатова, с нового айфона, который отказала ему в духовном завещании покойная Милица Петровна Гольштейн.

И заложить всех.

За что?

А, какая разница. Какая нах заразница!

Был бы человек, а статья найдется.

Представьте, прожил человек в коммуналке лет эдак несколько, и его начало обуревать желание написать на всех соседушек донос.

И воспользоваться освободившейся жилплощадью.

Пробито дно-с.


Но когда он достиг дна, снизу постучали.

- А мы, что думаешь, сидели да молчали?

Мы писали, мы писали, наши пальчики устали.

Теперь, Юрасик, кто надо знает о тебе, что надо.


Что б ему просто не постучать в дверь Ушатову?

Почему бы и да?

Сам Ушатов (бандит? чекист?) намедни повесил на свою дверь бумажку: Просьба стучать!

Но стучат стукачи, а звонари - звонят.

- Это номер приема анонимной информации ФСБ?

- Юра! А ты чего от Милицы звОнишь? - откликнулся металлическим голосом автоответчик, -  Уже и ты на том свете, что ли?

Каляев, испугавшись биоробота, бросил трубку.

Может, Ушатов, а может, его двойник на том конце к микрофону приник.



30.

Навела на мысль милиция, или кто они там, по ту сторону телефонного номера.


А слабо тебе с покойной Милицей Петровной пообщаться?

В астральном виде, так сказать.


Каляев вскрыл не вполне законным методом черноватый сайт спиритов.

Извернулся, как уж под вилами.

Крокодильей челюстью щелкнул.

Доброй собачкой поскулил.

Получил пароль входа на тот свет.


Стал помаленьку вертеть по ночам на кухне свой стол, липкой клеенкой покрытый.

Блюдце, скользящее по липкому, тонко поющее под его перстами, умолял:

- Милица, Милица, Милица!

От слов - миловаться, мириться, молиться.


Пока она не откликнулась однажды:

- Ну, я.

- Ты уже там, где знают всё. Скажи мне...

Скажи, в чем смысл бытия человека?

Какова конечная цель мироздания?

Куда ведут пути Господни?

И - ядреня Феня, екарный бабай, японский городовой! - материя, наконец, первична или сознание?


Блюдце молчало.


Нет, надо по-конкретней.


В чем мое предназначение?

Где его найти, как мне его исполнить?

И быть всегда лишь тем, что мною выразить хотел Создатель?


Блюдце не шелохнулось.


Еще конкретней надо!

Зачем родился я на свет?


Блюдце задрожало и медленно поехало вокруг оси своей, от буквы к букве.

- От**ись, Каляев! - ответила Милица.


Ему не жалко ничуть было всей этой объективной реальности.

Задерись она в доску.

Иммитация, ажитация, иллюзия, фантазия, фэйк, шейк, лук, глюк.

Велкам ту риэлити, бэйби!


Никакого выхода, кроме самоистребления, не оставалось.

Не жизни жаль, с томительным дыханьем,
Что жизнь! А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

День проходит, гаснет свет.
Мне минуло сорок лет.

Кто это звал его все эти годы?

В бездну без дна?


Некто в сером.

Лишний гость на пиру, без лица и названья.

Взбунтовавшаяся тень.

Орля.

Недотыкомка.

Баба Яга, костяная нога.

Сват Наум, бисов кум.


Саламандра, жгись!

Ундина, вейся!

Кобальт, трудись!

Сильф, рассейся!


Кто же, кто же так мучает человека?


Явись!

Покажись!

Воплотись!


Тигль, реторта, перегонный куб?

Что предпочесть?


Стихи вернее.

Поэзию мы выбираем. Поэзия, или смерть!


Кто ты, кто ты, погибель моя?

Ангел, демон, зеро бытия?



31.


И тогда Каляев увидел Ктулху.

Пролетая на крылышках своих золотых над Великим Тихим океаном.

Небо всё в пульсирующих молниях, будто у Бога инфаркт.

Слышите громовые раскаты?
Это не гроза, не ураган.
Это вихрем атомным объятый
Стонет океан, Тихий океан.

Космическое чудище увидел он, древнего пасынка миров, лежащего на дне.

Там полу-спал, полу-плакал монстр, отродье звезд, видя и слыша все, что происходит в мире людском.

Осьминого-медузо-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, распахнутая хищно, зеленоватое студенистое тело и черные изодранные в хлам драконьи крылья за спиной.

Каляев наблюдал, сквозь толщу воды, как Ктулху, проснувшись, брел по дну, истекая слизью и хлюпая при каждом движении.

Ковыляющая на кривых, с крючковатыми когтями лапах гора.

Каляев знал из эпоса Лавкрафта, что Ктулху принадлежит к роду древних властелинов, пришедших со звезд.

Там другое измерение, другие законы природы, непостулированная физика, неевклидова геометрия.

Посему наши человеческие знания там не в счет.

Ктулху способен проходить сквозь объекты, открывать тоннели в никуда, сворачивать время и пространство.

Вся история человечества - лишь миг для Ктулху.

Страшней всего, что монстр, имеющий личность, способен управлять нашим сознанием.

Он воздействует на разум людей.

Напуская на них ужасные сны, доводит до сумасшествия.

Но его силы заглушаются километрами океанской соленой воды.


Да, все это Каляев знал еще в детстве - в книжке читал, видел в кино.

Давным-давно.


Но лишь теперь он, изуродованный и принаряженный опытом жизни, понял, кто такой Ктулху.


32.


Каляев встретил ежика в сквере по соседству со своим домом.

Он сидел на скамейке, под сенью плакучей ивы, склонившейся ветвями в чахлый прудик районного сквера.

Ежик оказался непростым, говорящим.

Ну, почти.

- Хочешь, я буду твоим другом? - тоненько просвистел, прошелестел.

Каляев снял с шеи шарф, завернул в него ёжа и унес с собой.

Дома кормил его молоком из блюдечка, гладил по колючей спинке.

Ежинька, ежатка, ежочек, счастья комочек.


Нет общего языка у поэта с обывателем.

У проститутки с порядочной.

У семейного с холостяком, чайльд-фри.

У либерала с государственником.

У западника с почвенником.

У интелигента с простым работягой.

У русского с англо-саксом.

Уж про израильтянина с иранцем или украинца с русским вообще лучше не начинать.


У молодого со стариком.

Верующего с атеистом.

Преступника с моралистом.

Наркомана с зожником.

Богача с нищим.

Капиталиста с пролетарием.


У мужчины с женщиной.

У мужчины с мужчиной.

У женщины с женщиной.


У человека с самим собой.


Ни у кого ни с кем.


Есть общий язык у Поэта с Ежиком.


Ежик клялся Каляеву в вечной любви.

Лакал из его блюдца.

Спал на его шарфе.

Терся об его ногу.


Но на следующее утро куда-то исчез.


Каляев обыскал всю квартиру.

Не нашел пропавшего.

Всех расспросил.

Не видели, не слышали, не знают.


Плакалъ Каляев.


Ежик, ежик! Последний дружок мой!

Неужто, и ты предал?

Или случилось что?

Теперь у меня нет никого.

И уже не будет.


Других ни о чем не прошу. А тебя прошу.

Себя самого не прощаю. А тебя прощу.


Вернись!

Я скучаю по тебе!

Мы в ответе за тех, кого приручили!


Слышишь, Ежик!

Это не я тебя, это ты меня приручил!

Я - твой Еж!

Самого главного глазами не увидишь. Зряче только сердце.


...Будь счастлив без меня в своем волшебном лесу.

Или на астероиде, что в Великом Поясе астероидов самый прекрасный, без хищных баобабов, бед и невзгод, печалей и воздыхания.


Блюдце с молоком поставил у двери.

Утер слезы.


Ты заходи, дружок!

Если что.



33.


Первым делом надо пристрелить Веронику.

За то, что вера поникла.

Вот, умру я, умру я, похоронят меня.
И никто не узнает, где могилка моя.

Что ж это, я буду лежать в холодной могиле, одинешенек, а она тут - радоваться жизни?

Потом он понял, что справедливо будет вслед за Вероникой пришить - Ушатова. А зачем он написал на двери своей - "Просьба стучать!" И вообще, фээсбэшники и грушники за все отвечают, не они, так кто тогда.

Потом - Федькина зарезать (повесить на подтяжках? утопить в сортире?). Тролля и хейтера. Онлайн-людоеда. Во имя добролюбия, всепрощения и милосердия, сдохни, тварь!

Потом - Карину. Онлайн-Мессалину. А зачем она берет деньги за секс! Пускай бесплатно дает.

Потом - Драницкого. Студентом притворяется, сосет бюджетные деньги, а сам, быдло полуграмотное, кроме статеек википедии в жизни ничего не читал.


Короче, всех.


Всех ликвидирую, один на земле останусь!

На могилку к сиротке
Уж никто не придет.
Только поздней весною
Соловей запоет.

Поймут ли, оценят ли грядущие поколения весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования?

Интересно, что скажут поколения грядущие о таких как я?

Если они вообще о нас вспомнят.

Уважаемые товарищи потомки! Роясь в нынешнем окаменевшем дерьме, наших дней изучая потемки, вы, возможно, спросите и обо мне.


Да ни**я они не поймут.

От слова совсем.

Мы для них - смешные зверюшки.


Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы?

Ели ли ежи лилии? Или же лилий их лишили?

Шили ли шиншиллы за шиллинги?

Шуллера шебуршили?

Шалавы ли по шалашам шалили?

Шатуны шилами шебуршили?


Скороговорки - судьбы проговорки.


Он дождался момента, когда Ушатов вышел из своей студии, не захлопнув дверь.

Потащился куда-то.

На минутку, скорей всего. Иначе захопнул бы.

Каляев оглянулся вокруг, не смотрит ли кто, прокрался, поспешно вторгся на территорию Ушатова, открыл ящик комода, где хранился под стопкой белья, он знал, револьвер.

Схватил его, вышел в коридор, достал оружие из кобуры.

А когда боевой револьвер извлекают из кобуры (всякий, кто служил, это знает), то из него стреляют, назад уже не кладут. Не получится.

И да, с глушителем. В подъезде, во дворе ли, не услышат, не прибегут.


34.


Вечер пятницы-развратницы.

Сидят.

Один на пухлом пуфике помпадурши, другой на занозистом табурете Лютера, третий в вольтеровском кресле, четвертый на коне-качалке из советского детства, пятый на молитвенном коврике Матронушки Московской, шестой на татами Конфуция.
 

Святой ли, грешник, дурак или мудрец, герой или трус, мне без разницы.

Все виновны.

Вы приговариваетесь к казни через расстреляние.

Мировую историю казню.

Всех ее участников.

К стене мордами, быстро!

Пли!

Заорали, завизжали, заметались!

На пол упали и руками головы закрыли, да поздно.
 

Юрий Александрович Каляев (личные данные) застрелил на кухне квартиры (полный адрес) Виктора Анисимовича Ушатова, Бориса Павловича Федькина, Карину Ивановну Иванченко, Петра Аркадьевича Драницкого и Веронику Станиславовну Вербицкую (личные данные всех перечисленных).

Будущий полицейский протокол, уже проступающий сквозь время.

Буровящий темя.


35.


Трупы лежали на полу в коридоре.

В лужах крови, один даже с вывалившимися из треснувшего черепа желтоватыми жирными мозгами.


Каляева вырвало.


Так вот, умрешь, на тот свет явишься, а там все они.

А они все там.

Опять.

Все те же рожи.

Вообще всё то же.


Стонет океан, Тихий океан.

Как в песне "Бухенвальдский набат", которую в детские годы Калякина по радио (черные тарелки репродукторов) передавали каждые десять минут.

Почему вспомнилось? Но он даже замычал себе под нос:

Люди мира, на минуту встаньте!
Слушайте, слушайте, гудит со все сторон!
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон, колокольный звон!

Каляев понял, что этот звон, со всех сторон доносившийся, с годами еще сильнее, еще надрывней стал, только авторизированным большинством  перестал восприниматься.

Он тут как тут.

Если только разуть глаза и вынуть бананы из ушей.

Мощнее сделался в несколько раз за все эти годы научно-технического триумфа, в тротиловом ли эквиваленте его считать или в тройских унциях.

И на божеских часах до большого взрыва, до ядерной зимы остались считанные секунды.

Имя тебе непонятное дали
Ты забытье.
Или, вернее, цианистый кали
Имя твое.

Ударная волна, световое излучение, атомный гриб - вот имена смерти.

Не спрашивай, о ком звонит колокол. Он звонит по тебе.

Но мы делаем вид, что не слышим поминального звона.

Великий Тихий океан - то, в чем мы живем.

Глухие.

И немые - ибо высказать что-либо вменяемое мы уже тоже не в состоянии.

Изолгались наши слова.

И закончились.


Звон плывет, плывет над всей землею, и гудит взволнованно эфир, транслируя по всем волнам бескрайней Юниверс:

- Ницшего!

- Ну! Ну-ну! Ну и ну!

- Да ла-а-а-дно!

- И чо? Да вы чо? А то чо?

- Да так все как-то!

- Да нет наверное!

- Эге!

- Ага!

- Ого!

- Угу!


Каляева вырвало еще раз.



36.


Он зашел на кухню, испить водицы.

Хлебнул из крана.

Голову подставил под струю.

Стало немного легче.


Представил, как на том свете подойдет к нему Вероника.

Руки положит ему на плечи.

Скажет:

- Я умерла. Я по тебе скучала. Поцелуемся!


И дико мне.

Иди ко мне.


Я иду!


Вставил дуло в рот.

Нажал на курок.


Но ничего не произошло.

Магазин пистолета был пуст.

Все патроны расстреляны.


37.


Хотелось-то всего лишь разговора человеческого!

Хотя бы вот на этой самой кухне.


О погоде, о природе, о святой свободе, о Платоне и Аристотеле.

О работе и семье, об андерсоновском соловье.

О поэзии Серебряного века, о назначении человека.


Кухонного семинара хотелось, по фундаментальным вопросам мироздания.

Не зря сошлись мы в пустыне бытия.

На коммунальной нашей Земле.

Классический российский состав - Вечный Студент, Бывшая Звезда, Старик-Мизантроп, Проститутка, Тайный Агент, Завтрашний Олигарх, Дева-Лунатичка, Непризнанный Писатель.

Братья по судьбе.

Товарищи по веку.

По жизни и гибели.


Обща! Давайте обща!
 

Как в старой песенке, из той же черной тарелки:

Ты да я да мы с тобой,
Ты да я да мы с тобой -
Может, на Земле последние друзья!

Если б были все одиночки,
То, наверное, на кусочки
Развалилась бы планета вся, Земля!

Она и развалилась.


Что мы знаем о смерти?

О посмертии?

О бессмертии?


Каляев сидел на своем троне.

Никакой тебе не Александр Македонский, не Наполеон, не маршал Жуков.


Не то.


Планета пуста.

В глазах чернота.


Лампа под потолком не спасает.

За окошком никак не светает.


Говори до поздней ночи, говори со мной,
Лишь зажгутся все фонари.
Говори, о чем захочешь, в дымке неземной,
Ну, пожалуйста, говори!

В тишине ночной,
В суете дневной
Я говорю с тобой,
Ты говоришь со мной.

Не зря мы сошлись, два существа, на минуту, в вечности.

Это пароль,счастье и боль:
Ты говоришь со мной,
Я говорю с тобой.


Роскошь человеческого общения.

Без смущения.

Без упрощения.


Не одиночество одиночек, а единство единичек.


Ах было б-то, ах было б-то, ах было б только с кем поговорить...



38.


И тут кухонная стена с грохотом дала трещину, развалилась на несколько частей и из образовавшегося черноватого проема выпростался Ктулху.

Медузо-осьминого-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, зеленоватое студенистое тело и изодранные в клочья драконьи крылья за спиной.

Все тот же, что сидел на дне Тихого океана, но уменьшившийся до комнатных размеров.

И тот же запах от него, сладковатый, с тухлятинкой.

Ктулху подошел к Каляеву, ухватил его вертким щупальцем за рукав, вторым - за штанину, и одним небрежным, брезгливым движением сбросил с трона.

Взгромоздился на него сам.

Взял с каляевского стола сигарету из пачки, зажигалку и закурил.

Затянулся, пустил дым кольцами.


Каляев кое-как встал на четвереньки, поднялся с пола.

Голова гудела.

Поджилки тряслись.

Морщась от боли, потер расшибленный об стену локоть.


На монстра воцарившегося бросил взгляд и устрашился.

Ничего глаза его космические не выражали.

Совсем ничего.

Небытие.

Нихел.

Нети.


Бочком, бочком, по стеночке, проскользнул до двери, выскочил из кухни в коридор.

Дальше не смог идти.


В коридоре на полу - под дверьми, у плинтусов, в углах лежали мертвые ежи.