Дверь 10. Оболочка

18+


Он проснулся в зале, где не было ни света, ни тени, ни окон, ни стен и только мерцающая белизна заполняла собой всё вокруг- вязкая, слепящая, липкая как семя на тёплой коже после слишком долгого ожидания. Воздух казался неподвижным словно каждый вдох тянул за собой тягучую паутину и в этом удушливом безвременье он чувствовал себя выброшенным из тела, но плоть всё ещё цеплялась за кости не желая отпускать.

Он стоял нагой, весь в испарине будто только что вышел из чрева- беспомощный, открытый, облепленный липкой тоской и ничто в этом месте не подсказывало что у него есть право знать где он.

- Добро пожаловать.- раздался голос, слишком ласковый для этого мертвенного простора. Он был не голосом, а щекоткой по внутренней стороне черепа, будто нежный язык лижет подкорку.

Фигура вынырнула из воздуха словно кто-то разрезал саму ткань сна и вывернул наружу его изнанку. Женщина или то что когда-то было женщиной. Её тело было мозаикой: кожа одного бедра имела изъеденные временем веснушки подростка, второе- фарфорово-белую гладкость младенца. Грудь налитая, тяжёлая, покрытая сосками разного цвета и возраста, как будто её собирали по кускам из архивов чьих-то снов и кошмаров. На животе кожа была прозрачной, под ней плавали чернила, и татуировка на пупке подрагивала, как если бы в ней билось сердце.

- Здесь мы не носим одежду,- прошептала она и губы у неё были слишком узкие для таких слов.- Здесь мы срастаемся с ней.

Она коснулась его руки, пальцы длинные с пятнами старости, но тёплые, почти материнские и он почувствовал как кожа под прикосновением начала дрожать, как тонкая струя возбуждения прокладывает себе путь вдоль вен. Её ладонь не принадлежала ей, она была слишком мужская, слишком чужая, но именно в этом и была её прелесть: в хаосе.

Коридор по которому она его вела не имел прямой линии, он изгибался как кишечник, как гниющая труба, тёплая и живая. Стены дышали, иногда из складок выползали глаза, где-то глубже слышался плач младенца сливающийся с криками в оргазме. Воздух был густым от запаха железа, гноя и чего-то похожего на сгоревшую бумагу.

В одной из комнат он увидел женщину стоявшую на коленях. Её живот распухал на глазах, пульсировал, будто она вынашивала змею. Между ягодиц из её нутра свисала нить ткани, тёмно-синяя, влажная, как будто пропитанная околоплодными водами. Она тужилась, из неё выходило платье. Она рожала одежду и лицо её было искажено экстазом. Рядом мужчина лежал на столе, его спина была рассечена и из разреза торчали рукава куртки. Он кричал и его слёзы стекали в карманы. Они называли это созиданием.

Он остался с ними, ел слизь которую соскребали с изнанки штанов, пил жидкость стекавшую с бюстгальтеров. Ему нравилось, всё это было полным отказом от привычного, от человеческого и он чувствовал как исчезает в нём потребность возвращаться. Особенно когда он увидел её- рубашку.

Она висела на крюке, нежная, полупрозрачная, сшитая из груди подростка, старческого живота и век младенца. Когда он впервые надел её, она обняла его как любовница. Он почувствовал как она шепчет, сквозь швы, сквозь дыхание.

- Мы одно. Я помню всё что ты не хочешь вспоминать. Дай мне больше, я голодна.

Он начал приносить куски, люди отдавали себя добровольно. Старик просил срезать с него спину, «потому что она слишком долго несла груз», девочка подставляла ладонь: «Возьми, мне она не нужна». Он резал, смаковал. Ни как маньяк, как художник. Он ощущал каждую дрожь, каждый стон и с каждым куском чувствовал как приближается к настоящему себе.

Но потом наступила ночь. Без времени, без звуков. Только он, зеркало и нож. Он смотрел на своё отражение долго, лицо казалось чужим. Слишком цельным, слишком живым. Он медленно поднял лезвие и провёл по груди. Кровь пошла тонкой струёй. Она была тёплой как обнимашка в детстве. Он провёл ножом ещё раз и ещё. Не торопясь, с любовью. Он сдирал с себя кожу как старую простыню и под ней пульсировала правда. Он слышал как лопаются капилляры, видел как мясо улыбается сквозь разрезы.

Каждый сантиметр как исповедь, каждый надрез как прощение.

Он стоял весь в крови, а рядом на полу, как новорождённый, лежал он сам- его оболочка, кожа. Она шевелилась, дышала. Её соски были эрогированно торчащие, её губы пытались шептать, она была живой.

Портные вошли. Они молча взяли кожу и натянули её на форму. Она идеально подошла, без единой складки. Они поцеловали её и она вздохнула.

Он висел на крюке зацепленный за позвоночник, кровь стекала по ногам, стекала в канал в полу. Он не терял сознание, он смотрел как его бывшее тело уходит, как в него входит другой человек, как новый гость становится им.

Он не кричал, он улыбался.

- Я всё ещё жив в швах,- прошептал он.- Я одежда. Я боль. Я форма. Я больше чем ты. Я больше чем мясо.