Одуванчик

В деревню Лёлю отправили не отдыхать, а «подышать воздухом».

Взрослые вообще любят такие формулировки. Подышать воздухом, поправить здоровье, набраться сил, пожить без телефона. Как будто ребёнок — это слегка увядший укроп, который надо поставить в стакан с водой.

Лёле было десять, и она уже достаточно понимала в жизни, чтобы подозревать: если взрослые говорят «тебе понравится», значит, сначала точно не понравится.

У бабушки Аграфены всё было неправильное. Двери скрипели без уважительной причины. Петух орал ещё до того, как солнце успевало принять решение вставать или нет. Вода из колодца была холодная до злости. В доме пахло сушёными яблоками, старым деревом и лекарствами, которые бабушка почему-то называла «на всякий случай».

Первое утро Лёля встретила трагически. Сидела на крыльце в длинной футболке, смотрела на двор и молчала так выразительно, что бабушка, проходя мимо с ведром, не выдержала:

— Ты чего это, барыня, лицом на весь участок скорбишь?

— Тут скучно.

— Это ты ещё кабачки не поливала.

Кабачки, по мнению бабушки, были ответом почти на любой вопрос. Скучно — полей кабачки. Жарко — полей кабачки. Слишком много думаешь — тем более полей.

В деревне у каждого предмета была работа. Ведро носило воду. Печь держала тепло. Кошка ловила мышей и делала вид, что это не обязанность, а личный художественный выбор. Даже старая табуретка у сарая была нужна: на неё ставили миску с зерном. Одна Лёля не знала, зачем она здесь.

Первые дни она ходила за бабушкой хвостом и мешала. То наступит в грядку. То перепугает кур. То спросит, почему суп пахнет травой. Бабушка вздыхала:

— Городская ты, конечно, до невозможности.

Сказано это было без злости, но Лёля всё равно обижалась. Ей казалось, что «городская» — это вроде диагноза, только без температуры.

Потом она познакомилась с соседским Васькой, который был на год младше, зато ходил босиком по щебёнке с видом человека, заключившего с болью тайное соглашение. Васька показал ей, где растёт кислица, как свистеть через травинку и почему нельзя доверять гусю по имени Геннадий.

— Он с виду дурак, — сказал Васька, — а сам всё помнит.

Гусь действительно оказался человеком тяжёлого характера. Он подкрадывался молча, бил клювом в голую ногу и уходил с таким видом, будто исполнил гражданский долг.

К концу недели Лёля уже меньше скучала. Она научилась есть смородину прямо с куста, отличать нормальную лягушку от «лучше не трогай», лазить на чердак и не кричать каждый раз, когда в сарае что-нибудь шевелилось. Деревня оказалась не пустой, а просто медленной. К ней надо было привыкнуть, как глаза привыкают к темноте.

Больше всех во дворе Лёле нравился козлёнок.

Он родился в июне, был белый, лохматый и такой круглый, будто его слепили из облака и забыли высушить. На голове у него торчало жёлтое пятнышко, похожее на одуванчик. Поэтому Лёля так его и назвала, хотя бабушка говорила, что животным человеческие нежности ни к чему.

— Козёл он и есть козёл.

— Он ещё маленький.

— Вот именно. Маленький козёл.

Одуванчик не знал, что у него тяжёлая судьба и сомнительная репутация. Он скакал по двору боком, бодал старый таз, пытался съесть подол бабушкиного халата и смотрел на Лёлю глазами совершенно невинного хулигана.

Она приносила ему корки хлеба, гладила между ушами и рассказывала новости.

— Сегодня я полола морковь. Это ужасно. Ты бы не справился.

Одуванчик жевал и, кажется, соглашался.

В конце июля жара вдруг надломилась. Весь день небо стояло низкое, белёсое, как простыня перед стиркой. К вечеру воздух сделался густым, липким. Куры притихли. Даже Геннадий никого не кусал, а только стоял у калитки и смотрел в одну точку, словно знал что-то неприятное.

Бабушка загоняла коз в сарай, когда заметила:

— А малой где?

Одуванчика не было.

Сначала его искали во дворе. Под телегой, за дровами, возле бочки, в крапиве. Потом Васька сказал, что видел, как он пролез в дыру у старого плетня и побежал к оврагу.

— Куда побежал? — спросила бабушка.

— К оврагу, — повторил Васька уже тише, потому что понял, что сказал что-то плохое.

За огородами начинался овраг. Днём он выглядел почти красиво: трава, репейник, кусты шиповника, тонкая тропка вниз. Но после дождей там размывало глину, и земля у края могла поехать под ногой. Бабушка велела Ваське бежать за взрослыми, а сама стала искать платок и сапоги.

Лёля стояла у калитки и слушала, как где-то далеко глухо перекатывается гром.

Ей сказали ждать.

Вот это взрослое «жди» всегда самое невыносимое. В нём как будто сразу решают, что ты маленькая, лишняя и только будешь путаться под ногами. Лёля постояла ещё минуту, потом пролезла в дыру у плетня и побежала к оврагу.

Побежала не потому, что была храброй. Это потом можно красиво рассказывать, что человек почувствовал зов ответственности. На самом деле она просто испугалась за Одуванчика и ещё больше испугалась, что его найдут без неё.

Над оврагом уже темнело. Трава хлестала по коленям, репейник цеплялся к футболке. Глина под ногами была скользкая, как мыло. Лёля звала:

— Одуванчик! Одуванчик, ну выходи, дурачок!

Никто не выходил.

Только внизу шуршала вода после недавних дождей, да где-то в кустах возилась птица. Небо становилось всё темнее. Гром теперь звучал ближе, будто кто-то двигал по полу тяжёлую мебель.

Лёля спустилась ниже. Один раз нога поехала, и она села прямо в мокрую глину. Хотелось заплакать, но было обидно плакать из-за глины, когда где-то пропадает козлёнок.

— Одуванчик!

Сначала ей показалось, что это ветка. Белое пятно среди кустов. Потом пятно шевельнулось.

Козлёнок стоял на узкой глиняной полке почти у самого низа оврага. Вернее, не стоял, а дрожал на своих тонких ногах, прижавшись боком к мокрому склону. Жёлтое пятнышко на голове было залеплено грязью. Он увидел Лёлю и тонко, жалобно мекнул.

И тут начался дождь.

Он посыпался сразу крупно, сердито. Листья зашумели, глина потемнела, склон стал живым и скользким. Лёля поняла, что наверх сейчас лезть нельзя. Вниз — тоже нельзя. Вообще ничего нельзя. Можно только стоять посреди оврага, мокнуть и очень быстро взрослеть, хотя никто не предупреждал, что это так неприятно.

— Тихо, — сказала она козлёнку. — Только тихо.

Голос у неё дрожал сильнее, чем хотелось бы.

Она добралась до Одуванчика боком, цепляясь пальцами за корни и мокрую траву. Один раз ладонь соскользнула, ногти забились землёй, сердце ударило так резко, что стало больно в горле. Но козлёнок был близко. Совсем близко.

Лёля схватила его за верёвочку на шее, потом обняла двумя руками. Одуванчик был мокрый, тёплый и пах молоком, шерстью и страхом. Очень странный запах. Детский почти.

— Ну всё, — сказала Лёля. — Я здесь.

Сказала — и сама в это поверила.

Страх от этого не прошёл. Он просто перестал командовать. Стало ясно: бояться можно потом. Сейчас надо держать Одуванчика.

Дождь бил по спине. Где-то наверху кричали люди, но из-за грома слов было не разобрать. Лёля прижалась плечом к склону, одной рукой держала козлёнка, другой цеплялась за корень. Корень был скользкий, но крепкий. Такие вещи узнаёшь только в овраге.

Сколько они так простояли, она потом не могла сказать. Может, пять минут. Может, час. В детстве время вообще странное: скука длится вечность, а страх проходит рывками.

Потом сверху послышался бабушкин голос:

— Лёля!

В этом крике было всё: ужас, злость, любовь, обещание наказать и обещание никогда не отпускать.

Васька первым спустился по тропке, за ним сосед с верёвкой, потом ещё кто-то. Лёлю вытащили наверх, мокрую, глиняную, с разбитой коленкой. Одуванчика передали из рук в руки, как драгоценность, хотя он тут же попытался съесть край соседского плаща.

Бабушка Аграфена стояла под дождём без платка. Волосы прилипли к вискам, лицо было белое.

— Я же сказала ждать, — произнесла она.

Лёля хотела ответить, что если бы ждала, то неизвестно, что было бы с Одуванчиком. Но не ответила. Во-первых, зубы стучали. Во-вторых, бабушка вдруг прижала её к себе так крепко, что спорить стало невозможно.

— Горе ты моё городское, — сказала бабушка в мокрые Лёлины волосы.

И почему-то это прозвучало как похвала.

После оврага всё изменилось не сразу. Куры по-прежнему были глупые. Кабачки росли с неприличной скоростью. Геннадий не стал добрее. Бабушка всё так же заставляла мыть руки перед едой и говорила, что телефон портит голову.

Но Лёля уже не была в деревне посторонней. Её грязные кеды стояли у крыльца рядом с бабушкиными сапогами. На коленке засыхала корочка. В сарае Одуванчик, спасённый и совершенно неблагодарный, бодал дверь с прежней энергией.

В августе за Лёлей приехала мама. Машина блестела после мойки и пахла городом: бензином, кожей сидений, жвачкой из бардачка. Мама ахнула, увидев загар, царапины, облупленный нос и выражение лица человека, который знает про жизнь чуть больше, чем месяц назад.

— Господи, что с тобой сделали? — спросила она.

Лёля посмотрела на бабушку. Та стояла у калитки и вытирала руки о фартук, хотя руки давно были сухие.

— Ничего, — сказала Лёля. — Я просто подышала воздухом.

Одуванчик просунул морду между досками забора и мекнул. На голове у него снова торчало жёлтое пятно, чистое и смешное.

Лёля сунула ему последнюю корку хлеба.

— Я приеду, — сказала она тихо. — Только ты в овраг больше не ходи. Без меня.

Козлёнок прожевал хлеб и посмотрел на неё так невинно, что стало ясно: обещать за него никто бы не решился.