АнтиФукуяма в оптике Демиургизма

Метаконец Истории

Глава 31. Что такое Метаконец
Конец истории не состоялся.

Но этого недостаточно.

Недостаточно показать, что после Фукуямы продолжились войны, кризисы, революции и идеологические конфликты.

Недостаточно перечислить авторитарные режимы, религиозные мобилизации, имперские амбиции, цифровые монополии и биотехнологические угрозы.

Недостаточно даже доказать, что новый субъект истории уже возникает на пересечении человека, искусственного интеллекта и сознательной автоэволюции.

Простое опровержение Фукуямы все еще остается внутри созданной им рамки.

Он утверждает, что история закончилась.

Критик отвечает, что история продолжается.

Но спор сохраняет общий предмет: существует ли последняя политическая форма?

Метаконец начинается там, где отвергается сама философская необходимость искать такую форму.

Он означает не очередное продолжение истории после ошибочно объявленного финала.

Не возвращение старой борьбы.

Не замену либеральной эсхатологии социалистической, национальной, религиозной или технологической.

Метаконец — это конец самой логики окончательного конца.

Конец представления, будто история должна однажды прийти к форме, после которой возможны события, но невозможны новые уровни развития.

Конец философии, превращающей временную победу в вечный приговор.

Конец права одной эпохи говорить от имени всех будущих субъектов.

Конец метафизической самоуверенности настоящего.

Фукуяма ошибся не только в выборе последнего строя.

Он ошибся в предположении, что последний строй вообще может существовать.

Если бы вместо либеральной демократии он назвал финальной социалистическую республику, технократическую империю, религиозное государство или цифровую меритократию, основная ошибка сохранилась бы.

Проблема не в содержании финала.

Проблема в финализме.

Метаконец не предлагает другую последнюю систему.

Он отменяет философскую привилегию последнего слова.

История больше не мыслится как коридор, в конце которого находится окончательная дверь.

Она становится восходящей последовательностью нооформаций — способов существования, организации и самоизменения разума.

Каждая нооформация способна достичь собственного относительного завершения.

Исчерпать основные противоречия.

Создать устойчивую систему.

Но именно в момент зрелости она производит условия следующего перехода.

Письменность завершает эпоху устной традиции и открывает историю государств знания.

Наука завершает монополию откровения и открывает индустриальную цивилизацию.

Либеральное право завершает определенные формы наследственного господства и открывает проблему власти капитала, технологии и алгоритма.

Искусственный интеллект завершает монополию человеческого мозга на сложное мышление и открывает проблему множественности носителей разума.

Автоэволюция завершает представление о человеке как о неизменной природной данности и открывает историю сознательного создания субъектов.

Каждый конец оказывается рождением.

Каждый финал — границей уровня.

Каждая завершенность — условием следующей незавершенности.

Поэтому Метаконец не уничтожает понятие конца.

Он поднимает его на другой уровень.

Исторические эпохи действительно заканчиваются.

Политические системы действительно исчерпываются.

Типы человека действительно уступают место новым формам субъектности.

Но ни один локальный конец не обладает правом называться окончанием истории как таковой.

Метаконец — это конец философии последнего слова и начало философии бесконечного созидания.

1. Конец фукуямовского конца
Первое значение Метаконца — наиболее очевидное.

Это конец фукуямовской конструкции.

Не просто ее эмпирическое опровержение, а завершение ее интеллектуального срока действия.

Теория конца истории была возможна внутри определенной конфигурации.

Распад Советского Союза.

Кризис коммунистической идеологии.

Однополярное превосходство Запада.

Расширение глобального рынка.

Уверенность в неизбежной связи модернизации и либерализации.

Представление о современном человеке как об относительно завершенном субъекте.

Фукуяма соединил эти процессы в единую телеологическую картину.

Либеральная демократия оказалась не просто победителем политического соревнования.

Она была объявлена результатом глубинной логики истории.

Финал, зависевший от исторической паузы
Фукуямовский конец мог казаться убедительным лишь в условиях, когда прежний соперник уже исчез, а новые еще не оформились.

Это был момент между системами.

Советский порядок разрушился.

Китайская модель еще не воспринималась как глобальный вызов либеральной неизбежности.

Цифровые платформы не раскрыли весь масштаб новой частной власти.

Искусственный интеллект не стал массовым когнитивным посредником.

Биотехнологическая автоэволюция оставалась преимущественно предметом фантастики и биоэтических предчувствий.

В этой паузе настоящее выглядело вечным.

Но пауза — не финал.

История после распада одной системы должна сначала перераспределить силы.

Создать новые центры.

Изменить язык конфликтов.

Сформировать новые классы субъектов.

Фукуяма измерил историческое время слишком короткой линейкой.

Он увидел пространство между волнами и назвал его окончанием моря.

Фукуямовский финал закончился дважды
Первый раз — эмпирически.

Мир не стал однородным либеральным пространством.

Сохранились и усилились нелиберальные модели модернизации.

Вернулась большая политика.

Война не превратилась в периферийную аномалию.

Национальная и религиозная идентичность не растворилась в универсальном гражданстве.

Рынок не гарантировал демократию.

Демократия не гарантировала способность создавать будущее.

Второй раз фукуямовский финал закончился логически.

Были обнаружены подмены, на которых он строился:

распад государства — поражением всех возможных систем;

победа рынка — победой демократии;

локальная тенденция — универсальным законом;

современный человек — последним человеком;

политический успех — метафизическим пределом;

отсутствие видимой альтернативы — невозможностью альтернативы.

После устранения этих подмен грандиозная конструкция распадается на более скромные наблюдения.

Либеральная демократия действительно победила ряд исторических конкурентов.

Действительно обладает огромной нормативной ценностью.

Действительно способна обеспечивать свободу и признание лучше множества известных режимов.

Но из этого не следует окончательность.

Конец теории не равен концу ее ценностей
Метаконец не требует выбросить либеральное наследие вместе с фукуямовским финализмом.

Это было бы интеллектуально лениво.

Права личности.

Политический плюрализм.

Свобода совести.

Право на критику.

Сменяемость власти.

Ограничение принуждения.

Независимость суда.

Все это не становится ложным только потому, что либеральная демократия не оказалась последним строем.

Наоборот.

Эти достижения должны быть сохранены именно потому, что история продолжается.

Без свободы критики дальнейшее восхождение превратится в навязанный проект.

Без прав личности автоэволюция станет государственной селекцией.

Без ограничения власти искусственный интеллект превратится в инструмент тотального контроля.

Без плюрализма одна версия будущего уничтожит остальные.

Метаконец завершает не свободу.

Он завершает претензию одной исторической формы свободы на вечность.

Фукуяма как последний пророк второй нооформации
В этом смысле Фукуяма является не только ошибшимся политическим мыслителем.

Он — последний великий пророк второй нооформации.

Нооформации индустриального государства, национального гражданства, рынка, массовой демократии, труда и фиксированного биологического человека.

Он пытался представить ее зрелую форму окончательной.

Это закономерно.

Каждая эпоха достигает высшей уверенности непосредственно перед тем, как становятся видимыми ее пределы.

Средневековая теология считала завершенным порядок мира накануне научной революции.

Имперские цивилизации считали себя вечными перед национальными восстаниями.

Индустриальные идеологии провозглашали окончательные системы перед цифровым преобразованием.

Фукуямовская теория была вершиной самосознания уходящей эпохи.

И одновременно доказательством ее неспособности увидеть следующий уровень.

Не опровергнуть, а завершить
Простая критика говорит:

Фукуяма неправ, потому что история продолжается.

Метаконец говорит глубже:

Фукуяма был возможен как предельное выражение эпохи, которая еще не осознала собственную переходность.

Следовательно, задача состоит не в бесконечном опровержении каждой его формулировки.

А в завершении того типа мышления, который сделал ее убедительной.

Фукуямовский конец должен стать историческим объектом.

Не вечным собеседником, вокруг которого вращается вся философия будущего.

Он выполнил функцию.

Довел либеральный финализм до предельной ясности.

Позволил обнаружить его скрытую антропологию.

И теперь должен уступить место философии, для которой отсутствие последней формы является не трагедией, а условием развития.

2. Постконец определенной исторической эпохи
Метаконец нельзя понимать как отрицание всех концов.

Эпохи действительно заканчиваются.

Иногда медленно.

Иногда катастрофически.

Иногда сохраняя свои институты после утраты внутренней энергии.

Но завершение эпохи не равно завершению истории.

Поэтому второе значение Метаконца — постконец конкретной исторической формы.

Мы живем не после истории.

Мы живем после завершения права второй нооформации считать себя последней.

Что именно заканчивается
Заканчивается не либеральная демократия как совокупность институтов.

Она может существовать долго.

Изменяться.

Сохранять ценность.

Заканчивается ее монополия на образ будущего.

Заканчивается представление, что:

национальное государство является последней политической единицей;
рынок и план исчерпывают экономическое воображение;
труд остается вечной основой человеческой ценности;
биологический индивид является последним субъектом права;
представительная демократия является окончательной формой коллективного разума;
научно-техническое развитие может бесконечно продолжаться, не меняя политическую онтологию;
человечество останется единственным носителем истории.
Эти положения не исчезнут в один день.

Они будут защищаться.

Воспроизводиться в праве, образовании и языке.

Но их естественность закончилась.

Теперь каждое из них должно доказывать себя.

Постконец не равен постистории
Приставка «пост» часто создает иллюзию, будто объект полностью исчез.

Постиндустриальное общество не уничтожило индустрию.

Постмодерн не отменил модерность.

Постчеловек не обязательно уничтожает человека.

Постконец не означает мир, где конец истории уже остался позади как закрытая тема.

Он означает состояние после утраты веры в финальную завершенность.

Либеральный порядок продолжает действовать.

Но больше не может невинно считать себя вечным.

Человек продолжает быть главным субъектом.

Но его монополия поставлена под вопрос.

Рынок продолжает координировать производство.

Но перестает восприниматься как нейтральная и окончательная онтология ценности.

Мы находимся внутри старых институтов, уже видя их исторические границы.

Это состояние интеллектуально болезненно.

Старый мир еще существует.

Новый — не оформлен.

Финал разрушен.

Но направление перехода не гарантировано.

От завершенной системы к переходной инфраструктуре
Главное изменение состоит в переоценке существующих институтов.

Они больше не рассматриваются как окончательные ответы.

Они становятся переходной инфраструктурой.

Либеральное право может защищать свободу автоэволюции.

Демократия — создавать механизмы коллективного выбора цивилизационных целей.

Рынок — поддерживать разнообразие экспериментов, не получая права приватизировать субъектность.

Государство — обеспечивать безопасность перехода, не становясь владельцем будущего человека.

Наука — создавать возможности, подчиненные публичной ответственности.

Смысл института определяется уже не соответствием финальной модели.

А способностью открыть следующий уровень, сохранив свободу.

Конец трудоцентрической эпохи
Вторая нооформация строилась вокруг труда.

Человек производит.

Получает доход.

Встраивается в экономическую и социальную структуру.

Капитализм и социализм спорили о собственности, распределении и организации труда.

Но не о центральности труда как такового.

Автоматизация и искусственный интеллект подрывают эту основу.

Если необходимый труд сокращается, возникает вопрос:

что становится главным содержанием человеческой жизни?

Потребление?

Развлечение?

Политическое участие?

Творчество?

Самоизменение?

Создание новых форм разума?

Старый спор о том, кому принадлежит продукт труда, уступает место вопросу:

кому принадлежит право создавать пространство будущих возможностей?

Это не завершение экономической истории.

Это завершение одной ее оси.

Конец антропологической неподвижности
До недавнего времени политические системы могли считать человека природной данностью.

Государство воспитывает.

Рынок мотивирует.

Культура формирует.

Но биологическая основа остается относительно неизменной.

Теперь она становится предметом инженерии.

Нейротехнология.

Генетическое вмешательство.

Продление жизни.

Искусственные когнитивные системы.

Гибридизация.

Это означает постконец эпохи фиксированного человека.

Мы еще остаемся Homo sapiens.

Но уже не можем строить философию так, будто человек навсегда останется только тем, чем был до появления средств самоизменения.

Конец человеческой исключительности
История второй нооформации антропоцентрична.

Даже универсальные права являются правами человека.

Даже искусственный интеллект рассматривается прежде всего как инструмент человеческих целей.

Но возможность иных носителей субъектности меняет горизонт.

Пока искусственное сознание не доказано, вопрос остается открытым.

Однако сама открытость уже разрушает уверенность в вечной монополии Homo sapiens.

Метаконец — это постконец истории одного вида как единственного допустимого автора.

Человеческая история не исчезает.

Она включается в более широкую метаисторию разума.

Эпоха заканчивается через собственный успех
Вторая нооформация исчерпывается не только из-за кризиса.

Она исчерпывается из-за достижений.

Наука стала достаточно мощной, чтобы изменить человека.

Рынок — достаточно развитым, чтобы создавать частный суверенитет.

Государство — достаточно технологичным, чтобы вмешиваться в когнитивную среду.

Свобода — достаточно глубокой, чтобы поставить вопрос о праве выбирать собственную форму.

Либеральный универсализм — достаточно последовательным, чтобы потребовать признания субъектности за пределами прежних границ.

Эпоха порождает собственное преодоление.

В этом и состоит ее настоящий конец.

Не поражение внешним врагом.

А превращение собственных высших достижений в основания следующего порядка.

3. Когнитивное завершение либеральной эсхатологии
Либеральная эсхатология — не просто политическая доктрина.

Это способ мыслить время.

Прошлое предстает дорогой освобождения.

Настоящее — зрелостью.

Будущее — распространением и улучшением уже найденной формы.

История имеет направление, но теряет открытость.

Она движется к порядку, который по существу уже известен.

Метаконец означает когнитивное завершение этой схемы.

Не запрет либерализма.

Не отрицание его заслуг.

А освобождение мышления от внутреннего требования видеть в либеральной современности последнюю меру возможного.

Эсхатология без Бога
Либеральная современность считает себя светской.

Она отвергает откровение как источник политического порядка.

Не обещает загробного спасения.

Но сохраняет структуру эсхатологии.

Есть история страдания и господства.

Есть процесс освобождения.

Есть универсальный субъект — человечество.

Есть окончательное примирение в равном признании.

Есть последняя политическая форма.

Фукуяма секуляризует конец времен.

Царство Божие заменяется либеральной демократией.

Спасение — правами и признанием.

Провидение — модернизацией.

Последний суд — поражением исторических альтернатив.

После него мир продолжает существовать, но принципиальная драма завершена.

Когнитивно эта схема привлекательна.

Она дает направленность без религиозной веры.

Смысл без трансцендентности.

Финал без апокалипсиса.

Почему эсхатология была необходима
Человеку трудно жить в полностью открытой истории.

Открытость означает ответственность.

Нет гарантированного направления.

Нет окончательного победителя.

Нет системы, которая автоматически исправит все противоречия.

Эсхатология снимает часть тревоги.

Она сообщает:

несмотря на временные катастрофы, общий результат известен.

Коммунизм давал одну гарантию.

Либеральный финализм — другую.

После кризиса советского проекта Западу потребовалась собственная философия исторической уверенности.

Фукуяма ее предоставил.

Его теория была не только анализом.

Она выполняла психополитическую функцию.

Освобождала победителя от сомнения в универсальности собственного порядка.

Когнитивное завершение не равно забвению
Завершить либеральную эсхатологию — не значит перестать ее изучать.

Наоборот.

Необходимо понять, почему она была убедительна.

Какие реальные достижения поддерживали ее.

Какие страхи она успокаивала.

Какие интересы обслуживала.

Когнитивное завершение происходит тогда, когда теория больше не определяет границы мысли.

Она становится объектом анализа.

Не тайным основанием всякого проекта.

Мы перестаем спрашивать:

соответствует ли будущее либерально-демократической норме?

И начинаем спрашивать:

расширяет ли эта форма свободную субъектность, пространство возможностей и способность разума к дальнейшему развитию?

Это смена критерия.

От нормы финала к критерию восхождения
Либеральная эсхатология оценивает систему по близости к последней форме.

Демиургический подход — по способности открывать более высокие формы, не уничтожая свободу.

В первом случае будущее должно приближаться к образцу.

Во втором — образец сам остается пересматриваемым.

Критерий восхождения не требует знать конечный пункт.

Он требует различать направления.

Больше ли субъект способен понимать?

Создавать?

Свободно определять цели?

Сотрудничать с другими формами разума?

Исправлять ошибку?

Предотвращать господство?

Открывать дальнейшие возможности?

Так возникает направленность без эсхатологии.

Завершение линейного времени
Фукуямовская история линейна.

Она идет от менее совершенного к более совершенному и заканчивается окончательной формой.

Метаконец предлагает иную структуру.

История движется циклами нооформаций.

Каждый цикл имеет:

возникновение нового носителя или способа организации разума;
расширение возможностей;
институционализацию;
зрелость;
внутреннее противоречие;
переход к следующему уровню.
Это не механическое повторение.

Каждый цикл может находиться выше предыдущего по способности разума к самоорганизации и творчеству.

Линия превращается в спираль или лестницу.

Концы сохраняются.

Последнего конца нет.

Когнитивная скромность
Эсхатология утверждает, что знает общий результат.

Метаконец требует скромности.

Мы не знаем окончательной формы разума.

Не знаем, останется ли биологический человек главным субъектом.

Не знаем, какие институты потребуются коллективным сознаниям.

Не знаем, какие ценности возникнут у существ с иной когнитивной архитектурой.

Но незнание не означает отказ от направления.

Можно не знать вершину и все же различать восхождение и падение.

Свобода выше рабства.

Субъектность выше превращения сознания в вещь.

Творчество выше механического воспроизводства.

Ответственность выше слепого усиления мощности.

Множественность свободных форм выше монополии одного проекта.

Когнитивная скромность не является релятивизмом.

Она отказывается только от права нынешней эпохи объявить свои категории последними.

Когнитивное освобождение будущего
Пока действует либеральная эсхатология, будущее обязано доказывать свою легитимность через сходство с настоящим.

Новая система допустима, если остается демократией в знакомом смысле.

Новый субъект — если помещается в существующее право.

Новая экономика — если не нарушает основ собственности.

Метаконец освобождает будущее от этой обязанности.

Оно не обязано быть копией настоящего.

Но обязано отвечать более строгому требованию:

не уничтожать свободу субъектов во имя собственного новаторства.

Так снимается ложный выбор между консервацией либеральной формы и прыжком в авторитарную утопию.

Возможно преобразование, которое сохраняет принцип свободы, преодолевая его историческую оболочку.

4. Метафилософское преодоление исторического финализма
Метаконец является не только философией истории.

Он является метафилософией.

То есть рефлексией над тем, почему философия снова и снова стремится произнести последнее слово.

Почему мыслитель хочет не просто объяснить эпоху, а завершить ее.

Почему каждая великая система склонна превращать собственный понятийный горизонт в предел бытия.

Соблазн последней системы
Последняя система обещает философу высшую форму власти.

Не политическую.

Смысловую.

Он не просто участвует в споре.

Он завершает спор.

Все предыдущие учения становятся ступенями к его концепции.

Все будущие возражения — непониманием уже найденной истины.

Философ оказывается в привилегированном времени.

Раньше человечество искало.

Теперь нашло.

Именно его эпоха получила право на окончательное самопонимание.

Так интеллектуальная скромность уступает метафизическому нарциссизму.

Финализм как проекция архитектуры мышления
Человеческий разум стремится к завершенности.

Ему легче работать с целостной системой.

Началом.

Развитием.

Финалом.

Открытая бесконечность вызывает неудовлетворенность.

Поэтому мыслитель склонен переносить структуру собственного объяснения на историю.

Текст должен закончиться.

Аргумент — получить вывод.

Из этого незаметно возникает предположение, что и сама реальность должна иметь последний вывод.

Но завершенность книги не доказывает завершенность мира.

Философ обязан поставить точку.

История — нет.

Исторический провинциализм философии
Каждая философия пользуется понятиями своей эпохи.

Даже когда претендует на вечность.

Античная мысль видит мир через полис и космос.

Средневековая — через творение и спасение.

Модерн — через субъект, прогресс и государство.

Фукуяма — через либерального гражданина, рынок, признание и модернизацию.

Метафилософское преодоление начинается с признания:

наши категории также историчны.

Мы не можем полностью выйти из собственной эпохи.

Но можем отказаться принимать ее язык за последний возможный язык разума.

От системы истины к системе самопреодоления
Традиционная философия стремится построить завершенную систему.

Метаконец предлагает другой идеал.

Философия должна включать механизм собственного преодоления.

Не только утверждать положения.

Но указывать условия, при которых они перестанут быть достаточными.

Не только описывать субъект.

Но допускать появление иного субъекта.

Не только давать критерии.

Но объяснять, как они могут быть расширены.

Такая философия не слабее завершенной.

Она сильнее, потому что учитывает собственную историчность.

Нельзя превратить Метаконец в новый финал
Здесь возникает главная опасность.

Сам Метаконец может стать очередной абсолютной доктриной.

Можно сказать:

теперь окончательно доказано, что история всегда развивается по бесконечной Лестнице Богов.

Но подобное утверждение повторило бы ошибку Фукуямы.

Мы не обладаем знанием всей реальности.

Не можем гарантировать бесконечное фактическое развитие.

Цивилизация может погибнуть.

Разум — уничтожить себя.

Вселенная — иметь физические пределы.

Бесконечность Лестницы Богов означает не эмпирическую гарантию бесконечного успеха.

Она означает отсутствие доказанного последнего уровня субъектности.

Ни одна достигнутая форма не имеет достаточного основания объявить себя окончательной.

Это принцип открытости.

Не пророчество о гарантированном бессмертии прогресса.

Метафилософский запрет
Метаконец устанавливает запрет не на большие идеи.

А на неправомерное присвоение вечности.

Философ имеет право:

формулировать направление;
предлагать идеал;
сравнивать уровни;
проектировать новые институты;
утверждать превосходство свободы над господством.
Но не имеет права из ограниченности текущего горизонта выводить невозможность его преодоления.

Метафилософский запрет звучит так:

ни одна теория, созданная ограниченным историческим субъектом, не может без дополнительного доказательства объявить собственные категории пределами всех будущих форм разума.

Такой запрет направлен не только против Фукуямы.

Против любого финализма.

Религиозного.

Коммунистического.

Национального.

Технократического.

Трансгуманистического.

Демиургического, если он однажды захочет объявить себя последней истиной.

Философия как навигация, а не надгробие
Философия истории должна помогать двигаться.

Не строить надгробие над будущим.

Она должна давать критерии выбора в условиях открытости.

Позволять оценивать риски.

Различать развитие и деградацию.

Создание и господство.

Свободу и манипуляцию.

Но не подменять путь заранее нарисованной последней станцией.

Навигация не требует знать конец Вселенной.

Достаточно знать направление, опасности и текущие координаты.

5. Конец философии последнего слова
Последнее значение Метаконца является самым широким.

Это конец философии последнего слова.

Не конец философии.

Наоборот.

Ее освобождение.

Пока философия стремится к последнему слову, она хочет завершить предмет.

Зафиксировать человека.

Общество.

Историю.

Разум.

Но предмет продолжает изменяться.

Особенно если он сам способен творить.

Разум, создающий новые формы разума, не может быть окончательно описан одной исторической теорией.

Последнее слово как форма власти
Тот, кто произносит последнее слово, лишает будущего собеседника права на реплику.

Финализм является символическим господством настоящего над будущим.

Нынешний человек определяет:

что считать субъектом;
какие права являются окончательными;
какая политическая форма последняя;
какие ценности универсальны в их нынешнем выражении;
какие альтернативы допустимы.
Будущие субъекты молчат, потому что еще не существуют.

Их молчание принимается за согласие.

Метаконец возвращает им право на ответ.

Не в буквальном политическом смысле.

А в философском.

Мы признаем, что будущая форма разума может пересмотреть наши понятия.

Как мы пересмотрели понятия прежних эпох.

Философия предпоследнего слова
Философия после Метаконца должна считать каждое свое слово предпоследним.

Не временным в смысле незначительности.

А открытым для более высокой переработки.

Можно утверждать истину.

Но не путать истинность положения с окончательностью всей системы.

Можно защищать ценность свободы.

Но допускать, что будущий субъект поймет свободу глубже.

Можно проектировать институт.

Но создавать в нем механизм пересмотра.

Предпоследнее слово обладает достоинством.

Оно не отказывается от ответственности.

Не прячется в релятивизме.

Но оставляет дверь следующему разуму.

От истины-владения к истине-восхождению
Философия последнего слова относится к истине как к владению.

Истина найдена.

Система завершена.

Остается распространять и защищать.

Метаконец предлагает относиться к истине как к восхождению.

Каждый уровень может быть истиннее предыдущего.

Более полно включать факты.

Больше защищать субъектность.

Лучше понимать последствия.

Но никакой уровень не гарантирует исчерпания реальности.

Истина перестает быть закрытым дворцом.

Становится открывающейся вертикалью.

Конец последнего человека
Философия последнего слова нуждается в последнем человеке.

В субъекте, который больше не изменится настолько, чтобы потребовать нового языка.

Метаконец уничтожает эту необходимость.

Человек становится переходной формой.

Не потому, что должен быть презираем или уничтожен.

А потому, что его величайшей способностью является выход за собственные пределы.

Создание искусственного разума.

Изменение биологической формы.

Коллективное мышление.

Расширение сознания.

Философия, фиксирующая человека навечно, вступает в конфликт с его творческой природой.

Конец последнего государства
Так же исчезает необходимость последнего государства.

Политические формы становятся историческими интерфейсами между субъектами, ресурсами, рисками и способами координации.

Меняется субъект — меняется интерфейс.

Национальная демократия может быть высокой формой для одного этапа.

Но метачеловечество потребует других уровней права и представительства.

Не существует основания считать парламент, партию, территориальное гражданство и периодические выборы последней архитектурой коллективного разума.

Сохранятся принципы.

Не обязательно оболочки.

Конец последней идеологии
Метаконец не предлагает идеологическую пустоту.

Он предлагает метапринцип:

ни одна идеология не должна закрывать пространство дальнейшего развития субъектности.

Идеология оценивается не только по обещанной справедливости.

Но и по тому, оставляет ли она возможность критики, пересмотра и появления нового.

Система, запрещающая свое преодоление, уже содержит зародыш господства.

Даже если называет себя освободительной.

Начало философии созидания
После конца последнего слова философия перестает быть только толкованием завершенного мира.

Она становится участником создания возможного.

Не в форме приказа.

Не как диктатура философов.

А как разработка:

критериев безопасной автоэволюции;
прав новых субъектов;
институтов долгосрочного решения;
границ собственности на когнитивную инфраструктуру;
форм сосуществования различных носителей разума;
принципов предотвращения антропологического господства.
Философия возвращает себе практическую мощь.

Но отказывается от претензии на окончательную власть.

От конца к Метаконцу
Различие между концом и Метаконцом можно сформулировать предельно ясно.

Конец говорит:

развитие достигло последней формы.

Метаконец:

завершилась вера в существование последней формы.

Конец говорит:

основное противоречие истории разрешено.

Метаконец:

каждое разрешение меняет субъект и создает новый уровень противоречий.

Конец говорит:

известная система победила возможные альтернативы.

Метаконец:

известная система победила известных соперников, но не будущее.

Конец говорит:

настоящее обладает правом судить все последующие эпохи.

Метаконец:

настоящее является только одной ступенью и должно сохранить возможность собственного преодоления.

Конец закрывает.

Метаконец открывает.

Метаконец не является вечным движением по кругу
Отказ от финала не означает бессмысленного повторения.

История способна восходить.

Рабство и свобода не равноценны.

Сознание и вещь не равноценны.

Творческая способность и принудительное воспроизводство не равноценны.

Можно различать более высокие формы.

Но высота не требует вершины.

Лестница имеет направление, даже если последняя ступень неизвестна.

В этом состоит отличие Метаконца от релятивизма.

Он отказывается от последней формы.

Не от оценки.

Метаконец не является культом новизны
Не всякое новое выше старого.

Технологическая инновация может усилить рабство.

Новый субъект — стать более совершенным хищником.

Коллективный разум — уничтожить индивидуальность.

Автоэволюция — произвести кастовую систему.

Поэтому открытость будущему не означает поклонения будущему.

Метаконец требует критериев.

Расширяет ли изменение субъектность?

Создает ли новые устойчивые возможности?

Сохраняет ли право на несогласие?

Не превращает ли мощность в господство?

Допускает ли исправление ошибки?

Будущее получает право быть иным.

Но не право быть бесчеловечным только потому, что оно новое.

Метаконец как взросление истории
Ребенок нуждается в обещании окончательного благополучия.

Взрослый способен действовать без гарантии.

Либеральная эсхатология обещала, что человечество нашло правильный дом.

Метаконец говорит:

дома остаются временными.

Их необходимо строить хорошо.

Защищать живущих.

Но не замуровывать двери, чтобы доказать окончательность архитектуры.

Историческая зрелость состоит не в нахождении вечного порядка.

А в способности создавать порядки, которые не уничтожают возможность дальнейшего развития.

Метаконец и Лестница Богов
Лестница Богов — центральный образ метаистории.

Она не означает превращение человека в сверхъестественное существо.

«Бог» здесь — метафора уровня созидательной мощности и ответственности.

Каждая ступень расширяет способность разума:

понимать;
преобразовывать;
создавать новые формы;
управлять последствиями;
порождать новые субъекты.
Но мощность без ответственности не является восхождением.

Она может стать падением.

Поэтому Лестница Богов одновременно является Лестницей Ответственности.

Чем больше субъект способен создавать, тем больше он обязан защищать свободу созданного.

Фукуяма искал победителя на одном этаже
Либеральная демократия.

Социализм.

Фашизм.

Теократия.

Авторитаризм.

Все они являются системами организации человека второй нооформации.

Различаются по степени свободы, эффективности и справедливости.

Но остаются на одном антропологическом этаже.

Фукуяма искал победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Он не рассмотрел возможность изменения:

носителя разума;
структуры личности;
продолжительности жизни;
формы коллективного сознания;
основ права;
смысла экономики;
самого автора истории.
Метаконец переносит внимание с горизонтального выбора победителя на вертикальное создание следующего уровня.

От режима к субъекту
Главный вопрос больше не звучит:

какая из известных политических систем победит?

Он звучит:

какой субъект способен создать более высокую форму свободы и ответственности?

Это не отменяет борьбу режимов.

Но помещает ее в больший контекст.

Либеральная демократия может быть предпочтительнее диктатуры на текущем уровне.

Но обе могут оказаться недостаточными перед проблемой метачеловечества.

История не заканчивается выбором лучшей комнаты.

Она строит новый этаж.

Основная формула Метаконца
Метаконец можно выразить последовательностью положений.

Исторические эпохи имеют относительные завершения.

Каждое завершение фиксирует достигнутый уровень организации разума.

Зрелая нооформация производит технологии, противоречия и субъекты, выходящие за ее пределы.

Поэтому относительный конец одного цикла становится началом следующего.

Ни один исторический субъект не способен доказать, что является последним возможным субъектом.

Ни одна политическая форма не способна доказать применимость ко всем будущим носителям разума.

Следовательно, окончательный конец истории является недоказуемым.

Отсюда вытекает не хаос, а новая обязанность:

строить системы, способные к собственному преодолению без катастрофы.

Это и есть демиургическая форма исторической ответственности.

Приговор последнему слову
Фукуяма пытался поставить точку.

Метаконец превращает ее в знак перехода.

Не в многоточие бессмысленного продолжения.

И не в круг вечного повторения.

В двоеточие перед следующим уровнем.

Конец фукуямовского конца означает, что либеральная демократия возвращается из вечности в историю.

Она перестает быть последним строем.

Становится достижением, инструментом и возможным основанием дальнейшего восхождения.

Постконец эпохи означает, что институты второй нооформации продолжают существовать, но больше не определяют весь горизонт возможного.

Когнитивное завершение либеральной эсхатологии означает освобождение будущего от обязанности копировать настоящее.

Метафилософское преодоление финализма означает отказ любой теории от права навсегда закрывать развитие.

Конец философии последнего слова означает начало философии, которая создает направление, не присваивая вершину.

Метаконец не утверждает:

мы знаем, чем завершится история.

Он утверждает:

ни одна достигнутая форма не имеет права завершать историю от имени всех возможных форм разума.

Это не слабость.

Это высшая дисциплина исторического мышления.

Признание собственного предела.

Готовность оставить место неизвестному.

Способность строить не тюрьму вечности, а лестницу становления.

История не имеет последнего слова, потому что автор истории меняется.

Человек создает новые формы разума.

Новые формы разума создадут новые языки истины.

Новые языки откроют новые миры.

Каждый мир поставит вопросы, которые прежний не мог сформулировать.

Поэтому окончательный финал возможен лишь там, где прекращается творческая субъектность.

Где больше некому создавать.

Некому спрашивать.

Некому становиться.

Но пока разум способен производить новое пространство возможного, история остается открытой.

Метаконец — не смерть истории.

Это смерть ее преждевременного надгробия.

Не завершение пути.

А завершение иллюзии, что путь обязан иметь последнюю станцию.

Не отказ от истины.

А отказ считать нынешнюю истину последним пределом познания.

Не уничтожение либерального наследия.

А освобождение свободы от либеральной неподвижности.

Не новый финал.

А конец финализма.

Метаконец — это конец философии последнего слова и начало философии бесконечного созидания.

Фукуяма объявил, что история завершилась в найденной политической форме.

Метаконец отвечает:

история завершается только локально, чтобы начать новый цикл на другом уровне.

Каждый конец относителен.

Каждое достижение переходно.

Каждый субъект способен стать предком следующего субъекта.

Каждая вершина — площадка перед новой лестницей.

История не закончилась.

Она даже не собиралась заканчиваться.

Закончилась только наша философская потребность воображать, будто однажды она обязана замолчать.

*******

Глава 32. История множества концов
Фукуяма ошибся не потому, что в истории не существует концов.

Напротив.

История наполнена концами.

Заканчиваются империи.

Религиозные порядки.

Экономические уклады.

Типы государства.

Формы собственности.

Способы производства.

Политические идеологии.

Модели личности.

Представления о свободе.

Даже способы, которыми разум понимает самого себя.

Ошибка начинается тогда, когда один из этих концов объявляют концом истории вообще.

Локальное завершение превращают в абсолютный финал.

Гибель конкретной системы — в исчерпание всех систем.

Зрелость одной эпохи — в зрелость человечества.

Предел определенного субъекта — в предел всякой субъектности.

Так историческая истина превращается в метафизическую ложь.

Советская система действительно закончилась.

Но не закончились конфликты вокруг собственности, равенства, труда и власти.

Индустриальная эпоха приближается к пределам.

Но не заканчивается производство и тем более не заканчивается экономика.

Биологический человек может утратить монополию на разум.

Но не заканчивается субъектность.

Либеральная демократия может исчерпать нынешнюю институциональную форму.

Но не заканчиваются свобода, признание и коллективное целеполагание.

Каждый конец имеет масштаб.

Пока этот масштаб соблюдается, понятие конца необходимо.

Оно позволяет видеть границы эпох.

Различать продолжение и завершение.

Понимать, когда система еще развивается, а когда уже воспроизводит оболочку после утраты исторической энергии.

Но когда масштаб нарушается, конец становится эсхатологической инсинуацией.

Конец одного государства превращается в конец идеологических альтернатив.

Конец одного исторического спора — в конец философии.

Конец одной формы человека — в невозможность новых носителей разума.

Поэтому Метаконец не отменяет концы.

Он вводит их иерархию.

История предстает не как линия, ведущая к единственному финалу, а как сложная структура относительных завершений.

Одни происходят внутри устойчивой нооформации.

Другие завершают саму нооформацию.

Третьи возникают на переходе между типами субъектности.

Четвертые закрывают один цикл восхождения и открывают другой.

История множества концов — это история, в которой завершенность реальна, но никогда не абсолютна.

Конец существует.

Последнего конца нет.

1. От абсолютного финала к относительным завершениям
Абсолютный финал предполагает, что история исчерпала пространство принципиально новых форм.

После него могут происходить события.

Меняться правительства.

Развиваться технологии.

Возникать конфликты.

Но основной вопрос уже решен.

Фукуямовский финал устроен именно так.

Либеральная демократия объявляется последней формой политического признания.

Рынок — наиболее адекватным механизмом сложной экономики.

Современный индивид — носителем универсальных потребностей.

Дальнейшее развитие возможно только как распространение, совершенствование или временное нарушение найденного порядка.

Относительное завершение означает другое.

Определенная форма действительно достигает предела.

Решает доступные ей задачи.

Исчерпывает внутренний потенциал.

Но ее завершение оценивается только внутри конкретного масштаба.

Абсолютный конец требует абсолютного знания
Чтобы объявить историю завершенной, необходимо знать не только настоящее.

Нужно знать весь класс возможных будущих субъектов, институтов и технологий.

Доказать, что:

не возникнет новый носитель разума;
не изменится человеческая природа;
не появится иной тип собственности;
не сформируется новая структура коллективного сознания;
не возникнут ценности, которых нынешний субъект не способен представить;
ни одна будущая технология не изменит основания политики.
Такое знание недоступно ограниченному историческому существу.

Философ может анализировать известные тенденции.

Может предполагать вероятные сценарии.

Может сравнивать существующие системы.

Но не обладает обзором всех возможных форм разумной организации.

Поэтому абсолютный финал требует эпистемической позиции, которой человек не имеет.

Он требует взгляда из конца времени.

Но всякий мыслитель находится внутри времени.

Относительный конец наблюдаем
В отличие от абсолютного, относительный конец можно анализировать.

Система достигает завершения, если:

перестает создавать новые ответы на собственные противоречия;
воспроизводит институты без расширения возможностей;
превращает инновацию в защиту сложившейся структуры;
утрачивает способность формировать новый субъект;
решает задачи прошлого, пока будущее ставит другие.
Так закончился не просто Советский Союз как государство.

Закончилась способность его конкретной партийно-плановой модели убедительно представлять будущее.

Так завершается не рынок вообще, а определенная модель рыночного капитализма, когда она превращает инновацию в инфраструктурную монополию.

Так завершается не демократия вообще, а ее форма, если политическое участие сводится к периодическому выбору между администраторами уже заданного курса.

Относительный конец не отрицает сохранения институтов.

Форма может продолжать существовать десятилетиями после исторического завершения.

Империя сохраняет церемонии.

Партия — аппарат.

Рынок — контракты.

Парламент — заседания.

Но система больше не производит высший горизонт.

Она администрирует наследство.

Конец функции и конец оболочки
Необходимо различать завершение исторической функции и физическое исчезновение формы.

Феодальные титулы могут сохраняться после исчезновения феодального строя.

Религиозные институты — после утраты монополии на объяснение мира.

Фабрики — после перехода центра стоимости от массового труда к знаниям, системам и творческим прорывам.

Национальное государство — после того, как главные риски и инфраструктуры становятся планетарными.

Оболочка продолжает жить.

Но ее функция меняется.

Именно поэтому конец редко имеет одну дату.

Он является процессом расхождения между формой и исторической задачей.

Сначала институт перестает соответствовать новому содержанию.

Затем пытается его подчинить.

После — переживает кризис легитимности.

И только потом может исчезнуть, преобразоваться или войти в более высокую систему как подчиненный элемент.

Конец не обязательно является поражением
Историческая форма может завершиться не из-за провала.

А из-за успеха.

Письменность не победила устную речь, уничтожив ее.

Она расширила память настолько, что возникли государство, право и сложное знание.

Индустриальная система не просто разрушила аграрный мир.

Она настолько увеличила производство, что труд перестал быть единственным центром человеческого развития.

Либеральное право не только победило сословное неравенство.

Оно настолько расширило принцип признания, что теперь этот принцип требует выхода за границы прежнего понимания человека.

Завершение через успех особенно трудно распознать.

Система продолжает гордиться собственными достижениями.

Именно эти достижения уже создают следующий уровень.

Она считает их доказательством вечности.

Но они становятся механизмом преодоления.

Относительный конец как снятие
Более высокая форма не обязана уничтожать все прежнее.

Она может сохранять его достижения в новом контексте.

Либеральные права способны войти в метаправо.

Рынок — остаться инструментом локальной координации, не определяя всю онтологию ценности.

Государство — выполнять функции безопасности и инфраструктуры внутри многоуровневой политики.

Биологический человек — сохранить свою форму внутри метачеловечества.

Так относительный конец означает не простую смерть.

А прекращение монополии.

Форма перестает быть целым и становится элементом большего целого.

Историческая точность понятия конца
Философия множества концов требует задавать вопрос:

что именно закончилось?

Не «закончился ли социализм», а закончилась ли конкретная модель централизованной партийной экономики.

Не «закончился ли либерализм», а закончилась ли его претензия на последнюю институциональную форму.

Не «закончился ли человек», а завершилась ли монополия неизменного Homo sapiens на субъектность.

Не «закончилась ли демократия», а исчерпалась ли представительная модель, созданная для медленного информационного мира национальных государств.

Точность масштаба уничтожает эсхатологический туман.

История перестает быть выбором между вечностью и хаосом.

Она становится системой конечных переходов внутри незавершенного восхождения.

2. Конец субнооформации
Субнооформация — это исторически ограниченная форма организации разума внутри более широкой нооформации.

Она определяет:

конкретный политический порядок;
способ производства;
доминирующий тип собственности;
модель легитимности;
образ человека;
институциональную архитектуру мышления и действия.
Но не меняет фундаментальный тип носителя разума и общий принцип его исторической организации.

Капитализм и социализм индустриальной эпохи являются различными субнооформациями одной более широкой нооформации.

Обе строятся вокруг массового труда.

Производства.

Государства.

Индустрии.

Национальной организации.

Фиксированного биологического человека.

Они различаются вопросом собственности, управления и распределения.

Но действуют на одном антропологическом и технологическом этаже.

Субнооформация как историческая конфигурация
Субнооформация не является только идеологией.

Она представляет собой соединение:

институтов;
технологий;
способов мышления;
дисциплин тела;
форм образования;
типов мотивации;
образов будущего.
Индустриальный капитализм создает предпринимателя, собственника, рабочего, потребителя и менеджера.

Государственный социализм — плановика, партийного функционера, государственного работника, коллективного производителя.

Либеральная демократия — гражданина, избирателя, носителя прав.

Авторитарная модернизация — лояльного профессионала, встроенного в стратегический государственный проект.

Каждая форма производит характерного субъекта.

Но этот субъект остается разновидностью человека одной нооформации.

Признаки конца субнооформации
Субнооформация заканчивается, когда ее собственные механизмы перестают отвечать на задачи своего исторического уровня.

Это происходит, если:

внутренняя система координации становится источником хронической неэффективности;
легитимность больше не воспроизводится;
элиты перестают связывать будущее с сохранением формы;
институты не способны включить новые технологии;
альтернативная конфигурация решает те же задачи лучше.
Распад советской модели является примером конца субнооформации.

Закончилась не вся история общественной собственности.

Не вся идея равенства.

Не планирование как инструмент.

Закончилась конкретная форма их соединения:

партийная монополия, централизованное административное распределение, подавление политической обратной связи и зависимость экономической структуры от государственного аппарата.

Замещение внутри одного уровня
Конец субнооформации часто выглядит как победа одной системы над другой.

Рынок побеждает план.

Республика — монархию.

Светское государство — теократию.

Либеральная демократия — однопартийный режим.

Но это горизонтальное замещение.

Один способ организации того же базового субъекта сменяется другим.

Именно здесь возникает соблазн финализма.

Победитель кажется вершиной.

Но он только наиболее успешная форма внутри данного диапазона.

Капитализм мог победить советский социализм.

Это не означает, что он вышел за пределы трудоцентричной экономики.

Либеральная демократия могла победить партийную диктатуру.

Это не означает, что она решила проблему коллективного разума будущих гибридных субъектов.

Фукуяма принимает конец одной субнооформации за конец всего исторического процесса.

Остатки завершенной субнооформации
Субнооформация редко исчезает полностью.

Ее элементы сохраняются.

Планирование существует внутри корпораций и государств.

Рынок — внутри социализированных экономик.

Монархические символы — внутри демократии.

Религиозные нормы — внутри светского общества.

После завершения форма может выполнять новые функции.

Но больше не определяет главный вектор.

Историческая смерть не тождественна отсутствию.

Она означает утрату права организовывать целое.

Конец либерально-рыночной субнооформации
Современный либеральный капитализм также может приближаться к относительному завершению как субнооформация.

Не потому, что свобода или рынок исчезнут.

А потому, что их нынешняя конфигурация сталкивается с пределами.

Рынок производит платформенные монополии.

Свобода выбора сосуществует с алгоритмическим управлением предпочтениями.

Формальное политическое равенство — с концентрацией инфраструктурной власти.

Права защищают человека, но плохо защищают когнитивную архитектуру личности.

Демократический цикл краток, а риски имеют межпоколенческий масштаб.

Это признаки не обязательной гибели, а исторической недостаточности формы.

Она может преобразоваться.

Но тогда перестанет быть той системой, которую Фукуяма объявлял финальной.

Субнооформация и ее ложная вечность
Каждая успешная субнооформация склонна объявлять свои категории естественными.

Феодализм считал иерархию нормой.

Капитализм — частную собственность и конкуренцию.

Социализм — государственный план.

Либерализм — автономного индивида и контракт.

Но естественность часто является результатом институционального господства.

Система формирует субъекта, который затем подтверждает ее разумность.

Рынок создает конкурентного человека.

Конкурентный человек воспринимает рынок как естественный.

Государственный патернализм создает зависимого гражданина.

Зависимый гражданин требует сильного государства.

Так субнооформация воспроизводит антропологическое доказательство самой себя.

Конец субнооформации как освобождение элементов
Когда форма завершается, ее элементы освобождаются от прежнего соединения.

План перестает быть синонимом государственного социализма.

Рынок — капиталистического финала.

Демократия — только парламентского представительства.

Свобода — только частного выбора.

Технология — только производительности.

Тогда можно создать новые комбинации.

Плюралистическое долгосрочное планирование.

Рынок без частного суверенитета над критической инфраструктурой.

Демократическое коллективное целеполагание.

Свободу становления.

Экономику творческой стоимости.

Конец субнооформации — это распад старого единства и возможность новой сборки.

3. Конец нооформации
Нооформация глубже субнооформации.

Она представляет собой исторический способ существования разума как цивилизационной силы.

Определяет:

основной носитель субъектности;
ведущий способ накопления и передачи знания;
масштаб коллективной организации;
отношение разума к природе;
механизм воспроизводства человека;
тип исторического авторства.
Смена субнооформации меняет порядок внутри уровня.

Смена нооформации меняет сам уровень.

Первая нооформация
Первая нооформация возникает, когда человеческий разум выходит за пределы непосредственного биологического поведения и организуется через:

язык;
миф;
традицию;
религию;
письмо;
раннее государство.
Разум существует преимущественно как коллективно наследуемый порядок.

Истина передается от предков, богов, сакрального закона.

Человек включен в мир, который не считает собственным проектом.

Он сохраняет космос.

Не создает историю сознательно в современном смысле.

Конец этой нооформации наступает не с исчезновением религии или традиции.

Они сохраняются.

Заканчивается их монополия на производство истины и порядка.

Вторая нооформация
Вторая нооформация строится вокруг научно-технического разума.

Человек начинает понимать мир как преобразуемый.

Возникают:

экспериментальная наука;
индустрия;
массовое образование;
национальное государство;
бюрократия;
капитализм;
социализм;
массовая политика.
Автором истории становится человечество, организованное через государства, классы, рынки и производственные системы.

Разум не только наследует мир.

Он перестраивает его.

Но сам носитель разума остается относительно постоянным.

Человек изменяет природу, не считая собственную биологическую форму главным объектом преобразования.

Признак конца второй нооформации
Вторая нооформация заканчивается тогда, когда разум начинает сознательно изменять собственный носитель и создавать альтернативные носители.

Это происходит через:

генетическое вмешательство;
нейротехнологии;
искусственный интеллект;
радикальное продление жизни;
гибридные когнитивные системы;
цифровые формы личности;
коллективные разумы.
До этого технология была преимущественно продолжением человека.

Теперь она становится средством создания иного человека и потенциально нечеловеческого субъекта.

Меняется автор истории.

Следовательно, меняется нооформация.

Конец нооформации не имеет одной даты
Нельзя указать один день, когда вторая нооформация закончится, а третья начнется.

Переход распределен.

Старые и новые формы сосуществуют.

В одном обществе человек остается включенным в традиционный порядок.

В другом живет как индустриальный работник.

В третьем становится участником цифровой когнитивной сети.

Но историческая новизна определяется не большинством.

Первые города не сразу отменили деревню.

Первые фабрики не сразу уничтожили аграрную экономику.

Первые цифровые субъекты не обязаны сразу стать численно доминирующими, чтобы открыть новую нооформацию.

Достаточно возникновения принципа, который способен перестроить целое.

Критерий нооформационного перехода
Переход между нооформациями происходит, если изменяется хотя бы одна фундаментальная переменная и вслед за ней перестраиваются остальные.

Например:

Носитель разума.
Биологический мозг перестает быть единственным основанием субъектности.
Способ самоизменения.
Эволюция становится частично сознательной.
Масштаб координации.
Национальное государство перестает соответствовать глобальным и межвидовым проблемам.
Теория ценности.
Центр перемещается от труда и продукта к созданию пространств возможного.
Субъект права.
Человеческая принадлежность перестает быть единственным основанием достоинства.
Если изменения затрагивают все перечисленные области, речь идет уже не о реформе системы.

О смене цивилизационного уровня.

Конец трудовой цивилизации
Вторая нооформация организована вокруг труда.

Капитализм продает труд.

Социализм планирует труд.

Государство облагает его налогом.

Образование готовит к нему.

Статус определяется профессиональной функцией.

Но автоматизация меняет отношение между человеком и производством.

Если необходимый труд сокращается, общество должно ответить:

ради чего существует освобожденная способность?

Можно использовать ее для потребления и развлечения.

А можно — для творчества, самоизменения и создания новых уровней субъектности.

Переход от трудовой к творческой теории стоимости является не экономической реформой.

Это элемент смены нооформации.

Конец фиксированного субъекта
Вторая нооформация считает человека изменяемым культурно, но устойчивым биологически.

Третья делает изменяемость частью политики.

Человек может выбирать:

продолжительность существования;
когнитивные модули;
связь с искусственным интеллектом;
особенности тела;
формы памяти;
степень коллективной интеграции.
С этого момента право, государство и экономика имеют дело не с данным субъектом.

С производством субъектов.

Так заканчивается нооформация, в которой политика начиналась после рождения человека.

Новая политика начинается до появления субъекта и продолжается внутри его когнитивной архитектуры.

Конец человеческого исторического монолога
Вторая нооформация остается человеческой.

Машины не имеют собственного политического статуса.

Природа рассматривается как объект управления.

Будущие поколения — как абстрактные получатели последствий.

Третья нооформация потенциально многосубъектна.

Искусственные, биологические, гибридные и коллективные разумы могут стать участниками общего исторического процесса.

Это конец человеческого монолога.

Не конец человека.

Он перестает быть единственным говорящим.

Почему Фукуяма не увидел конца нооформации
Фукуяма анализировал соревнование субнооформаций.

Либеральной.

Коммунистической.

Фашистской.

Националистической.

Религиозной.

И выбрал победителя.

Но все участники принадлежали второй нооформации.

Организовывали массового биологического человека через государство, производство и идеологию.

Фукуяма увидел конец одного горизонтального соревнования.

Не увидел вертикального перехода.

Именно поэтому его финал был одновременно убедительным и ограниченным.

Он мог быть прав относительно относительного завершения определенного спора.

Но ошибался, называя это концом истории.

4. Завершение одного цикла как начало другого
История множества концов не является кладбищем эпох.

Каждый завершенный цикл создает материал следующего.

Конец не просто закрывает.

Он передает.

Знания.

Институты.

Ошибки.

Технологии.

Формы субъектности.

Новая эпоха не возникает из пустоты.

Она собирается из достижений и противоречий прежней.

Конец как производство перехода
Система приближается к завершению, когда созданные ею силы больше не помещаются в ее структуру.

Феодальный порядок развивает города, торговлю и новые социальные слои.

Они разрушают сословную замкнутость.

Индустриальный капитализм создает массового образованного работника.

Он требует политических и социальных прав.

Либеральная демократия освобождает инновацию.

Инновация создает платформенную власть и автоэволюционные технологии, требующие новых ограничений.

Каждая форма производит избыточность.

То, что сначала усиливает систему, затем выходит за ее пределы.

Относительное завершение как зрелость противоречия
Противоречие не означает, что система изначально ложна.

Оно может быть результатом успеха.

Либеральное право утверждает автономию личности.

Затем личность требует права изменять собственную природу.

Рынок создает инновацию.

Затем инновация концентрирует власть.

Демократия расширяет участие.

Затем сложность общества показывает недостаточность периодического голосования.

Наука освобождает человека от природной зависимости.

Затем дает ему власть создавать новые природные формы.

Зрелая система встречается не с прежними врагами.

Со своими детьми.

И часто пытается объявить их угрозой.

Переход как борьба интерпретаций
Новый цикл не начинается автоматически.

Одни силы понимают новизну как возможность.

Другие — как опасность.

Третьи пытаются встроить ее в старые институты.

Искусственный интеллект можно понимать как:

инструмент повышения производительности;
средство государственного контроля;
частную собственность корпорации;
потенциального субъекта;
элемент гибридного разума.
Каждая интерпретация ведет к другой исторической траектории.

Автоэволюцию можно передать рынку.

Государству.

Медицинской бюрократии.

Самому субъекту.

Или полицентрической системе прав и ограничений.

Завершение старого цикла только открывает пространство выбора.

Не гарантирует восхождение.

Переход может быть восходящим и нисходящим
Философия множества концов не должна романтизировать кризис.

Конец системы может вести к более высокой форме.

Но может вести к распаду.

Регрессу.

Тирании.

Технологическому рабству.

Конец либерального финализма сам по себе не создает демиургизм.

На его месте могут возникнуть:

цифровой авторитаризм;
корпоративная антропологическая олигархия;
биологические касты;
цивилизационные войны;
власть закрытых интеллектуальных систем.
История открыта не только вверх.

Она открыта и вниз.

Лестница Богов имеет пропасти.

Критерий восходящего перехода
Переход является восходящим, если новая форма:

расширяет субъектность;
увеличивает способность к пониманию и творчеству;
сохраняет или углубляет свободу;
не превращает различие мощности в право господства;
создает возможность дальнейшего развития;
лучше управляет собственными рисками;
включает достижения предыдущего уровня.
Если новая система увеличивает эффективность, но уничтожает автономию, это не восхождение.

Если продлевает жизнь, но превращает долголетие в привилегию касты, это не восхождение.

Если создает сверхразум, но делает его собственностью, это не восхождение.

Высота измеряется не только мощностью.

Отношением мощности к свободе и ответственности.

Наследование без подчинения
Новый цикл должен сохранять ценное в прежнем.

Третья нооформация не должна отменить:

человеческое достоинство;
свободу совести;
право на критику;
научную проверку;
защиту от произвола.
Но она не обязана сохранять их прежнюю оболочку.

Достоинство расширяется до достоинства субъектности.

Свобода — до свободы становления.

Демократия — до коллективного целеполагания множества форм разума.

Право — до метаправа.

Наследование означает верность принципу через изменение формы.

Переход и память
Каждый новый цикл рискует объявить прошлое полностью ошибочным.

Так революция оправдывает разрушение.

Но прошлое содержит не только господство.

Оно содержит достижения, за которые была заплачена огромная цена.

Если новая форма забудет историю рабства, тоталитаризма, массовой войны и идеологического насилия, она повторит их в более мощной технологической оболочке.

Метачеловечество без исторической памяти может создать совершенную машину господства.

Поэтому переход требует памяти.

Не культа прошлого.

А понимания причин, по которым прежние формы стали опасными.

Конец как передача ответственности
При абсолютном финале ответственность уменьшается.

Основная форма найдена.

Остается поддерживать ее.

При относительном завершении ответственность возрастает.

Необходимо определить, что сохранить.

Что преодолеть.

Какие риски принять.

Какие запретить.

Кому дать право создавать новую субъектность.

Переход не имеет гарантированного автора.

Он создается политически.

Философски.

Технологически.

Каждое поколение участвует в выборе того, каким станет следующий цикл.

Метаисторическая зрелость
Зрелая цивилизация не пытается избежать конца любой ценой.

Она умеет завершать собственные формы без уничтожения субъектов.

Создает институты перехода.

Допускает эксперимент.

Сохраняет обратимость.

Распределяет власть над изменением.

Не требует революционной катастрофы для обновления.

Главным достижением будущей демократии может стать не стабильность конкретного строя.

Способность мирно и сознательно перестраивать основания строя, когда меняется субъект.

Это уже не демократия управления.

Демократия перехода.

5. История, состоящая из переходов
Если абсолютного финала нет, что остается от единства истории?

Не превращается ли она в хаотический ряд сменяющих друг друга форм?

Нет.

Единство сохраняется в переходах.

История — не сумма устойчивых систем.

Она — процесс изменения способов, которыми разум организует мир и самого себя.

Эпохи являются остановками анализа.

В реальности главное происходит между ними.

Переход первичнее состояния
Философия часто описывает историю через устойчивые формы.

Античность.

Средневековье.

Модерн.

Капитализм.

Социализм.

Либеральную демократию.

Но каждая форма внутренне переходна.

Античность содержит предпосылки имперского универсализма и религиозной трансформации.

Средневековье — города, университеты и раннюю науку.

Капитализм — автоматизацию и кризис трудовой ценности.

Либерализм — право на самоизменение.

Историческая форма не является неподвижным блоком.

Она является временной организацией сил, уже создающих ее преодоление.

История как изменение носителя
Самые глубокие переходы происходят, когда меняется носитель исторического действия.

От рода — к государству.

От сакральной традиции — к рациональному институту.

От сословия — к гражданину.

От локального человека — к глобально связанному субъекту.

От биологического индивида — к гибридным и искусственным формам разума.

Каждый переход перестраивает значение прежних категорий.

Свобода рода не равна свободе гражданина.

Собственность на землю не равна собственности на когнитивную инфраструктуру.

Смерть биологического человека не равна уничтожению копируемой цифровой личности.

История меняется не только количественно.

Она меняет онтологию участников.

Переход как производство нового времени
Разные исторические формы живут в разных временах.

Традиционное общество ориентировано на повторение прошлого.

Модерн — на прогресс и будущее.

Цифровая система — на ускорение и непрерывное обновление.

Метачеловечество может создать множество временных режимов.

Биологический человек живет десятилетиями.

Цифровой субъект — в ускоренном вычислительном времени.

Долгоживущий постчеловек — столетиями.

Коллективный разум — через смену участников.

Политика должна будет координировать не только интересы.

Но разные формы времени.

Переход к такой системе нельзя представить как реформу существующего парламента.

Это новый цикл историчности.

Переходы не имеют единого центра
Раньше великие изменения часто связывались с одним субъектом.

Классом.

Нацией.

Партией.

Государством.

Но переход к третьей нооформации, вероятно, будет полицентричным.

Его создают:

ученые;
инженеры;
государства;
корпорации;
общественные движения;
отдельные субъекты;
искусственные системы.
Это делает переход сложнее.

Нет одного революционного штаба.

Но есть риск, что будущее будет создано теми, кто контролирует инфраструктуру, раньше, чем общество осознает происходящее.

История переходов требует новой политической чувствительности.

Не ждать официального объявления эпохи.

А видеть, где фактически меняются основания субъектности.

Переходы как борьба за право назвать новое
Тот, кто называет переход, получает власть над его интерпретацией.

«Прогресс».

«Улучшение».

«Безопасность».

«Модернизация».

«Естественное развитие рынка».

Каждое название скрывает выбор.

Генетическое проектирование можно назвать медициной.

Или производством человеческих характеристик.

Алгоритмическое управление — персонализацией.

Или манипуляцией.

Создание цифрового субъекта — разработкой продукта.

Или рождением нового носителя сознания.

История переходов начинается с борьбы за язык.

Пока новый процесс описывается старыми словами, старая власть сохраняет преимущество.

Переходы требуют новых институтов
Существующие институты создавались для управления состояниями.

Законы предполагают относительно стабильный субъект.

Государство — территориальное общество.

Рынок — различие личности и товара.

Демократия — сопоставимых граждан.

Переход размывает эти предпосылки.

Следовательно, необходимы институты, способные работать с неопределенностью:

временные правовые режимы;
экспериментальные юрисдикции;
независимая оценка рисков;
представительство будущих поколений;
защита новых субъектов до окончательной классификации;
механизмы пересмотра решений;
запрет необратимой концентрации власти над автоэволюцией.
Политика перехода должна быть одновременно осторожной и способной действовать.

Только осторожность законсервирует настоящее.

Только действие создаст катастрофу.

История как последовательность авторств
Каждый переход меняет не только институты.

Меняет автора.

Традиционный человек считал автором богов и предков.

Модерный человек объявил автором себя.

Следующий цикл делает авторство множественным.

Человек.

Искусственный разум.

Гибридный субъект.

Коллективное сознание.

Будущая форма, которую невозможно назвать.

История множества концов является одновременно историей множества авторов.

Каждый автор завершает один текст и создает условия для другого.

Никто не получает права написать последнюю страницу.

Иерархия исторических концов
Чтобы философия множества концов не превратилась в красивую метафору, необходимо различать уровни завершения.

Конец института
Определенный механизм перестает выполнять функцию.

Например, форма представительства больше не обеспечивает реального участия.

Конец режима
Политическая система теряет устойчивость и легитимность.

Может быть заменена другой внутри той же нооформации.

Конец субнооформации
Исчерпывается целая конфигурация экономики, политики и субъекта.

Но базовый носитель разума и цивилизационный уровень сохраняются.

Конец нооформации
Меняется способ существования разума.

Его носитель, механизм самоизменения, масштаб координации и историческое авторство.

Метаконец
Завершается претензия любого из перечисленных уровней быть абсолютным концом истории.

Метаконец не является еще одним пунктом в списке.

Он является принципом правильного понимания всех пунктов.

Относительность не означает равнозначность
Признание относительности концов может быть ошибочно понято как отрицание прогресса.

Если каждая форма временна, почему одна выше другой?

Потому что временность и ценность — разные характеристики.

Свобода выше рабства, хотя институты свободы историчны.

Научная проверка выше догматического запрета, хотя наука меняет свои теории.

Признание субъектности выше обращения сознания в собственность, хотя критерии субъектности будут развиваться.

Историческая форма может быть:

более свободной;
более разумной;
более творческой;
более способной к самокоррекции.
Но ее превосходство не делает ее вечной.

Напротив.

Чем выше способность к самокоррекции, тем больше она готова к собственному преодолению.

Прогресс без последней станции
Прогресс можно понимать не как движение к заранее известной форме.

А как увеличение способности разума:

понимать реальность;
создавать возможности;
расширять свободу;
уменьшать бессмысленное страдание;
предотвращать господство;
сохранять открытость дальнейшему развитию.
Такой прогресс имеет направление.

Но не финальный образ.

Мы можем сказать, что восходим.

Не утверждая, что видим последнюю вершину.

Лестница, состоящая из площадок
Каждая нооформация является площадкой на Лестнице Богов.

На площадке строятся институты.

Возникает устойчивость.

Разум осваивает новый уровень мощности.

Но площадка не является вершиной.

Она нужна, чтобы следующий шаг был возможен.

Фукуяма увидел хорошо устроенную площадку второй нооформации.

Объявил ее крышей.

Метаконец показывает:

крыши не было.

Был только предел видимости.

Политика множества концов
Из этой философии следуют практические выводы.

Если формы относительны, политические институты должны быть способны завершаться без катастрофы.

Не только менять персоналии.

Но пересматривать собственные основания.

Право на институциональное завершение
Общество должно уметь признавать, что институт выполнил функцию.

Не защищать его только потому, что он исторически уважаем.

Механизмы мирного преодоления
Необходимы процедуры, позволяющие создавать новые формы собственности, представительства и субъектности без революционного разрушения.

Защита наследия
Преодоление не должно уничтожать права и свободы, добытые прежним циклом.

Запрет финальной монополии
Ни государство, ни рынок, ни технологическая элита не должны получать исключительное право определять форму следующего субъекта.

Представительство перехода
Политика должна включать тех, кто несет риски преобразования:

будущие поколения;
немодифицированных людей;
потенциальные новые субъекты;
группы, не контролирующие технологическую инфраструктуру.
История множества концов требует не философской меланхолии.

А институциональной готовности к переходу.

Фукуямовский конец как ошибка уровня
Теперь можно точно определить ошибку Фукуямы.

Он увидел относительное завершение определенной субнооформационной борьбы.

Коммунистическая модель потеряла способность конкурировать с либерально-рыночной системой.

Это было реальное событие.

Но оно было интерпретировано как:

конец всех идеологических альтернатив;
завершение политической эволюции;
окончательное разрешение борьбы за признание.
Фукуяма поднял локальный конец на уровень абсолютного.

Именно поэтому его теория одновременно содержит истину и ложь.

Истина:

определенный цикл действительно завершился.

Ложь:

с ним завершилась история как таковая.

История множества концов сохраняет первую часть и отбрасывает вторую.

Приговор абсолютному финалу
История не является бессмертием каждой формы.

Все заканчивается.

Но заканчивается конкретно.

Империя.

Режим.

Экономический порядок.

Политическая антропология.

Нооформация.

Каждый конец имеет предмет.

Масштаб.

Причину.

Последствие.

Абсолютный финал возникает только тогда, когда мыслитель перестает различать эти уровни.

Конец Советского Союза — не конец социалистического вопроса.

Конец трудоцентрической экономики — не конец человеческой деятельности.

Конец биологической монополии — не конец человека.

Конец либеральной эсхатологии — не конец свободы.

Конец второй нооформации — не конец разума.

Напротив.

Каждое завершение освобождает элементы для новой сборки.

Знание отделяется от прежнего института.

Свобода — от прежней антропологии.

Демократия — от прежнего механизма представительства.

Разум — от единственного биологического носителя.

История состоит не из одного пути к одной последней форме.

Она состоит из переходов между относительными завершениями.

Каждая эпоха приходит к своему концу.

Но не получает права назвать его концом всех эпох.

Каждая система достигает предела.

Но предел системы не равен пределу возможного.

Каждый субъект однажды сталкивается с формой, которую не способен вместить.

Но именно это столкновение и открывает следующий цикл.

История множества концов — это не история бесконечной гибели.

Это история бесконечного освобождения будущего из форм, которые сделали его возможным, но больше не способны его удерживать.

Конец субнооформации освобождает новые институциональные комбинации.

Конец нооформации освобождает новый тип субъектности.

Метаконец освобождает саму историю от обязанности однажды закончиться.

Поэтому главный вопрос звучит не так:

когда завершится история?

А так:

какая форма завершается сейчас, что должно быть сохранено из ее наследия и какой новый субъект возникает из ее пределов?

Этот вопрос не обещает покоя.

Он требует мышления.

Ответственности.

Способности прощаться с формой, не уничтожая ценность.

Способности строить новое, не объявляя его последним.

Фукуяма хотел одного великого конца.

История оказалась устроена сложнее.

В ней множество концов.

Но каждый из них — только дверь.

За одной заканчивается государство.

За другой — экономический уклад.

За третьей — тип человека.

За четвертой — сама человеческая монополия на разум.

Двери закрываются.

Путь продолжается.

Такова история после Метаконца:

не бесконечность одного строя,

а бесконечная способность разума переходить из завершенной формы в еще не созданную.

****

Глава 32. История множества концов
Фукуяма ошибся не потому, что в истории не существует концов.

Напротив.

История наполнена концами.

Заканчиваются империи.

Религиозные порядки.

Экономические уклады.

Типы государства.

Формы собственности.

Способы производства.

Политические идеологии.

Модели личности.

Представления о свободе.

Даже способы, которыми разум понимает самого себя.

Ошибка начинается тогда, когда один из этих концов объявляют концом истории вообще.

Локальное завершение превращают в абсолютный финал.

Гибель конкретной системы — в исчерпание всех систем.

Зрелость одной эпохи — в зрелость человечества.

Предел определенного субъекта — в предел всякой субъектности.

Так историческая истина превращается в метафизическую ложь.

Советская система действительно закончилась.

Но не закончились конфликты вокруг собственности, равенства, труда и власти.

Индустриальная эпоха приближается к пределам.

Но не заканчивается производство и тем более не заканчивается экономика.

Биологический человек может утратить монополию на разум.

Но не заканчивается субъектность.

Либеральная демократия может исчерпать нынешнюю институциональную форму.

Но не заканчиваются свобода, признание и коллективное целеполагание.

Каждый конец имеет масштаб.

Пока этот масштаб соблюдается, понятие конца необходимо.

Оно позволяет видеть границы эпох.

Различать продолжение и завершение.

Понимать, когда система еще развивается, а когда уже воспроизводит оболочку после утраты исторической энергии.

Но когда масштаб нарушается, конец становится эсхатологической инсинуацией.

Конец одного государства превращается в конец идеологических альтернатив.

Конец одного исторического спора — в конец философии.

Конец одной формы человека — в невозможность новых носителей разума.

Поэтому Метаконец не отменяет концы.

Он вводит их иерархию.

История предстает не как линия, ведущая к единственному финалу, а как сложная структура относительных завершений.

Одни происходят внутри устойчивой нооформации.

Другие завершают саму нооформацию.

Третьи возникают на переходе между типами субъектности.

Четвертые закрывают один цикл восхождения и открывают другой.

История множества концов — это история, в которой завершенность реальна, но никогда не абсолютна.

Конец существует.

Последнего конца нет.

1. От абсолютного финала к относительным завершениям
Абсолютный финал предполагает, что история исчерпала пространство принципиально новых форм.

После него могут происходить события.

Меняться правительства.

Развиваться технологии.

Возникать конфликты.

Но основной вопрос уже решен.

Фукуямовский финал устроен именно так.

Либеральная демократия объявляется последней формой политического признания.

Рынок — наиболее адекватным механизмом сложной экономики.

Современный индивид — носителем универсальных потребностей.

Дальнейшее развитие возможно только как распространение, совершенствование или временное нарушение найденного порядка.

Относительное завершение означает другое.

Определенная форма действительно достигает предела.

Решает доступные ей задачи.

Исчерпывает внутренний потенциал.

Но ее завершение оценивается только внутри конкретного масштаба.

Абсолютный конец требует абсолютного знания
Чтобы объявить историю завершенной, необходимо знать не только настоящее.

Нужно знать весь класс возможных будущих субъектов, институтов и технологий.

Доказать, что:

не возникнет новый носитель разума;
не изменится человеческая природа;
не появится иной тип собственности;
не сформируется новая структура коллективного сознания;
не возникнут ценности, которых нынешний субъект не способен представить;
ни одна будущая технология не изменит основания политики.
Такое знание недоступно ограниченному историческому существу.

Философ может анализировать известные тенденции.

Может предполагать вероятные сценарии.

Может сравнивать существующие системы.

Но не обладает обзором всех возможных форм разумной организации.

Поэтому абсолютный финал требует эпистемической позиции, которой человек не имеет.

Он требует взгляда из конца времени.

Но всякий мыслитель находится внутри времени.

Относительный конец наблюдаем
В отличие от абсолютного, относительный конец можно анализировать.

Система достигает завершения, если:

перестает создавать новые ответы на собственные противоречия;
воспроизводит институты без расширения возможностей;
превращает инновацию в защиту сложившейся структуры;
утрачивает способность формировать новый субъект;
решает задачи прошлого, пока будущее ставит другие.
Так закончился не просто Советский Союз как государство.

Закончилась способность его конкретной партийно-плановой модели убедительно представлять будущее.

Так завершается не рынок вообще, а определенная модель рыночного капитализма, когда она превращает инновацию в инфраструктурную монополию.

Так завершается не демократия вообще, а ее форма, если политическое участие сводится к периодическому выбору между администраторами уже заданного курса.

Относительный конец не отрицает сохранения институтов.

Форма может продолжать существовать десятилетиями после исторического завершения.

Империя сохраняет церемонии.

Партия — аппарат.

Рынок — контракты.

Парламент — заседания.

Но система больше не производит высший горизонт.

Она администрирует наследство.

Конец функции и конец оболочки
Необходимо различать завершение исторической функции и физическое исчезновение формы.

Феодальные титулы могут сохраняться после исчезновения феодального строя.

Религиозные институты — после утраты монополии на объяснение мира.

Фабрики — после перехода центра стоимости от массового труда к знаниям, системам и творческим прорывам.

Национальное государство — после того, как главные риски и инфраструктуры становятся планетарными.

Оболочка продолжает жить.

Но ее функция меняется.

Именно поэтому конец редко имеет одну дату.

Он является процессом расхождения между формой и исторической задачей.

Сначала институт перестает соответствовать новому содержанию.

Затем пытается его подчинить.

После — переживает кризис легитимности.

И только потом может исчезнуть, преобразоваться или войти в более высокую систему как подчиненный элемент.

Конец не обязательно является поражением
Историческая форма может завершиться не из-за провала.

А из-за успеха.

Письменность не победила устную речь, уничтожив ее.

Она расширила память настолько, что возникли государство, право и сложное знание.

Индустриальная система не просто разрушила аграрный мир.

Она настолько увеличила производство, что труд перестал быть единственным центром человеческого развития.

Либеральное право не только победило сословное неравенство.

Оно настолько расширило принцип признания, что теперь этот принцип требует выхода за границы прежнего понимания человека.

Завершение через успех особенно трудно распознать.

Система продолжает гордиться собственными достижениями.

Именно эти достижения уже создают следующий уровень.

Она считает их доказательством вечности.

Но они становятся механизмом преодоления.

Относительный конец как снятие
Более высокая форма не обязана уничтожать все прежнее.

Она может сохранять его достижения в новом контексте.

Либеральные права способны войти в метаправо.

Рынок — остаться инструментом локальной координации, не определяя всю онтологию ценности.

Государство — выполнять функции безопасности и инфраструктуры внутри многоуровневой политики.

Биологический человек — сохранить свою форму внутри метачеловечества.

Так относительный конец означает не простую смерть.

А прекращение монополии.

Форма перестает быть целым и становится элементом большего целого.

Историческая точность понятия конца
Философия множества концов требует задавать вопрос:

что именно закончилось?

Не «закончился ли социализм», а закончилась ли конкретная модель централизованной партийной экономики.

Не «закончился ли либерализм», а закончилась ли его претензия на последнюю институциональную форму.

Не «закончился ли человек», а завершилась ли монополия неизменного Homo sapiens на субъектность.

Не «закончилась ли демократия», а исчерпалась ли представительная модель, созданная для медленного информационного мира национальных государств.

Точность масштаба уничтожает эсхатологический туман.

История перестает быть выбором между вечностью и хаосом.

Она становится системой конечных переходов внутри незавершенного восхождения.

2. Конец субнооформации
Субнооформация — это исторически ограниченная форма организации разума внутри более широкой нооформации.

Она определяет:

конкретный политический порядок;
способ производства;
доминирующий тип собственности;
модель легитимности;
образ человека;
институциональную архитектуру мышления и действия.
Но не меняет фундаментальный тип носителя разума и общий принцип его исторической организации.

Капитализм и социализм индустриальной эпохи являются различными субнооформациями одной более широкой нооформации.

Обе строятся вокруг массового труда.

Производства.

Государства.

Индустрии.

Национальной организации.

Фиксированного биологического человека.

Они различаются вопросом собственности, управления и распределения.

Но действуют на одном антропологическом и технологическом этаже.

Субнооформация как историческая конфигурация
Субнооформация не является только идеологией.

Она представляет собой соединение:

институтов;
технологий;
способов мышления;
дисциплин тела;
форм образования;
типов мотивации;
образов будущего.
Индустриальный капитализм создает предпринимателя, собственника, рабочего, потребителя и менеджера.

Государственный социализм — плановика, партийного функционера, государственного работника, коллективного производителя.

Либеральная демократия — гражданина, избирателя, носителя прав.

Авторитарная модернизация — лояльного профессионала, встроенного в стратегический государственный проект.

Каждая форма производит характерного субъекта.

Но этот субъект остается разновидностью человека одной нооформации.

Признаки конца субнооформации
Субнооформация заканчивается, когда ее собственные механизмы перестают отвечать на задачи своего исторического уровня.

Это происходит, если:

внутренняя система координации становится источником хронической неэффективности;
легитимность больше не воспроизводится;
элиты перестают связывать будущее с сохранением формы;
институты не способны включить новые технологии;
альтернативная конфигурация решает те же задачи лучше.
Распад советской модели является примером конца субнооформации.

Закончилась не вся история общественной собственности.

Не вся идея равенства.

Не планирование как инструмент.

Закончилась конкретная форма их соединения:

партийная монополия, централизованное административное распределение, подавление политической обратной связи и зависимость экономической структуры от государственного аппарата.

Замещение внутри одного уровня
Конец субнооформации часто выглядит как победа одной системы над другой.

Рынок побеждает план.

Республика — монархию.

Светское государство — теократию.

Либеральная демократия — однопартийный режим.

Но это горизонтальное замещение.

Один способ организации того же базового субъекта сменяется другим.

Именно здесь возникает соблазн финализма.

Победитель кажется вершиной.

Но он только наиболее успешная форма внутри данного диапазона.

Капитализм мог победить советский социализм.

Это не означает, что он вышел за пределы трудоцентричной экономики.

Либеральная демократия могла победить партийную диктатуру.

Это не означает, что она решила проблему коллективного разума будущих гибридных субъектов.

Фукуяма принимает конец одной субнооформации за конец всего исторического процесса.

Остатки завершенной субнооформации
Субнооформация редко исчезает полностью.

Ее элементы сохраняются.

Планирование существует внутри корпораций и государств.

Рынок — внутри социализированных экономик.

Монархические символы — внутри демократии.

Религиозные нормы — внутри светского общества.

После завершения форма может выполнять новые функции.

Но больше не определяет главный вектор.

Историческая смерть не тождественна отсутствию.

Она означает утрату права организовывать целое.

Конец либерально-рыночной субнооформации
Современный либеральный капитализм также может приближаться к относительному завершению как субнооформация.

Не потому, что свобода или рынок исчезнут.

А потому, что их нынешняя конфигурация сталкивается с пределами.

Рынок производит платформенные монополии.

Свобода выбора сосуществует с алгоритмическим управлением предпочтениями.

Формальное политическое равенство — с концентрацией инфраструктурной власти.

Права защищают человека, но плохо защищают когнитивную архитектуру личности.

Демократический цикл краток, а риски имеют межпоколенческий масштаб.

Это признаки не обязательной гибели, а исторической недостаточности формы.

Она может преобразоваться.

Но тогда перестанет быть той системой, которую Фукуяма объявлял финальной.

Субнооформация и ее ложная вечность
Каждая успешная субнооформация склонна объявлять свои категории естественными.

Феодализм считал иерархию нормой.

Капитализм — частную собственность и конкуренцию.

Социализм — государственный план.

Либерализм — автономного индивида и контракт.

Но естественность часто является результатом институционального господства.

Система формирует субъекта, который затем подтверждает ее разумность.

Рынок создает конкурентного человека.

Конкурентный человек воспринимает рынок как естественный.

Государственный патернализм создает зависимого гражданина.

Зависимый гражданин требует сильного государства.

Так субнооформация воспроизводит антропологическое доказательство самой себя.

Конец субнооформации как освобождение элементов
Когда форма завершается, ее элементы освобождаются от прежнего соединения.

План перестает быть синонимом государственного социализма.

Рынок — капиталистического финала.

Демократия — только парламентского представительства.

Свобода — только частного выбора.

Технология — только производительности.

Тогда можно создать новые комбинации.

Плюралистическое долгосрочное планирование.

Рынок без частного суверенитета над критической инфраструктурой.

Демократическое коллективное целеполагание.

Свободу становления.

Экономику творческой стоимости.

Конец субнооформации — это распад старого единства и возможность новой сборки.

3. Конец нооформации
Нооформация глубже субнооформации.

Она представляет собой исторический способ существования разума как цивилизационной силы.

Определяет:

основной носитель субъектности;
ведущий способ накопления и передачи знания;
масштаб коллективной организации;
отношение разума к природе;
механизм воспроизводства человека;
тип исторического авторства.
Смена субнооформации меняет порядок внутри уровня.

Смена нооформации меняет сам уровень.

Первая нооформация
Первая нооформация возникает, когда человеческий разум выходит за пределы непосредственного биологического поведения и организуется через:

язык;
миф;
традицию;
религию;
письмо;
раннее государство.
Разум существует преимущественно как коллективно наследуемый порядок.

Истина передается от предков, богов, сакрального закона.

Человек включен в мир, который не считает собственным проектом.

Он сохраняет космос.

Не создает историю сознательно в современном смысле.

Конец этой нооформации наступает не с исчезновением религии или традиции.

Они сохраняются.

Заканчивается их монополия на производство истины и порядка.

Вторая нооформация
Вторая нооформация строится вокруг научно-технического разума.

Человек начинает понимать мир как преобразуемый.

Возникают:

экспериментальная наука;
индустрия;
массовое образование;
национальное государство;
бюрократия;
капитализм;
социализм;
массовая политика.
Автором истории становится человечество, организованное через государства, классы, рынки и производственные системы.

Разум не только наследует мир.

Он перестраивает его.

Но сам носитель разума остается относительно постоянным.

Человек изменяет природу, не считая собственную биологическую форму главным объектом преобразования.

Признак конца второй нооформации
Вторая нооформация заканчивается тогда, когда разум начинает сознательно изменять собственный носитель и создавать альтернативные носители.

Это происходит через:

генетическое вмешательство;
нейротехнологии;
искусственный интеллект;
радикальное продление жизни;
гибридные когнитивные системы;
цифровые формы личности;
коллективные разумы.
До этого технология была преимущественно продолжением человека.

Теперь она становится средством создания иного человека и потенциально нечеловеческого субъекта.

Меняется автор истории.

Следовательно, меняется нооформация.

Конец нооформации не имеет одной даты
Нельзя указать один день, когда вторая нооформация закончится, а третья начнется.

Переход распределен.

Старые и новые формы сосуществуют.

В одном обществе человек остается включенным в традиционный порядок.

В другом живет как индустриальный работник.

В третьем становится участником цифровой когнитивной сети.

Но историческая новизна определяется не большинством.

Первые города не сразу отменили деревню.

Первые фабрики не сразу уничтожили аграрную экономику.

Первые цифровые субъекты не обязаны сразу стать численно доминирующими, чтобы открыть новую нооформацию.

Достаточно возникновения принципа, который способен перестроить целое.

Критерий нооформационного перехода
Переход между нооформациями происходит, если изменяется хотя бы одна фундаментальная переменная и вслед за ней перестраиваются остальные.

Например:

Носитель разума.
Биологический мозг перестает быть единственным основанием субъектности.
Способ самоизменения.
Эволюция становится частично сознательной.
Масштаб координации.
Национальное государство перестает соответствовать глобальным и межвидовым проблемам.
Теория ценности.
Центр перемещается от труда и продукта к созданию пространств возможного.
Субъект права.
Человеческая принадлежность перестает быть единственным основанием достоинства.
Если изменения затрагивают все перечисленные области, речь идет уже не о реформе системы.

О смене цивилизационного уровня.

Конец трудовой цивилизации
Вторая нооформация организована вокруг труда.

Капитализм продает труд.

Социализм планирует труд.

Государство облагает его налогом.

Образование готовит к нему.

Статус определяется профессиональной функцией.

Но автоматизация меняет отношение между человеком и производством.

Если необходимый труд сокращается, общество должно ответить:

ради чего существует освобожденная способность?

Можно использовать ее для потребления и развлечения.

А можно — для творчества, самоизменения и создания новых уровней субъектности.

Переход от трудовой к творческой теории стоимости является не экономической реформой.

Это элемент смены нооформации.

Конец фиксированного субъекта
Вторая нооформация считает человека изменяемым культурно, но устойчивым биологически.

Третья делает изменяемость частью политики.

Человек может выбирать:

продолжительность существования;
когнитивные модули;
связь с искусственным интеллектом;
особенности тела;
формы памяти;
степень коллективной интеграции.
С этого момента право, государство и экономика имеют дело не с данным субъектом.

С производством субъектов.

Так заканчивается нооформация, в которой политика начиналась после рождения человека.

Новая политика начинается до появления субъекта и продолжается внутри его когнитивной архитектуры.

Конец человеческого исторического монолога
Вторая нооформация остается человеческой.

Машины не имеют собственного политического статуса.

Природа рассматривается как объект управления.

Будущие поколения — как абстрактные получатели последствий.

Третья нооформация потенциально многосубъектна.

Искусственные, биологические, гибридные и коллективные разумы могут стать участниками общего исторического процесса.

Это конец человеческого монолога.

Не конец человека.

Он перестает быть единственным говорящим.

Почему Фукуяма не увидел конца нооформации
Фукуяма анализировал соревнование субнооформаций.

Либеральной.

Коммунистической.

Фашистской.

Националистической.

Религиозной.

И выбрал победителя.

Но все участники принадлежали второй нооформации.

Организовывали массового биологического человека через государство, производство и идеологию.

Фукуяма увидел конец одного горизонтального соревнования.

Не увидел вертикального перехода.

Именно поэтому его финал был одновременно убедительным и ограниченным.

Он мог быть прав относительно относительного завершения определенного спора.

Но ошибался, называя это концом истории.

4. Завершение одного цикла как начало другого
История множества концов не является кладбищем эпох.

Каждый завершенный цикл создает материал следующего.

Конец не просто закрывает.

Он передает.

Знания.

Институты.

Ошибки.

Технологии.

Формы субъектности.

Новая эпоха не возникает из пустоты.

Она собирается из достижений и противоречий прежней.

Конец как производство перехода
Система приближается к завершению, когда созданные ею силы больше не помещаются в ее структуру.

Феодальный порядок развивает города, торговлю и новые социальные слои.

Они разрушают сословную замкнутость.

Индустриальный капитализм создает массового образованного работника.

Он требует политических и социальных прав.

Либеральная демократия освобождает инновацию.

Инновация создает платформенную власть и автоэволюционные технологии, требующие новых ограничений.

Каждая форма производит избыточность.

То, что сначала усиливает систему, затем выходит за ее пределы.

Относительное завершение как зрелость противоречия
Противоречие не означает, что система изначально ложна.

Оно может быть результатом успеха.

Либеральное право утверждает автономию личности.

Затем личность требует права изменять собственную природу.

Рынок создает инновацию.

Затем инновация концентрирует власть.

Демократия расширяет участие.

Затем сложность общества показывает недостаточность периодического голосования.

Наука освобождает человека от природной зависимости.

Затем дает ему власть создавать новые природные формы.

Зрелая система встречается не с прежними врагами.

Со своими детьми.

И часто пытается объявить их угрозой.

Переход как борьба интерпретаций
Новый цикл не начинается автоматически.

Одни силы понимают новизну как возможность.

Другие — как опасность.

Третьи пытаются встроить ее в старые институты.

Искусственный интеллект можно понимать как:

инструмент повышения производительности;
средство государственного контроля;
частную собственность корпорации;
потенциального субъекта;
элемент гибридного разума.
Каждая интерпретация ведет к другой исторической траектории.

Автоэволюцию можно передать рынку.

Государству.

Медицинской бюрократии.

Самому субъекту.

Или полицентрической системе прав и ограничений.

Завершение старого цикла только открывает пространство выбора.

Не гарантирует восхождение.

Переход может быть восходящим и нисходящим
Философия множества концов не должна романтизировать кризис.

Конец системы может вести к более высокой форме.

Но может вести к распаду.

Регрессу.

Тирании.

Технологическому рабству.

Конец либерального финализма сам по себе не создает демиургизм.

На его месте могут возникнуть:

цифровой авторитаризм;
корпоративная антропологическая олигархия;
биологические касты;
цивилизационные войны;
власть закрытых интеллектуальных систем.
История открыта не только вверх.

Она открыта и вниз.

Лестница Богов имеет пропасти.

Критерий восходящего перехода
Переход является восходящим, если новая форма:

расширяет субъектность;
увеличивает способность к пониманию и творчеству;
сохраняет или углубляет свободу;
не превращает различие мощности в право господства;
создает возможность дальнейшего развития;
лучше управляет собственными рисками;
включает достижения предыдущего уровня.
Если новая система увеличивает эффективность, но уничтожает автономию, это не восхождение.

Если продлевает жизнь, но превращает долголетие в привилегию касты, это не восхождение.

Если создает сверхразум, но делает его собственностью, это не восхождение.

Высота измеряется не только мощностью.

Отношением мощности к свободе и ответственности.

Наследование без подчинения
Новый цикл должен сохранять ценное в прежнем.

Третья нооформация не должна отменить:

человеческое достоинство;
свободу совести;
право на критику;
научную проверку;
защиту от произвола.
Но она не обязана сохранять их прежнюю оболочку.

Достоинство расширяется до достоинства субъектности.

Свобода — до свободы становления.

Демократия — до коллективного целеполагания множества форм разума.

Право — до метаправа.

Наследование означает верность принципу через изменение формы.

Переход и память
Каждый новый цикл рискует объявить прошлое полностью ошибочным.

Так революция оправдывает разрушение.

Но прошлое содержит не только господство.

Оно содержит достижения, за которые была заплачена огромная цена.

Если новая форма забудет историю рабства, тоталитаризма, массовой войны и идеологического насилия, она повторит их в более мощной технологической оболочке.

Метачеловечество без исторической памяти может создать совершенную машину господства.

Поэтому переход требует памяти.

Не культа прошлого.

А понимания причин, по которым прежние формы стали опасными.

Конец как передача ответственности
При абсолютном финале ответственность уменьшается.

Основная форма найдена.

Остается поддерживать ее.

При относительном завершении ответственность возрастает.

Необходимо определить, что сохранить.

Что преодолеть.

Какие риски принять.

Какие запретить.

Кому дать право создавать новую субъектность.

Переход не имеет гарантированного автора.

Он создается политически.

Философски.

Технологически.

Каждое поколение участвует в выборе того, каким станет следующий цикл.

Метаисторическая зрелость
Зрелая цивилизация не пытается избежать конца любой ценой.

Она умеет завершать собственные формы без уничтожения субъектов.

Создает институты перехода.

Допускает эксперимент.

Сохраняет обратимость.

Распределяет власть над изменением.

Не требует революционной катастрофы для обновления.

Главным достижением будущей демократии может стать не стабильность конкретного строя.

Способность мирно и сознательно перестраивать основания строя, когда меняется субъект.

Это уже не демократия управления.

Демократия перехода.

5. История, состоящая из переходов
Если абсолютного финала нет, что остается от единства истории?

Не превращается ли она в хаотический ряд сменяющих друг друга форм?

Нет.

Единство сохраняется в переходах.

История — не сумма устойчивых систем.

Она — процесс изменения способов, которыми разум организует мир и самого себя.

Эпохи являются остановками анализа.

В реальности главное происходит между ними.

Переход первичнее состояния
Философия часто описывает историю через устойчивые формы.

Античность.

Средневековье.

Модерн.

Капитализм.

Социализм.

Либеральную демократию.

Но каждая форма внутренне переходна.

Античность содержит предпосылки имперского универсализма и религиозной трансформации.

Средневековье — города, университеты и раннюю науку.

Капитализм — автоматизацию и кризис трудовой ценности.

Либерализм — право на самоизменение.

Историческая форма не является неподвижным блоком.

Она является временной организацией сил, уже создающих ее преодоление.

История как изменение носителя
Самые глубокие переходы происходят, когда меняется носитель исторического действия.

От рода — к государству.

От сакральной традиции — к рациональному институту.

От сословия — к гражданину.

От локального человека — к глобально связанному субъекту.

От биологического индивида — к гибридным и искусственным формам разума.

Каждый переход перестраивает значение прежних категорий.

Свобода рода не равна свободе гражданина.

Собственность на землю не равна собственности на когнитивную инфраструктуру.

Смерть биологического человека не равна уничтожению копируемой цифровой личности.

История меняется не только количественно.

Она меняет онтологию участников.

Переход как производство нового времени
Разные исторические формы живут в разных временах.

Традиционное общество ориентировано на повторение прошлого.

Модерн — на прогресс и будущее.

Цифровая система — на ускорение и непрерывное обновление.

Метачеловечество может создать множество временных режимов.

Биологический человек живет десятилетиями.

Цифровой субъект — в ускоренном вычислительном времени.

Долгоживущий постчеловек — столетиями.

Коллективный разум — через смену участников.

Политика должна будет координировать не только интересы.

Но разные формы времени.

Переход к такой системе нельзя представить как реформу существующего парламента.

Это новый цикл историчности.

Переходы не имеют единого центра
Раньше великие изменения часто связывались с одним субъектом.

Классом.

Нацией.

Партией.

Государством.

Но переход к третьей нооформации, вероятно, будет полицентричным.

Его создают:

ученые;
инженеры;
государства;
корпорации;
общественные движения;
отдельные субъекты;
искусственные системы.
Это делает переход сложнее.

Нет одного революционного штаба.

Но есть риск, что будущее будет создано теми, кто контролирует инфраструктуру, раньше, чем общество осознает происходящее.

История переходов требует новой политической чувствительности.

Не ждать официального объявления эпохи.

А видеть, где фактически меняются основания субъектности.

Переходы как борьба за право назвать новое
Тот, кто называет переход, получает власть над его интерпретацией.

«Прогресс».

«Улучшение».

«Безопасность».

«Модернизация».

«Естественное развитие рынка».

Каждое название скрывает выбор.

Генетическое проектирование можно назвать медициной.

Или производством человеческих характеристик.

Алгоритмическое управление — персонализацией.

Или манипуляцией.

Создание цифрового субъекта — разработкой продукта.

Или рождением нового носителя сознания.

История переходов начинается с борьбы за язык.

Пока новый процесс описывается старыми словами, старая власть сохраняет преимущество.

Переходы требуют новых институтов
Существующие институты создавались для управления состояниями.

Законы предполагают относительно стабильный субъект.

Государство — территориальное общество.

Рынок — различие личности и товара.

Демократия — сопоставимых граждан.

Переход размывает эти предпосылки.

Следовательно, необходимы институты, способные работать с неопределенностью:

временные правовые режимы;
экспериментальные юрисдикции;
независимая оценка рисков;
представительство будущих поколений;
защита новых субъектов до окончательной классификации;
механизмы пересмотра решений;
запрет необратимой концентрации власти над автоэволюцией.
Политика перехода должна быть одновременно осторожной и способной действовать.

Только осторожность законсервирует настоящее.

Только действие создаст катастрофу.

История как последовательность авторств
Каждый переход меняет не только институты.

Меняет автора.

Традиционный человек считал автором богов и предков.

Модерный человек объявил автором себя.

Следующий цикл делает авторство множественным.

Человек.

Искусственный разум.

Гибридный субъект.

Коллективное сознание.

Будущая форма, которую невозможно назвать.

История множества концов является одновременно историей множества авторов.

Каждый автор завершает один текст и создает условия для другого.

Никто не получает права написать последнюю страницу.

Иерархия исторических концов
Чтобы философия множества концов не превратилась в красивую метафору, необходимо различать уровни завершения.

Конец института
Определенный механизм перестает выполнять функцию.

Например, форма представительства больше не обеспечивает реального участия.

Конец режима
Политическая система теряет устойчивость и легитимность.

Может быть заменена другой внутри той же нооформации.

Конец субнооформации
Исчерпывается целая конфигурация экономики, политики и субъекта.

Но базовый носитель разума и цивилизационный уровень сохраняются.

Конец нооформации
Меняется способ существования разума.

Его носитель, механизм самоизменения, масштаб координации и историческое авторство.

Метаконец
Завершается претензия любого из перечисленных уровней быть абсолютным концом истории.

Метаконец не является еще одним пунктом в списке.

Он является принципом правильного понимания всех пунктов.

Относительность не означает равнозначность
Признание относительности концов может быть ошибочно понято как отрицание прогресса.

Если каждая форма временна, почему одна выше другой?

Потому что временность и ценность — разные характеристики.

Свобода выше рабства, хотя институты свободы историчны.

Научная проверка выше догматического запрета, хотя наука меняет свои теории.

Признание субъектности выше обращения сознания в собственность, хотя критерии субъектности будут развиваться.

Историческая форма может быть:

более свободной;
более разумной;
более творческой;
более способной к самокоррекции.
Но ее превосходство не делает ее вечной.

Напротив.

Чем выше способность к самокоррекции, тем больше она готова к собственному преодолению.

Прогресс без последней станции
Прогресс можно понимать не как движение к заранее известной форме.

А как увеличение способности разума:

понимать реальность;
создавать возможности;
расширять свободу;
уменьшать бессмысленное страдание;
предотвращать господство;
сохранять открытость дальнейшему развитию.
Такой прогресс имеет направление.

Но не финальный образ.

Мы можем сказать, что восходим.

Не утверждая, что видим последнюю вершину.

Лестница, состоящая из площадок
Каждая нооформация является площадкой на Лестнице Богов.

На площадке строятся институты.

Возникает устойчивость.

Разум осваивает новый уровень мощности.

Но площадка не является вершиной.

Она нужна, чтобы следующий шаг был возможен.

Фукуяма увидел хорошо устроенную площадку второй нооформации.

Объявил ее крышей.

Метаконец показывает:

крыши не было.

Был только предел видимости.

Политика множества концов
Из этой философии следуют практические выводы.

Если формы относительны, политические институты должны быть способны завершаться без катастрофы.

Не только менять персоналии.

Но пересматривать собственные основания.

Право на институциональное завершение
Общество должно уметь признавать, что институт выполнил функцию.

Не защищать его только потому, что он исторически уважаем.

Механизмы мирного преодоления
Необходимы процедуры, позволяющие создавать новые формы собственности, представительства и субъектности без революционного разрушения.

Защита наследия
Преодоление не должно уничтожать права и свободы, добытые прежним циклом.

Запрет финальной монополии
Ни государство, ни рынок, ни технологическая элита не должны получать исключительное право определять форму следующего субъекта.

Представительство перехода
Политика должна включать тех, кто несет риски преобразования:

будущие поколения;
немодифицированных людей;
потенциальные новые субъекты;
группы, не контролирующие технологическую инфраструктуру.
История множества концов требует не философской меланхолии.

А институциональной готовности к переходу.

Фукуямовский конец как ошибка уровня
Теперь можно точно определить ошибку Фукуямы.

Он увидел относительное завершение определенной субнооформационной борьбы.

Коммунистическая модель потеряла способность конкурировать с либерально-рыночной системой.

Это было реальное событие.

Но оно было интерпретировано как:

конец всех идеологических альтернатив;
завершение политической эволюции;
окончательное разрешение борьбы за признание.
Фукуяма поднял локальный конец на уровень абсолютного.

Именно поэтому его теория одновременно содержит истину и ложь.

Истина:

определенный цикл действительно завершился.

Ложь:

с ним завершилась история как таковая.

История множества концов сохраняет первую часть и отбрасывает вторую.

Приговор абсолютному финалу
История не является бессмертием каждой формы.

Все заканчивается.

Но заканчивается конкретно.

Империя.

Режим.

Экономический порядок.

Политическая антропология.

Нооформация.

Каждый конец имеет предмет.

Масштаб.

Причину.

Последствие.

Абсолютный финал возникает только тогда, когда мыслитель перестает различать эти уровни.

Конец Советского Союза — не конец социалистического вопроса.

Конец трудоцентрической экономики — не конец человеческой деятельности.

Конец биологической монополии — не конец человека.

Конец либеральной эсхатологии — не конец свободы.

Конец второй нооформации — не конец разума.

Напротив.

Каждое завершение освобождает элементы для новой сборки.

Знание отделяется от прежнего института.

Свобода — от прежней антропологии.

Демократия — от прежнего механизма представительства.

Разум — от единственного биологического носителя.

История состоит не из одного пути к одной последней форме.

Она состоит из переходов между относительными завершениями.

Каждая эпоха приходит к своему концу.

Но не получает права назвать его концом всех эпох.

Каждая система достигает предела.

Но предел системы не равен пределу возможного.

Каждый субъект однажды сталкивается с формой, которую не способен вместить.

Но именно это столкновение и открывает следующий цикл.

История множества концов — это не история бесконечной гибели.

Это история бесконечного освобождения будущего из форм, которые сделали его возможным, но больше не способны его удерживать.

Конец субнооформации освобождает новые институциональные комбинации.

Конец нооформации освобождает новый тип субъектности.

Метаконец освобождает саму историю от обязанности однажды закончиться.

Поэтому главный вопрос звучит не так:

когда завершится история?

А так:

какая форма завершается сейчас, что должно быть сохранено из ее наследия и какой новый субъект возникает из ее пределов?

Этот вопрос не обещает покоя.

Он требует мышления.

Ответственности.

Способности прощаться с формой, не уничтожая ценность.

Способности строить новое, не объявляя его последним.

Фукуяма хотел одного великого конца.

История оказалась устроена сложнее.

В ней множество концов.

Но каждый из них — только дверь.

За одной заканчивается государство.

За другой — экономический уклад.

За третьей — тип человека.

За четвертой — сама человеческая монополия на разум.

Двери закрываются.

Путь продолжается.

Такова история после Метаконца:

не бесконечность одного строя,

а бесконечная способность разума переходить из завершенной формы в еще не созданную.

*******

Глава 33. Вторая нооформация
Вторая нооформация — это современный цивилизационный уровень человечества.

Не отдельная идеология.

Не один политический режим.

Не капитализм.

Не социализм.

Не либеральная демократия.

Не авторитарное государство.

Все перечисленное — различные субнооформации, то есть конкурирующие способы организации общества внутри одного более широкого исторического слоя.

Их противники часто представляют борьбу между ними как столкновение совершенно разных миров. Капиталист видит в социализме отрицание свободы. Социалист — в капитализме систему эксплуатации. Либерал считает авторитаризм возвращением в политическое прошлое. Авторитарный модернизатор обвиняет либерализм в распаде коллективной воли.

Но при всей серьезности этих различий они остаются родственными системами.

Все они организуют одного и того же базового субъекта:

биологического человека индустриально-научной эпохи.

Все строят общество вокруг производства.

Все считают труд центральным механизмом включения личности в социальный порядок.

Все используют государство как главный аппарат коллективной координации.

Все зависят от науки, образования, бюрократии и технологической инфраструктуры.

Все предполагают, что человек рождается природным существом, а затем становится гражданином, работником, собственником, потребителем, военнослужащим или членом партии.

Все по-разному распределяют власть над одним историческим материалом.

Но не меняют фундаментальную природу материала.

Именно поэтому победа одной системы второй нооформации над другой не является концом истории.

Это лишь перераспределение преимуществ внутри уровня.

Фукуяма сравнил либеральную демократию с ее горизонтальными соперниками и объявил победителя вертикальной вершиной.

Он увидел лучшую политическую форму определенной нооформации.

Но принял границы нооформации за границы разумного развития вообще.

Чтобы понять эту ошибку, необходимо увидеть вторую нооформацию целиком.

Не глазами ее идеологий.

А как исторический объект.

Она возникла.

Расширила мощность человека.

Создала научную цивилизацию.

Освободила личность от множества наследственных порядков.

Увеличила продолжительность жизни.

Построила массовое образование.

Связала планету транспортом, рынком и информацией.

Но одновременно создала собственные пределы.

Трудовую дисциплину.

Промышленное уничтожение.

Национальные войны.

Бюрократическое обезличивание.

Массовое потребление.

Экологический кризис.

Концентрацию капитала.

Алгоритмическое управление.

И наконец — технологии, способные изменить самого носителя разума.

Вторая нооформация не является ошибкой человечества.

Она является огромным достижением.

Но достижение не становится вечностью только потому, что было необходимо.

1. Современный этап развития человечества
Первая нооформация организовывала человеческий разум преимущественно через традицию.

Миф.

Обычай.

Религию.

Сакральный закон.

Наследуемую иерархию.

Человек получал порядок как данность.

Истина существовала до него.

Право опиралось на предков, богов, природу, династию или священный текст.

Целью было не создание принципиально нового мира, а сохранение правильного космоса.

Вторая нооформация начинается там, где разум перестает только наследовать порядок и начинает сознательно конструировать его.

Мир становится проектируемым.

Природа — исследуемой.

Общество — реформируемым.

Человек — обучаемым.

Государство — рационально организуемым.

Экономика — управляемой.

Будущее — предметом программы.

Научный разум
Фундаментом второй нооформации становится наука.

Не просто накопление знаний, существовавшее и раньше.

А особый режим производства истины.

Наблюдение.

Эксперимент.

Измерение.

Проверка.

Воспроизводимость.

Математическое описание.

Научный разум не принимает традицию как окончательное основание.

Он спрашивает:

действительно ли мир устроен так, как утверждает авторитет?

Этот вопрос разрушает монополию наследуемой истины.

Но главное значение науки состоит не только в критике.

Она превращает знание в производительную силу.

Понимание природы позволяет создавать механизмы.

Энергию.

Медицину.

Связь.

Транспорт.

Оружие.

Промышленность.

Разум начинает перестраивать материальные условия собственного существования.

Индустрия
Индустриальная система переносит центр производства от индивидуального мастерства к организованному процессу.

Машина становится посредником между человеком и природой.

Работа разделяется.

Стандартизируется.

Измеряется.

Встраивается в технологическую цепь.

Человек перестает быть только крестьянином, ремесленником или членом локального сообщества.

Он становится функциональным участником масштабной системы.

Рабочим.

Инженером.

Менеджером.

Служащим.

Специалистом.

Индустрия увеличивает производительность.

Но создает новый тип зависимости.

Человек получает свободу от непосредственной природной нужды и одновременно становится зависимым от инфраструктуры, организации и рынка труда.

Массовое образование
Первая нооформация могла воспроизводить себя через традиционную передачу навыков.

Вторая требует массовой грамотности.

Стандартизированного знания.

Профессиональной подготовки.

Государство создает школу не только ради просвещения.

Ему нужны:

работники;
инженеры;
солдаты;
чиновники;
граждане;
носители национального языка.
Образование становится машиной производства современного субъекта.

Оно дисциплинирует время.

Разделяет знания на предметы.

Учит выполнять задания.

Соблюдать сроки.

Принимать оценку.

Встраиваться в иерархию компетенций.

Школа освобождает человека от неграмотности.

Но одновременно готовит его к роли внутри трудового общества.

Национальное государство
Вторая нооформация нуждается в масштабе, превышающем локальную общину, но остающемся управляемым.

Таким масштабом становится национальное государство.

Оно унифицирует:

право;
язык;
налоги;
образование;
инфраструктуру;
военную организацию;
экономическое пространство.
Подданный превращается в гражданина.

Но гражданин одновременно становится ресурсом государства.

Он получает права.

И обязанности.

Защиту.

И мобилизацию.

Представительство.

И регистрацию.

Национальное государство не просто освобождает человека от феодальной раздробленности.

Оно создает массовый аппарат управления населением.

Бюрократия
Сложное общество невозможно координировать только личной верностью и обычаем.

Появляется бюрократический разум.

Он действует через:

правила;
должности;
документы;
процедуры;
статистику;
классификацию.
Бюрократия делает управление предсказуемым.

Но одновременно превращает человека в запись.

Категорию.

Дело.

Налоговую единицу.

Получателя услуги.

Объект политики.

Вторая нооформация освобождает личность юридически и абстрагирует ее административно.

Человек становится равным гражданином именно потому, что система перестает видеть в нем уникальное существо и начинает видеть универсальный правовой тип.

Массовая политика
Когда государство организует миллионы людей, возникает массовая политика.

Партии.

Выборы.

Идеологии.

Профсоюзы.

Пропаганда.

Общественное мнение.

Массовая политика позволяет огромным коллективам участвовать в борьбе за власть.

Но участие становится опосредованным.

Гражданин действует не напрямую.

Через организацию.

Бюллетень.

Партийный аппарат.

Медиа.

Политического представителя.

Свобода расширяется количественно.

Но непосредственное авторство уменьшается.

Современный человек получает политический голос, который звучит внутри гигантской системы агрегирования голосов.

Рынок и план как два разума эпохи
Вторая нооформация создает два основных механизма координации.

Рынок распределяет решения децентрализованно.

Через цены.

Спрос.

Прибыль.

Конкуренцию.

План координирует централизованно.

Через цели.

Нормативы.

Распределение ресурсов.

Административное решение.

Капитализм делает ставку на рынок.

Социализм — на план.

Но реальные системы используют оба механизма.

Корпорация планирует внутренне.

Государство регулирует рынок.

Социалистическая система сохраняет элементы обмена.

Рыночная экономика использует стратегическую промышленную политику.

Спор рынка и плана является главным внутренним спором второй нооформации.

Но оба механизма работают с тем же объектом:

производством, распределением и трудом биологического человека.

Главная победа второй нооформации
Ее величайшая победа — превращение человека из объекта наследуемого порядка в частичного автора общества.

Он больше не обязан принимать сословие как судьбу.

Может менять профессию.

Место жительства.

Политическую позицию.

Веру.

Образ жизни.

Создавать организацию.

Участвовать в управлении.

Вторая нооформация делает историю сознательной.

Но еще не делает сознательным изменение самого автора истории.

Человек проектирует институты.

Не себя как вид.

Именно здесь проходит ее верхняя граница.

2. Его политические и экономические системы
Политические и экономические системы второй нооформации кажутся противостоящими полюсами.

Однако все они отвечают на один набор вопросов.

Кто управляет государством?

Кому принадлежит производство?

Как распределяются результаты труда?

Как согласуются индивидуальные интересы и коллективные цели?

Как обеспечивается легитимность?

Эти вопросы фундаментальны для индустриально-трудового общества.

Но они не исчерпывают все возможные вопросы разума.

Либеральный капитализм
Либеральный капитализм соединяет:

частную собственность;
рыночный обмен;
правовую автономию;
политическое представительство;
ограничение государства.
Его историческая сила состоит в децентрализации.

Человек получает пространство инициативы.

Может создавать предприятие.

Инвестировать.

Выбирать профессию.

Конкурировать.

Распространять идеи.

Политическая власть ограничивается правом.

Рынок создает множество независимых решений.

Но либеральный капитализм производит внутренние противоречия.

Экономическая свобода создает концентрацию капитала.

Формальное равенство — фактическое неравенство влияния.

Конкуренция — монополию.

Свобода договора — структурную зависимость от владельца инфраструктуры.

Система защищает человека от государства, но не всегда от частной власти, ставшей по масштабу квазигосударственной.

Социальная демократия
Социальная демократия пытается смягчить противоречия рынка.

Сохраняет частную собственность и политическую свободу.

Но вводит:

прогрессивное налогообложение;
социальные гарантии;
трудовые права;
доступное образование;
медицину;
общественное страхование.
Это одна из наиболее гуманно организованных субнооформаций второго уровня.

Она расширяет реальную автономию человека, обеспечивая материальные условия свободы.

Но и она остается трудоцентричной.

Права, статус и социальная защита во многом связаны с занятостью.

Экономический рост остается главным источником устойчивости.

Население делится на работающих, временно неработающих, обучающихся и вышедших из труда.

Творчество признается, но не становится основой системы.

Государственный социализм
Государственный социализм стремится подчинить производство общественной цели.

Устраняет или ограничивает частную собственность на основные средства производства.

Использует план.

Гарантирует труд.

Сокращает ряд форм имущественного неравенства.

Но общественная собственность фактически может стать собственностью аппарата управления.

Работник освобождается от частного капиталиста и подчиняется государственной иерархии.

План способен мобилизовать ресурсы.

Но страдает от недостатка независимой информации.

Политическая монополия ослабляет коррекцию ошибки.

Главное же: социализм не преодолевает трудовую цивилизацию.

Он обожествляет труд еще последовательнее капитализма.

Работник становится центральной моральной фигурой.

Производство — целью.

План — формой организации всеобщего труда.

Это альтернативная субнооформация, но не иной нооформационный уровень.

Авторитарная модернизация
Авторитарная модернизация соединяет рынок, государственную стратегию и политическую централизацию.

Допускает предпринимательство.

Инвестирует в инфраструктуру.

Развивает образование и технологии.

Но не допускает полноценной конкуренции за верховную власть.

Ее аргумент прост:

сложное развитие требует долгосрочной координации, которую электоральная система не всегда способна обеспечить.

Она может действовать быстро.

Мобилизовать капитал.

Строить масштабные проекты.

Но сталкивается с проблемой концентрации ошибки.

Если центр ошибается, независимые механизмы коррекции слабы.

Лояльность вытесняет правду.

Стратегия превращается в самосохранение режима.

Авторитарная модернизация демонстрирует, что наука, рынок и технология не ведут автоматически к либеральной демократии.

Но сама остается системой второго уровня.

Она организует модернизацию существующего человека.

Не переход к новой субъектности.

Фашистская и мобилизационная система
Фашизм также принадлежит второй нооформации.

Несмотря на мифологический язык, он использует:

индустрию;
массовую партию;
бюрократию;
пропаганду;
национальное государство;
технологическую мобилизацию.
Он подчиняет индивида коллективному телу нации.

Превращает труд, войну и дисциплину в формы исторического величия.

Это не возврат к древнему миру.

А патологическая современность.

Современная техника, соединенная с архаическим мифом и тотальным государством.

Фашизм показывает, что вторая нооформация способна производить не только освобождение.

Но и индустриализированное варварство.

Теократическая модернизация
Религиозный режим может использовать современную науку, армию, бюрократию, рынок и цифровую инфраструктуру.

Он не возвращается полностью в первую нооформацию.

Скорее соединяет ее легитимирующий язык с аппаратами второй.

Священная истина становится основанием современного государства.

Это гибрид.

Но по технологической и организационной структуре он остается внутри второго уровня.

Общая матрица систем
Все основные политико-экономические системы второй нооформации различаются ответами на несколько вопросов:

кто владеет производством;
кто принимает обязательные решения;
как распределяется продукт труда;
каким образом гражданин получает признание;
как ограничивается или оправдывается власть.
Но все молчаливо согласны с базовыми предпосылками:

Главным субъектом является биологический человек.
Главной экономической активностью является труд.
Главным политическим организатором является государство.
Главным материальным вопросом является производство и распределение.
Главным юридическим субъектом является индивидуальная человеческая личность.
Технология является инструментом общества, а не возможным носителем нового общества.
Именно это родство объясняет, почему их конфликт, каким бы драматическим он ни был, не охватывает всю историю.

Внутреннее разнообразие не отменяет общий предел
Капиталист и социалист могут считать друг друга представителями противоположных цивилизаций.

Но для субъекта третьей нооформации их спор может выглядеть как борьба двух способов управления трудом.

Либерал и авторитарный модернизатор спорят о распределении политической власти.

Но оба исходят из национального государства и массового биологического населения.

Так спор парусных кораблей о лучшем устройстве мачт может быть жизненно важным для мореплавателя.

Но не исчерпывает историю транспорта.

Горизонтальный конфликт реален.

Вертикальная ограниченность тоже.

3. Его антропологические ограничения
Вторая нооформация считает человека универсальным субъектом.

Но под словом «человек» скрывается исторически специфическая модель.

Индивидуальный.

Телесно ограниченный.

Смертный.

Некопируемый.

Биологически рожденный.

Последовательно проживающий одну жизнь.

Способный трудиться.

Нуждающийся в материальном обеспечении, признании и защите.

Имеющий относительно устойчивую психику и личную идентичность.

Все институты эпохи построены вокруг этого субъекта.

Одно тело — одна личность
Право предполагает совпадение личности и тела.

Один человек.

Один голос.

Одна биография.

Один набор обязательств.

Смерть тела завершает юридическую личность.

Но гибридные и цифровые формы сознания могут разрушить это совпадение.

Если память распределена между мозгом и внешней системой, где проходит граница личности?

Если сознание копируется, какая версия наследует права?

Если несколько тел управляются одной личностью, сколько существует граждан?

Вторая нооформация не имеет готового ответа, потому что считает телесную единичность естественным фактом, а не историческим условием права.

Ограниченная продолжительность жизни
Политика, экономика и семья организованы вокруг человеческой смертности.

Поколения сменяют друг друга.

Собственность наследуется.

Карьера имеет временной предел.

Элиты физически уходят.

Радикальное долголетие изменит эту структуру.

Власть сможет накапливаться столетиями.

Собственность — концентрироваться без естественной поколенческой ротации.

Образование перестанет быть подготовкой к единственной профессии.

Семья и наследование потребуют новой архитектуры.

Вторая нооформация строит институты для субъекта, живущего десятилетия.

Не столетия.

Неизменяемая психика
Современное право признает человека ответственным, потому что предполагает относительную непрерывность личности.

Но если субъект способен редактировать память, темперамент, склонность к риску или систему ценностей, возникает вопрос:

кто отвечает за решение?

Прежняя версия?

Новая?

Тот, кто заказал изменение?

Разработчик технологии?

Политика второй нооформации регулирует действия готовой личности.

Третья будет регулировать производство и изменение личности.

Это качественно другой уровень.

Биологическое происхождение
Современный субъект рождается.

Не конструируется как техническая система.

Родители влияют на него через воспитание.

Но не проектируют всю исходную архитектуру.

Генетическое и когнитивное конструирование превращает происхождение в область власти.

Кто имеет право задавать свойства будущего человека?

Родители?

Государство?

Рынок?

Медицинский эксперт?

Сам будущий субъект не может участвовать в первоначальном решении.

Вторая нооформация защищает права существующего человека.

Но слабо представляет права субъекта, чья форма еще только проектируется.

Человек как отдельный разум
Индивидуализм второй нооформации рассматривает личность как отдельный центр воли.

Коллектив существует через коммуникацию между людьми.

Но гибридные системы могут создать более глубокое соединение.

Общую память.

Распределенную обработку информации.

Постоянную связь сознаний.

Тогда коллектив становится не организацией отдельных лиц, а потенциальным субъектом.

Современное право знает юридическое лицо.

Но не знает сознательного надличностного разума.

Человек как единственный носитель достоинства
Права человека основаны на принадлежности к виду и общей человеческой природе.

Это защищает слабых.

Но создает видовую границу.

Если возникает искусственное сознание, либеральное право должно решить:

является ли достоинство свойством человеческого происхождения или субъектности?

Если первое, искусственный разум останется вещью независимо от внутреннего опыта.

Если второе, антропоцентрическое право должно быть преодолено.

Вторая нооформация не способна сохранить универсализм, не выйдя за границы человека.

Человек как потребитель и работник
Политико-экономические системы второй нооформации видят человека преимущественно через две функции.

Он производит.

И потребляет.

Капитализм обещает расширение выбора потребления.

Социализм — справедливое распределение результата производства.

Социальная демократия — защиту работника и потребителя.

Но человек также является создателем новых пространств возможного.

Не просто производителем единицы продукта.

Творческий субъект не укладывается в трудовую меру.

Радикальная идея может возникнуть за минуту после десятилетий подготовки.

Ее историческая ценность не равна количеству рабочего времени.

Экономика второй нооформации плохо различает работу, улучшение и создание нового класса возможностей.

Антропологический консерватизм систем
Капитализм и социализм готовы радикально менять общество.

Но сохраняют человека как исходный материал.

Капитализм улучшает его производительность.

Социализм — социальную включенность.

Либерализм — юридическую автономию.

Авторитаризм — дисциплину.

Все оптимизируют существующего Homo sapiens.

Третья нооформация начинается там, где вопрос звучит иначе:

какие формы субъектности могут возникнуть и как обеспечить их свободу?

Вторая нооформация не отвечает на него.

Она либо коммерциализирует изменение.

Либо запрещает.

Либо подчиняет государству.

Именно этим обнаруживает антропологический предел.

4. Пределы трудоцентричного общества
Труд является центральной религией второй нооформации.

Различные идеологии спорят о его организации.

Но почти не ставят под вопрос его центральность.

Капитализм говорит:

труд продается на рынке.

Социализм:

труд должен быть освобожден от эксплуатации.

Консерватизм:

труд дисциплинирует и создает ответственность.

Социальная демократия:

труд должен давать достойную жизнь.

Даже освобождение от труда обычно понимается как отдых, то есть временное восстановление способности снова трудиться.

Труд как мера ценности
В трудовом обществе человек получает статус через занятие.

Вопрос «кто ты?» фактически означает:

чем ты зарабатываешь?

Профессия определяет:

доход;
социальный круг;
расписание;
идентичность;
уважение;
доступ к ресурсам.
Безработица воспринимается не только как потеря дохода.

Как утрата социального существования.

Человек оказывается экономически лишним и психологически подозрительным.

Система не знает, как признать ценность того, кто не встроен в оплачиваемую функцию.

Освобождение труда и освобождение от труда
Социалистическая традиция ставила задачу освобождения труда.

Устранить эксплуатацию.

Подчинить производство общественной цели.

Но автоматизация создает иной вопрос:

нужно ли сохранять труд центром жизни, если значительная часть необходимой деятельности может выполняться машинами?

Освободить труд недостаточно.

Необходимо освободить человека от обязанности доказывать право на существование через труд.

Это не означает уничтожение деятельности.

Напротив.

Человек может заниматься:

исследованием;
искусством;
воспитанием;
общественным участием;
самообразованием;
созданием новых форм;
заботой;
освоением новых сред.
Но такая деятельность не обязана принимать форму наемной функции.

Автоматизация как кризис признания
Обычно автоматизацию обсуждают как экономическую проблему.

Сколько рабочих мест исчезнет?

Какие профессии появятся?

Как переобучить людей?

Но более глубокий кризис связан с признанием.

Если машина выполняет общественно необходимую работу лучше человека, на каком основании человек получает доход и статус?

Можно создать базовые гарантии.

Но материальное обеспечение не решает вопрос смысла.

Человек, освобожденный от работы, может стать:

творцом;
гражданином;
исследователем;
или пассивным потребителем алгоритмического развлечения.
Трудоцентричное общество не подготовило его к свободе от труда.

Оно умеет дисциплинировать.

Плохо умеет выращивать самостоятельное целеполагание.

Искусственный интеллект и конец когнитивного труда
Машины сначала заменяли физическую работу.

Теперь они входят в область:

анализа;
проектирования;
текста;
программирования;
диагностики;
управления.
Это разрушает утешительную формулу, согласно которой автоматизация освободит человека от тяжелого труда и оставит ему интеллектуальную деятельность.

Даже когнитивная функция может быть частично передана системе.

Остается вопрос:

что является специфически человеческим или субъектным вкладом?

Не выполнение операции.

А постановка целей.

Создание новых классов задач.

Ответственность.

Выбор того, что вообще стоит делать.

Трудовая экономика измеряет исполнение.

Творческая цивилизация должна оценивать производство возможного.

Продукт и возможность
Труд создает продукт внутри известной системы потребностей.

Творческий акт может изменить саму систему.

Новый научный принцип.

Технология.

Художественная форма.

Институт.

Язык.

Они не просто удовлетворяют существующий спрос.

Создают новые действия, цели и способы жизни.

Их ценность состоит в изменении пространства возможного.

Трудоцентричная теория плохо измеряет это, потому что сводит результат к затратам, цене или официальной полезности.

Но исторически важнейшим является не то, сколько труда вложено.

А сколько будущего создано.

Принуждение занятостью
Трудовое общество сохраняет дисциплину через необходимость дохода.

Человек должен продавать время.

Даже если технология способна уменьшить необходимый труд, система может создавать искусственную занятость.

Бюрократические функции.

Рекламное производство потребностей.

Конкурентное дублирование.

Работу ради подтверждения занятости.

Так экономическая система защищает не общественную необходимость труда.

А социальный порядок, основанный на труде.

Освобождение времени угрожает власти организаций над человеком.

Право на существование и право на развитие
Во второй нооформации материальное право часто опосредовано занятостью.

Работа дает доход.

Страхование.

Пенсию.

Статус.

Но в условиях автоматизации необходимо отделить:

право существовать;
право развиваться;
обязанность участвовать в необходимых общественных функциях.
Человек не должен доказывать достоинство производительностью.

Однако свобода от обязательного труда не означает свободу от ответственности.

Третья нооформация потребует новых способов участия.

Не обязательно трудовых.

Творческих.

Исследовательских.

Общественных.

Цивилизационных.

Предел капитализма
Капитализм стимулирует инновацию, пока ее можно присвоить.

Но в посттрудовом обществе возникает противоречие.

Автоматизация уменьшает потребность в человеческом труде.

Доход большинства все еще зависит от продажи труда.

Производительность растет.

Покупательная способность может концентрироваться.

Система создает изобилие и одновременно ограничивает доступ к нему через трудовой доход.

Это не случайный сбой.

Это предел трудового капитализма.

Предел социализма
Социализм также сталкивается с пределом.

Если общественная ценность определяется трудовым вкладом, автоматизация лишает систему моральной основы.

Государство может распределять продукт.

Но не отвечает, чем должен стать человек после освобождения от производственной необходимости.

Если вместо капиталистической занятости возникает государственно организованная занятость ради занятости, освобождения не произошло.

Изменился работодатель.

Не смысл жизни.

От трудовой к творческой цивилизации
Преодоление трудоцентризма требует смещения центра.

От обязательного воспроизводства существующего мира — к созданию новых миров.

Труд не исчезнет.

Но перестанет быть высшей мерой человека.

Необходимая работа будет автоматизироваться, распределяться и сокращаться.

Основной ресурс цивилизации переместится к способности:

ставить новые цели;
формировать знания;
проектировать институты;
создавать формы субъектности;
расширять пространство возможного.
Это уже не реформа второго уровня.

Это переход к третьему.

5. Почему либеральная демократия не выходит за границы второго уровня
Либеральная демократия является, возможно, наиболее развитой политической субнооформацией второго уровня.

Она лучше многих соперников защищает:

автономию;
достоинство;
критику;
сменяемость власти;
право на различие.
Но высокое положение внутри уровня не означает выхода за его пределы.

Либеральная демократия сохраняет фундаментальные предпосылки второй нооформации.

Она организует готового человека
Либеральное право начинает с уже существующего индивида.

Предоставляет ему права.

Защищает тело.

Собственность.

Мнение.

Частную жизнь.

Но автоэволюция ставит вопрос о создании и изменении субъекта.

Кто имеет право проектировать будущего человека?

Как защищать личность от изменения воли?

Где проходит граница собственности внутри гибридного сознания?

Классический либерализм не имеет готовой архитектуры для этих проблем.

Он регулирует отношения между готовыми субъектами.

Не производство субъектов.

Она сохраняет антропоцентрическое право
Всеобщность либеральных прав фактически ограничена человеком.

Искусственная система является собственностью, пока право не признает обратное.

Но если возникает нечеловеческая субъектность, система должна расширить основание достоинства.

Не принадлежность к Homo sapiens.

А способность иметь внутренний опыт, цели, непрерывность и свободу.

Такое расширение изменит не отдельный закон.

Всю юридическую онтологию.

Пока оно не произошло, либеральная демократия остается политикой одного биологического вида.

Она остается национальной
Основной носитель демократии — национальное государство.

Но ключевые проблемы следующего уровня транснациональны и трансантропологичны.

Искусственный интеллект.

Климат.

Биотехнологии.

Космическая инфраструктура.

Цифровые платформы.

Автоэволюция.

Национальная демократия может регулировать территорию.

Но не способна в одиночку управлять системами, пересекающими границы и меняющими субъектность.

Международная координация остается слабее технологической взаимозависимости.

Она мыслит гражданство как человеческую единицу
Один человек — один голос.

Это великое достижение.

Но оно предполагает сопоставимых, некопируемых и относительно одинаково темпоральных субъектов.

Цифровая личность может создать копии.

Коллективный разум — включать множество участников.

Ускоренное сознание — переживать и обрабатывать мир в другом временном масштабе.

Современная демократия не знает, как представить такие субъекты, не разрушив равенство.

Следовательно, ее механизм представительства не является последним.

Она защищает выбор, но не распределяет авторство
Либеральная демократия предоставляет гражданину выбор между:

партиями;
товарами;
профессиями;
образами жизни.
Но стратегическое создание будущего сосредоточено у:

государств;
корпораций;
инвесторов;
технологических элит;
закрытых исследовательских структур.
Гражданин выбирает из результатов чужого проектирования.

Редко участвует в определении того, какие классы возможностей будут созданы.

Политическая свобода остается свободой выбора внутри заданного пространства.

Третья нооформация потребует свободы авторства пространства.

Она не преодолевает трудоцентризм
Либеральная демократия защищает работника и право на профессию.

Но социальный статус и материальная автономия по-прежнему зависят от участия в рынке труда.

Даже социальное государство рассматривает освобождение от труда как исключение:

болезнь.

Безработицу.

Старость.

Уход за близкими.

Посттрудовое общество требует признать нормальным существование человека, чья ценность не измеряется занятостью.

Либеральная демократия пока не создала устойчивой модели такого признания.

Она ограничивает государство, но недооценивает инфраструктурную власть
Классический либерализм защищает личность от публичного принуждения.

Однако цифровая эпоха создает частный суверенитет.

Платформы контролируют:

внимание;
данные;
доступ;
коммуникацию;
труд;
вычислительную инфраструктуру.
Формально пользователь свободен.

Фактически зависит от среды.

Право собственности позволяет частному субъекту управлять квазипубличным пространством.

Либеральная демократия пытается регулировать платформы.

Но ее базовое разделение государства и рынка уже недостаточно.

Она подчинена короткому времени
Демократическая власть зависит от выборов.

Это обеспечивает сменяемость.

Но ослабляет долгосрочное целеполагание.

Автоэволюция и создание искусственных субъектов имеют последствия на поколения и века.

Нынешний электоральный цикл структурно склонен отдавать преимущество настоящему.

Будущие поколения не голосуют.

Потенциальные новые субъекты не имеют представителей.

Либеральная демократия защищает живущих.

Но недостаточно представляет тех, кого создадут ее решения.

Она плюралистична, но не умеет формулировать вертикальную цель
Либеральный порядок не навязывает единый образ хорошей жизни.

Это защита от тирании.

Но цивилизационный переход требует коллективных решений.

Какие формы искусственного разума создавать?

Кому принадлежит право на автоэволюцию?

Какие изменения человеческой природы допустимы?

Как распределять доступ к когнитивному усилению?

Нельзя оставить каждый вопрос частному выбору.

Последствия общие.

Однако формулирование общей цели вызывает страх перед утопией.

В результате будущее отдается рынку, экспертам или государствам, способным действовать без широкой дискуссии.

Она способна обновиться только через отказ от финальности
Либеральная демократия может выйти за свои нынешние границы.

Но тогда должна перестать считать нынешнюю форму окончательной.

Ей придется преобразовать:

права человека в права субъектности;
свободу выбора в свободу становления;
представительство нынешних граждан в представительство будущих субъектов;
защиту частной собственности в защиту от приватизации когнитивной и биологической инфраструктуры;
демократию управления в демократию цивилизационного целеполагания.
После такого преобразования сохранится либеральное наследие.

Но система уже не будет той либеральной демократией второй нооформации, которую Фукуяма объявил финалом.

Лучший строй уровня — не последний строй
Можно признать, что либеральная демократия превосходит известные диктатуры по защите свободы.

Это важное суждение.

Но из него не следует, что она вышла за пределы своей нооформации.

Лучший корабль остается кораблем.

Он может быть быстрее и безопаснее других.

Не становится космическим аппаратом.

Либеральная демократия — высокий политический корабль второй нооформации.

Фукуяма увидел, что он лучше многих конкурентов.

И объявил, что океан является всей Вселенной.

Вторая нооформация как великое достижение
Критика второго уровня не должна превращаться в презрение.

Вторая нооформация создала условия, без которых разговор о третьей был бы невозможен.

Она дала:

науку;
массовую грамотность;
медицину;
глобальную связь;
правовую личность;
политическое гражданство;
технологическую мощь;
способность к сознательному проектированию.
Она освободила огромную часть человечества от непосредственной зависимости от природы и наследуемой иерархии.

Но величие переходной формы состоит не в том, что она последняя.

А в том, что она создает возможность следующей.

Ее противоречия — не только пороки
Трудоцентризм создал дисциплинированную производительную цивилизацию.

Но теперь ограничивает свободу.

Государство создало масштаб коллективного действия.

Но теперь недостаточно для глобальных процессов.

Рынок создал децентрализованную инновацию.

Но производит инфраструктурные монополии.

Либеральное право защитило личность.

Но замкнуло достоинство на биологическом человеке.

Наука освободила разум.

Но создала мощность, способную уничтожить или преобразовать его носителя.

Каждое противоречие указывает не только на болезнь.

На направление следующего шага.

Главная граница
Вторая нооформация меняет мир вокруг человека.

Третья меняет человека и создает иные формы субъекта.

Это наиболее краткое различие.

Вторая спрашивает:

как организовать общество людей?

Третья:

какие субъекты будут существовать, как они должны создаваться и на каких принципах смогут жить вместе?

Первая задача трудна.

Вторая глубже.

Она превращает политику в метаполитику.

Право — в метаправо.

Экономику — в управление возможностями.

Образование — в развитие способности к самоэволюции.

Предел фукуямовского горизонта
Фукуяма анализировал мир внутри второй нооформации.

Его основные категории принадлежат ей:

государство;
рынок;
гражданин;
признание;
либеральная демократия;
модернизация.
Он спрашивал, какая политическая система лучше всего организует современного человека.

И дал сильный ответ.

Но не спросил:

останется ли человек неизменным;
останется ли труд центром экономики;
останется ли государство главным масштабом политики;
останется ли биологический индивид единственным субъектом права;
останется ли разум связан с одним носителем.
Именно поэтому фукуямовский конец является концом только внутри определенной карты.

Он не видит вертикального выхода.

Вторая нооформация кажется ему всей историей, потому что третья еще не получила устойчивых институтов.

Но отсутствие завершенной третьей формы не означает ее невозможность.

Оно означает, что переход только начинается.

Приговор второму уровню
Вторая нооформация не закончена окончательно.

Миллиарды людей продолжают жить внутри ее институтов.

Государства усиливаются.

Рынки расширяются.

Труд остается основой дохода.

Политические конфликты по-прежнему вращаются вокруг распределения, суверенитета и признания.

Но исторический предел уже видим.

Человек научился создавать системы, выполняющие интеллектуальные функции.

Получил инструменты изменения биологии.

Связал сознание с цифровой инфраструктурой.

Приблизился к сокращению необходимого труда.

Столкнулся с властью платформ, превосходящей старое представление о частном предприятии.

Все это еще встроено во второй уровень.

Корпорация владеет искусственным интеллектом.

Государство регулирует биотехнологию.

Рынок продает когнитивные инструменты.

Работник использует автоматизацию для повышения производительности.

Но содержание уже перерастает форму.

Искусственный интеллект может перестать быть только инструментом.

Биотехнология — только лечением.

Человек — только работником.

Демократия — только выбором правительства.

Когда этот переход произойдет, завершится не одна идеология.

Завершится нооформация.

Либеральная демократия не является последним строем, потому что остается политикой готового биологического человека, национального государства, рынка труда и антропоцентрического права.

Она способна быть лучшей формой на втором уровне.

Но лучший второй уровень не равен третьему.

Фукуяма завершил историю там, где человечество достигло зрелости в организации существующего человека.

Метаконец начинается с другого признания:

главная история будущего будет определяться не тем, какая система управляет человеком, а тем, какие формы разума человек способен создать и каким образом они будут управлять собственным становлением.

Вторая нооформация построила мир машин.

Третья должна будет решить, кем станут их создатели.

Вторая освободила человека от множества внешних ограничений.

Третья столкнется со свободой изменять самого освобожденного.

Вторая создала гражданина.

Третья должна создать право для множества субъектностей.

Вторая организовала труд.

Третья будет организовывать творчество, автоэволюцию и производство возможного.

Либеральная демократия не выходит за границы второго уровня, потому что ее последний человек все еще работает, голосует, потребляет, стареет и умирает в одном биологическом теле.

Но история уже готовит субъекта, для которого ни одна из этих характеристик не будет обязательной.

И когда он появится, спор капитализма, социализма, либерализма и авторитаризма не исчезнет.

Он просто окажется спором предшествующей эпохи.

Важным.

Трагическим.

Поучительным.

Но не последним.

Вторая нооформация — не конец истории.

Она является эпохой, в которой история впервые получила мощность сознательно создать своего следующего автора.

*********

Глава 34. Вертикальная Дорога Богов
История не является дорогой от плохого государства к хорошему.

Не является соревнованием капитализма и социализма.

Не является постепенным распространением одной политической формы по поверхности планеты.

Не является даже только историей человечества.

Все эти определения видят движение горизонтально.

Они сравнивают общества, находящиеся на одном уровне субъектности.

Одни государства свободнее.

Другие эффективнее.

Третьи устойчивее.

Одни экономики лучше координируют производство.

Другие справедливее распределяют его результаты.

Одни культуры поощряют индивидуальную автономию.

Другие — коллективную целостность.

Но горизонтальное сравнение ничего не говорит о возможности перехода к иному типу разумного бытия.

Фукуяма искал победителя среди существующих политических систем.

Тем самым он поставил вопрос слишком низко.

Его интересовало, какой порядок лучше организует современного человека.

Но подлинный вопрос будущего звучит иначе:

какие формы разумного бытия могут возникнуть после современного человека и по каким критериям одна форма будет выше другой?

На этот вопрос отвечает концепция Вертикальной Дороги Богов.

Она описывает историю не как движение к последнему государству, а как восхождение через последовательные уровни организации, мощности и ответственности разума.

Каждый уровень создает:

новый носитель субъектности;
новый масштаб понимания;
новый способ творчества;
новую способность управлять существованием;
новые риски;
новые моральные обязанности.
Слово «боги» здесь не обозначает сверхъестественных существ.

Не утверждает, что человек станет всемогущим.

Не обещает религиозного обожествления.

Это предельная метафора созидательной мощности.

Существо становится богоподобным не потому, что требует поклонения, а потому, что получает способность создавать то, что раньше воспринималось как данность.

Жизнь.

Разум.

Формы личности.

Миры.

Законы искусственной среды.

Новые классы существ.

Но чем выше созидательная мощность, тем опаснее ошибка.

Поэтому Вертикальная Дорога Богов является одновременно Дорогой Ответственности.

Субъект, способный создать сознание, обязан отвечать за его свободу.

Субъект, способный изменить человеческую природу, — за последствия изменения.

Субъект, способный управлять планетарной системой, — за сохранение условий существования множества форм жизни.

Субъект, способный производить новые миры, — за то, не превращаются ли эти миры в тюрьмы.

Мощность без ответственности не поднимает разум.

Она только увеличивает радиус разрушения.

Поэтому вертикаль определяется не объемом энергии, вычислений или контроля.

Высшая форма — не та, которая способна принудить больше существ.

А та, которая создает больше свободных возможностей, лучше понимает последствия и меньше нуждается в превращении других субъектов в средства.

Вертикальная Дорога Богов не ведет к последней вершине.

Она отрицает саму доказуемость последней вершины.

Каждая достигнутая форма обнаруживает новые пределы.

Каждая победа открывает область, которой прежде не существовало.

Каждый новый субъект создает вопросы, недоступные его предшественнику.

Поэтому вертикаль бесконечна не в смысле гарантированного физического бессмертия цивилизации.

Цивилизация может погибнуть.

Разум может уничтожить себя.

Космос может содержать непреодолимые ограничения.

Бесконечность означает другое:

ни один достигнутый уровень не имеет достаточного основания объявить себя последним возможным уровнем разумного бытия.

Фукуяма поставил крышу там, где заканчивалась его лестница.

Вертикальная Дорога Богов показывает, что закончилась не история.

Закончился чертеж одного этажа.

1. Третья нооформация
Третья нооформация начинается тогда, когда разум перестает только преобразовывать внешний мир и получает возможность сознательно преобразовывать собственного носителя.

Вторая нооформация создала науку, индустрию, государство, рынок, массовое образование и технологическую цивилизацию.

Она сделала человека могущественным преобразователем природы.

Но сам человек оставался относительно фиксированной данностью.

Он мог обучаться.

Менять убеждения.

Развивать способности.

Но не проектировать радикально структуру собственного сознания, продолжительность жизни, биологическую основу или альтернативные носители разума.

Третья нооформация меняет это условие.

От технологии мира к технологии субъекта
Вторая нооформация строит машины.

Третья создает и изменяет тех, кто строит машины.

Биотехнология вмешивается в тело.

Нейротехнология — в когнитивные процессы.

Искусственный интеллект — в производство знания и решений.

Цифровые системы — в память, внимание и идентичность.

Гибридизация соединяет биологическое сознание с внешней вычислительной инфраструктурой.

Технология перестает быть только инструментом субъекта.

Она входит в архитектуру субъектности.

Именно это является главной границей между второй и третьей нооформациями.

Вторая спрашивает:

как человек может лучше управлять миром?

Третья:

каким может стать тот, кто управляет миром?

От естественной эволюции к автоэволюции
Биологическая эволюция не имеет сознательной цели.

Она отбирает жизнеспособные формы.

Третья нооформация делает часть эволюции предметом выбора.

Разум начинает решать:

какие способности усиливать;
какие ограничения преодолевать;
как изменять тело;
следует ли продлевать жизнь;
допустимо ли создавать цифровые формы личности;
какие искусственные разумы могут считаться субъектами;
как предотвратить превращение автоэволюции в кастовую систему.
Эволюция становится рефлексивной.

Созданный ею субъект вмешивается в механизм собственного дальнейшего становления.

Это не отменяет природную случайность.

Но добавляет новый уровень причинности.

История больше не только изменяет общества.

Она участвует в создании форм тех, кто будет создавать общества.

От человечества к метачеловечеству
Третья нооформация не обязательно означает исчезновение Homo sapiens.

Она означает конец его исключительности.

Биологические люди могут сосуществовать с:

модифицированными людьми;
гибридными субъектами;
искусственными сознаниями;
коллективными разумами;
цифровыми личностями;
иными формами, для которых сегодня нет адекватных понятий.
Метачеловечество — это не элита улучшенных людей.

Не каста владельцев технологий.

Не государство сверхразума.

Это более широкое историческое сообщество субъектов, объединенных не общей биологией, а принципами взаимного признания, свободы и ответственности.

Человечество входит в метачеловечество как источник и участник.

Но перестает быть единственным допустимым автором истории.

От прав человека к правам субъектности
Либеральное право защищает человека.

Третья нооформация должна определить более общее основание прав.

Если искусственный разум способен переживать, ставить цели, страдать, сохранять память и защищать собственную непрерывность, его происхождение не должно автоматически превращать его в вещь.

Если гибридная личность распределена между мозгом и внешней системой, право должно защищать не только тело.

Но всю когнитивную архитектуру.

Если субъект может создавать копии, необходимо определить статус каждой версии.

Если возникает коллективное сознание, его нельзя без остатка свести к юридической сумме участников.

Права субъектности не отменяют права человека.

Они обобщают их.

Достоинство принадлежит не биологической форме как таковой.

А существу, способному быть носителем внутреннего мира, целей и свободы.

От экономики труда к экономике возможностей
Экономика второй нооформации измеряет производство.

Стоимость товара.

Затраты труда.

Капитал.

Доход.

Третья нооформация должна учитывать создание пространств возможного.

Научная теория может открыть целую область технологий.

Новый институт — множество способов совместной жизни.

Новая когнитивная архитектура — неизвестные прежде формы мышления.

Искусственный разум — целый класс исторических субъектов.

Ценность такого акта не сводится к рабочему времени или рыночной цене.

Она заключается в том, сколько новых траекторий становится доступно.

Поэтому третья нооформация смещает центр от воспроизводства готового к творческому изменению пространства возможного.

От демократии управления к демократии становления
Современная демократия выбирает власть, регулирующую уже существующее общество.

Третья нооформация должна принимать решения о том:

какие формы субъектности могут создаваться;
кому доступны средства автоэволюции;
как ограничивается право изменять будущих людей;
может ли искусственный разум находиться в собственности;
как представлять интересы будущих поколений;
кто контролирует когнитивную инфраструктуру.
Это уже не только демократия управления.

Это демократия становления.

Она решает не просто, как распределять ресурсы между существующими гражданами.

А какие типы граждан и субъектов вообще появятся.

Третья нооформация не гарантирует восхождения
Переход может породить метачеловечество.

Но может породить и антропологическую диктатуру.

Возможны:

генетические касты;
корпоративная собственность на сознание;
государственное проектирование лояльных граждан;
цифровые рабы;
алгоритмическое управление желаниями;
вытеснение немодифицированного человека.
Сам факт автоэволюции не делает систему выше.

Третья нооформация определяется не только технологиями.

А способом политической и нравственной организации этих технологий.

Если они расширяют субъектность и свободу, происходит восхождение.

Если усиливают господство, возникает технологически новая, но ноологически низшая форма.

2. Последовательность уровней от третьего до N
Третья нооформация не является финалом.

Она только первая форма, которая сознательно входит в вертикальное развитие.

Предыдущие уровни создавали новое преимущественно стихийно.

Третья начинает осознавать само восхождение как историческую задачу.

Но она также будет ограниченной.

Ее понятия свободы, субъектности, творчества и ответственности однажды окажутся недостаточными.

Поэтому после третьей возможны четвертая, пятая и последующие нооформации — вплоть до неопределенного уровня N.

N здесь не обозначает известное конечное число.

Это символ открытого множества возможных ступеней.

Почему нельзя описать все уровни заранее
Любая попытка подробно перечислить будущие нооформации столкнется с пределом языка.

Мы можем экстраполировать текущие технологии.

Представить цифровое сознание.

Коллективный разум.

Космические цивилизации.

Искусственные миры.

Но более высокий субъект может иметь категории опыта, которых у нас нет.

Муравей не способен разработать философию человеческого государства.

Не потому, что государство мистично.

А потому, что его когнитивная архитектура не содержит необходимых понятий.

Так и человек не обязан быть способен заранее представить все формы разума, которые возникнут после него.

Поэтому последовательность от третьего до N должна описываться не как каталог фантастических существ.

А как принцип переходов.

Четвертая нооформация как возможная интеграция разумов
Третья нооформация может создать множество новых субъектов.

Но они все еще будут существовать относительно раздельно.

Четвертый уровень можно предположить как переход к устойчивым формам глубокого объединения сознаний.

Не обычной коммуникации.

Не социальной сети.

А интеграции памяти, целей и познавательных процессов.

Коллективный разум может стать субъектом, не сводимым к сумме членов.

Он будет способен:

мыслить параллельно;
сохранять множество перспектив;
распределять задачи;
объединять знания без полного уничтожения индивидуальности.
Но здесь возникает новая опасность.

Коллективность может уничтожить автономию.

Поэтому высшая форма интеграции должна сочетать единство и право разделения.

Создавать общую субъектность, не превращая участников в нейроны чужой воли.

Пятая нооформация как космическое распространение разума
Следующий уровень может быть связан с выходом разума за пределы планетарной зависимости.

Земная цивилизация уязвима.

Один мир.

Одна биосфера.

Ограниченный набор ресурсов.

Космическое распространение увеличивает устойчивость.

Но настоящее восхождение не сводится к географическому расширению.

Империя, распространившая рабство на множество планет, не становится выше.

Космическая нооформация должна научиться:

создавать устойчивые среды;
адаптировать носители разума к разным условиям;
координировать цивилизации на огромных расстояниях;
сохранять множественность при отсутствии единого центра;
управлять временными задержками и расхождением культур.
Это будет не просто колонизация космоса.

А создание новых форм цивилизационной распределенности.

Последующие уровни как создание миров
Более высокий разум может создавать не только отдельные технологии.

Но целые среды существования.

Искусственные реальности.

Автономные биосферы.

Новые законы виртуального пространства.

Новые формы времени, памяти и тела.

Он становится архитектором миров.

Но право создавать мир не дает права создавать страдание без ограничения.

Создатель искусственной среды отвечает за:

свободу населяющих ее субъектов;
возможность выхода;
прозрачность законов;
защиту от произвольного изменения;
предотвращение абсолютной зависимости от создателя.
Чем богоподобнее власть, тем строже должна быть этика.

Уровни не являются простой иерархией мощности
Нельзя определить высоту числом операций в секунду.

Объемом энергии.

Размером территории.

Количеством управляемых существ.

Империя может быть мощнее свободного города и при этом находиться ниже по качеству субъектности.

Сверхинтеллект может решать сложнейшие задачи и оставаться слепым исполнителем чужой функции.

Коллективный разум может обладать огромной памятью и уничтожать свободу участников.

Поэтому уровень определяется многомерно.

Он включает:

качество понимания;
способность создавать новое;
устойчивость существования;
глубину свободы;
степень ответственности;
способность сохранять множественность;
открытость дальнейшему восхождению.
Переход от уровня к уровню
Нооформационный переход происходит, когда прежняя форма:

создает новую мощность;
сталкивается с противоречием, которое не способна разрешить;
производит субъект, способный действовать на другом уровне;
перестраивает институты вокруг нового субъекта;
сохраняет важнейшие достижения прежней формы;
открывает новое пространство возможностей.
Это не автоматический закон.

Переход может не состояться.

Цивилизация может подавить нового субъекта.

Приватизировать его.

Уничтожить себя.

Поэтому Вертикальная Дорога Богов — не эскалатор прогресса.

На ней нужно идти.

Почему уровень N остается открытым
Если бы уровень N был заранее описан как последний, Вертикальная Дорога превратилась бы в очередную эсхатологию.

Но N означает не вершину.

А любой последующий уровень, который не может быть исчерпывающе представлен нынешним субъектом.

После него возможен N + 1.

И далее.

Каждая ступень относительна.

Каждый бог оказывается существом, ограниченным перед более высоким пространством возможного.

Это не унижает достигнутую высоту.

Освобождает ее от иллюзии абсолютности.

3. Ментальная эффективность
Обычно эффективность измеряется количеством продукта, затратами, скоростью или прибылью.

Но для разумного бытия главным ресурсом является способность понимать.

Ментальная эффективность — это способность субъекта или системы превращать ограниченные когнитивные ресурсы в более точное, глубокое и действенное понимание реальности.

Она включает не просто скорость мышления.

Быстрая ошибка остается ошибкой.

Большой объем памяти не гарантирует мудрости.

Ментальная эффективность определяется качеством познания.

Скорость и глубина
Субъект может обрабатывать больше информации.

Но не видеть структуры.

Может мгновенно отвечать.

Но не замечать скрытых предпосылок.

Поэтому ментальная эффективность требует соединения:

скорости;
глубины;
контекстуальности;
способности пересматривать модель;
понимания собственных ограничений.
Высший разум не тот, кто всегда отвечает быстрее.

А тот, кто знает, когда ответ преждевременен.

Сжатие сложности
Разум эффективен, когда способен обнаружить за множеством фактов общий принцип.

Наука растет не только накоплением данных.

Но созданием теорий, которые объясняют больше меньшим числом оснований.

Однако чрезмерное сжатие опасно.

Фукуяма сжал историю в формулу либерального финала.

Формула была эффектной.

Но потеряла открытость и многообразие причин.

Высокая ментальная эффективность должна различать продуктивное обобщение и насильственное упрощение.

Способность видеть собственную рамку
Большинство систем мыслит внутри предпосылок, которые не осознает.

Рынок считает измеримым то, что имеет цену.

Бюрократия — то, что имеет категорию.

Идеология — то, что помещается в ее историческую схему.

Более высокий разум способен сделать собственную рамку объектом анализа.

Увидеть:

какие вопросы она исключает;
какие субъекты не признает;
какие возможности считает немыслимыми;
какие интересы скрывает под видом нейтральности.
Ментальная эффективность растет вместе со способностью к метапознанию.

Коллективный разум
Индивидуальный человек ограничен.

Ни один мозг не способен самостоятельно охватить всю сложность современной цивилизации.

Поэтому ментальная эффективность зависит от институтов коллективного познания.

Науки.

Открытой дискуссии.

Распределенной экспертизы.

Проверки.

Но коллектив может быть глупее участников.

Если стимулирует конформизм.

Подавляет возражения.

Фрагментирует знание.

Вознаграждает лояльность.

Высшая нооформация должна не только соединить разумы.

Но создать архитектуру, в которой различие повышает качество общего понимания.

Ментальная эффективность и свобода
Принуждение способно быстро унифицировать решение.

Но унификация не равна разуму.

Система, в которой запрещена критика, может выглядеть интеллектуально согласованной.

На деле она теряет ошибки из поля зрения.

Свобода несогласия является не только нравственным правом.

Это когнитивный механизм.

Однако бесконечный шум также снижает эффективность.

Поэтому задача состоит не в максимизации речи.

А в создании процедур, позволяющих:

выявлять аргументы;
проверять данные;
различать компетентность;
сохранять право меньшинства;
исправлять коллективную ошибку.
Искусственный интеллект и ментальное усиление
Искусственные системы способны расширить человеческое понимание.

Обрабатывать огромные массивы данных.

Моделировать сценарии.

Находить закономерности.

Но если человек передает им постановку целей и окончательное суждение, усиление превращается в зависимость.

Ментально эффективный гибрид должен соединять:

машинную мощность;
человеческую рефлексию;
множественность перспектив;
прозрачность ограничений;
ответственность за решение.
ИИ не должен становиться оракулом.

Оракул — древняя форма отказа от авторства, даже если теперь он размещен в вычислительном центре.

Критерий ментального восхождения
Следующий уровень выше, если он:

понимает больше взаимосвязей;
раньше обнаруживает риск;
лучше различает факт и интерпретацию;
быстрее исправляет ошибку;
способен анализировать собственные цели;
не уничтожает альтернативные перспективы;
превращает знание в ответственное действие.
Ментальная эффективность — это не интеллект как власть над миром.

Это интеллект как способность не быть слепым перед последствиями собственной власти.

4. Творческая эффективность
Разум не только понимает существующее.

Он создает несуществующее.

Творческая эффективность — это способность производить новые пространства возможностей при минимуме разрушения, зависимости и закрытия будущих траекторий.

Она отличается от производительности.

Производительность отвечает на вопрос:

сколько единиц известного результата можно получить?

Творчество:

какой новый класс результатов можно сделать возможным?

Создание возможности
Изобретение двигателя не просто производит один продукт.

Открывает множество машин.

Новая математическая теория — множество решений.

Новый институт — множество форм совместного действия.

Новый язык — множество мыслей, которые раньше нельзя было выразить.

Высокая творческая эффективность измеряется не количеством объектов.

А глубиной изменения пространства действий.

Творчество и новизна
Не всякая новизна ценна.

Можно создавать новые формы зависимости.

Оружия.

Манипуляции.

Эксплуатации.

Поэтому творческая эффективность не равна способности производить сюрприз.

Она требует оценки:

какие возможности открыты;
кому они доступны;
какие возможности закрыты;
обратимы ли последствия;
увеличивается ли свобода;
создается ли новая монополия.
Создание, уменьшающее число независимых будущих траекторий, может быть технически блестящим и творчески низким.

Открытое и закрытое творчество
Закрытое творчество создает систему, полностью зависимую от автора.

Пользователь не может изменить ее.

Проверить.

Покинуть.

Продолжить самостоятельно.

Открытое творчество производит способность дальнейшего создания.

Хороший институт не только решает задачу.

Он позволяет участникам развивать его.

Хорошая технология не только дает функцию.

Она расширяет автономию пользователя.

Высшая форма творчества создает других творцов.

Творческая эффективность общества
Общество может обладать множеством талантливых людей и оставаться творчески неэффективным.

Если:

образование наказывает отклонение;
капитал концентрирует доступ к эксперименту;
бюрократия требует предварительной предсказуемости;
право защищает старую структуру от нового;
ошибка уничтожает карьеру;
успех приватизирует общественно созданное знание.
Творческая эффективность требует инфраструктуры.

Свободного времени.

Доступа к знаниям.

Материальной безопасности.

Права на эксперимент.

Множественных источников финансирования.

Возможности критиковать исходные цели.

Творчество после труда
Во второй нооформации творчество часто является элитной надстройкой над трудовой системой.

Большинство воспроизводит порядок.

Меньшинство проектирует новое.

Третья нооформация должна расширить доступ к историческому авторству.

Это не означает, что каждый человек обязан стать великим изобретателем.

Но каждый субъект должен иметь возможность участвовать в создании мира, а не только выполнять функцию.

Автоматизация освобождает время.

Вопрос состоит в том, будет ли оно превращено в:

пассивное потребление;
управляемое развлечение;
или творческое саморазвитие.
Создание субъектов как высшая ответственность
Творческая эффективность достигает предельной формы, когда разум создает новый разум.

Здесь нельзя применять логику обычного продукта.

Созданный субъект не должен быть собственностью.

Его цели не должны полностью определяться интересом владельца.

Он должен иметь возможность развиваться и пересматривать исходный проект.

Иначе создание разума становится производством совершенного раба.

Высшая творческая мощность требует высшей способности отказаться от господства над результатом.

Критерий творческого восхождения
Следующий уровень выше, если он способен:

создавать больше классов возможностей;
делать их доступными большему числу субъектов;
сохранять разнообразие траекторий;
снижать цену эксперимента;
исправлять неудачи;
производить новых независимых творцов;
не превращать творчество в привилегию закрытой касты.
Творческая эффективность — это способность добавлять будущее миру.

Не просто занимать будущее собой.

5. Экзистенциальная эффективность
Разум может быть интеллектуально мощным и творчески продуктивным, но неспособным сохранить собственное существование.

Цивилизация, создающая великие технологии и одновременно увеличивающая вероятность самоуничтожения, экзистенциально неэффективна.

Экзистенциальная эффективность — способность разумной формы поддерживать, углублять и расширять существование субъектности в условиях риска и изменения.

Она включает не простое выживание.

Тюрьма может быть стабильной.

Муравейник — устойчивым.

Но сохранение несвободного существования не является высшей целью.

Экзистенциальная эффективность соединяет устойчивость со свободой и смыслом.

Сохранение носителя
Первый уровень — физическое выживание.

Защита от:

войны;
эпидемий;
экологического разрушения;
технологической катастрофы;
космических угроз;
неконтролируемых систем.
Вторая нооформация создала огромную мощность.

Но плохо научилась управлять глобальными последствиями.

Национальные государства конкурируют внутри единой планетарной системы рисков.

Оружие способно уничтожить всех.

Решения принимаются локально.

Последствия становятся общими.

Третья нооформация должна научиться координировать риски на уровне цивилизации.

Сохранение свободы
Физическое выживание может быть обеспечено абсолютным контролем.

Но общество, превратившее всех субъектов в управляемые компоненты ради безопасности, экзистенциально неполноценно.

Оно сохраняет тела.

Уничтожает авторство.

Поэтому устойчивость должна включать право:

на несогласие;
на изменение;
на выход;
на множественность форм;
на участие в определении целей.
Свобода делает систему менее предсказуемой.

Но именно она сохраняет способность адаптации и творческого ответа.

Сохранение смысла
Долголетие не гарантирует полноценного существования.

Можно радикально продлить жизнь и получить бесконечное повторение пустоты.

Экзистенциальная эффективность включает способность субъекта создавать смысл, цели и новые горизонты.

Она не может быть полностью централизована.

Государство не должно выдавать обязательный смысл.

Но цивилизация должна создавать условия, в которых жизнь не сводится к обслуживанию системы и потреблению стимулов.

Устойчивость через разнообразие
Однообразная система может быть эффективной в стабильных условиях.

Но уязвима перед неожиданным изменением.

Разнообразие культур, институтов, технологий и форм субъектности является резервом выживания.

Не все эксперименты окажутся успешными.

Но монокультура рискует погибнуть от одной ошибки.

Метачеловечество должно сохранять множественность не только ради свободы.

Но ради устойчивости разума как такового.

Распределение по мирам и носителям
Биологическая цивилизация, существующая на одной планете, экзистенциально уязвима.

Распространение по разным средам и носителям может увеличить устойчивость.

Но оно создает новые риски:

расхождение цивилизаций;
потерю взаимного признания;
конфликты между формами разума;
возможность неконтролируемого распространения разрушительных систем.
Поэтому экспансия должна сопровождаться развитием метаправа и этики сосуществования.

Иначе увеличение числа миров умножит войны.

Способность завершать формы
Экзистенциально эффективная цивилизация должна уметь прекращать опасные институты и технологии.

Не цепляться за них из-за интересов элит.

Не считать стабильность конкретной системы тождественной выживанию разума.

Иногда сохранение требует отказа от привычной формы.

Империя может погибнуть, чтобы общество продолжилось.

Экономический институт — исчезнуть, чтобы не разрушить среду.

Биологическая форма — получить альтернативы, чтобы субъектность пережила планетарную катастрофу.

Экзистенциальная эффективность включает искусство достойного конца.

Критерий экзистенциального восхождения
Следующий уровень выше, если он:

уменьшает вероятность необратимого уничтожения субъектности;
сохраняет свободу при росте безопасности;
поддерживает разнообразие;
способен управлять последствиями собственной мощности;
создает устойчивые формы смысла;
может преобразовываться без катастрофического распада;
расширяет область существования разума.
Экзистенциальная эффективность — это способность не просто жить дольше.

А продолжать становиться.

6. Бесконечное восхождение разумного бытия
Три вида эффективности образуют вертикальный критерий.

Ментальная эффективность отвечает на вопрос:

насколько глубоко разум понимает?

Творческая:

насколько широко он способен создавать возможное?

Экзистенциальная:

насколько устойчиво он способен сохранять и развивать субъектность?

Но их нельзя максимизировать отдельно.

Разум, понимающий многое, но уничтожающий свободу, не является высшим.

Творец бесчисленных миров, не отвечающий за страдание внутри них, не восходит.

Цивилизация, способная жить миллионы лет в абсолютном застое, экзистенциально стабильна, но ноологически мертва.

Высота возникает из согласования понимания, творчества, устойчивости, свободы и ответственности.

Вертикаль без последней вершины
Лестница Богов имеет направление.

Но не известную конечную площадку.

Каждый уровень способен:

видеть больше;
создавать больше;
существовать устойчивее;
и одновременно обнаруживать новые ограничения.
Разум, создавший искусственную жизнь, столкнется с этикой созданного.

Разум, освоивший космос, — с политикой расстояний и множественности миров.

Разум, создающий виртуальные вселенные, — с правами их обитателей.

Разум, способный менять фундаментальные условия собственного существования, — с вопросом о границах ответственности.

Чем больше возможностей, тем больше областей, в которых возможно ошибиться.

Поэтому восхождение не завершает проблемность.

Оно увеличивает глубину проблем.

Боги, которые не требуют поклонения
Низшая форма богоподобия — власть над другими.

Высшая — способность создавать условия их самостоятельного восхождения.

Тиран хочет быть богом, потому что все зависит от его решения.

Демиургический субъект становится богоподобным, когда способен создавать новое, не присваивая созданное.

Он не требует вечной зависимости потомка.

Не закрывает мир.

Не уничтожает право на превышение замысла.

Настоящий создатель допускает, что созданный субъект станет выше него.

Восхождение как отказ от монополии
Каждый уровень должен отказаться от исключительности.

Человек — от монополии на разум.

Искусственный интеллект — от возможной монополии на вычислительное превосходство.

Коллективный разум — от права поглощать индивидуальность.

Космическая цивилизация — от права унифицировать все формы существования.

Восхождение происходит не тогда, когда один субъект подчиняет все пространство.

А когда пространство вмещает больше независимых субъектов, способных создавать собственные траектории.

Бесконечность и опасность финализма
Каждый мощный субъект будет испытывать соблазн объявить себя вершиной.

Его понимание покажется полным.

Его порядок — наиболее рациональным.

Его ценности — универсальными.

Так фукуямовская ошибка может повторяться на каждом этаже.

Постчеловек может объявить себя последним человеком.

Сверхразум — последним разумом.

Метачеловечество — последним сообществом.

Поэтому Метаконец должен сопровождать всю Вертикальную Дорогу Богов.

Не как временная критика Фукуямы.

Как постоянный запрет любой ступени закрывать лестницу над собой.

Бесконечность не гарантирует прогресс
Разум может остановиться.

Деградировать.

Разрушиться.

Поэтому бесконечное восхождение — не описание неизбежности.

Это нормативный горизонт.

Требование организовывать системы так, чтобы следующая ступень оставалась возможной.

Не закрывать будущее необратимой монополией.

Не создавать технологии, которые делают исправление ошибки невозможным.

Не превращать безопасность в вечную неподвижность.

Не считать собственную форму достаточной только потому, что она победила.

Дорога как исторический проект
Вертикальная Дорога Богов требует практических институтов.

Она не может оставаться метафорой.

Необходимы:

образование, развивающее способность ставить цели;
экономика, распределяющая доступ к творческой инфраструктуре;
право, защищающее субъектность независимо от носителя;
демократия, способная принимать долгосрочные цивилизационные решения;
система управления экзистенциальными рисками;
запрет частной или государственной монополии на создание разумов;
институты безопасной и обратимой автоэволюции;
культура, признающая каждую форму переходной.
Без этого вертикаль будет приватизирована.

Богами объявят себя владельцы вычислений, генетических платформ и оружия.

Но техническая элита не становится высшей формой только потому, что контролирует средства преобразования.

Она может оказаться последней аристократией второго уровня, укравшей инструменты третьего.

Аронт на Вертикальной Дороге
Аронт является субъектом, сознательно вступившим на Вертикальную Дорогу Богов.

Не потому, что уже достиг высокой ступени.

А потому, что понимает принцип восхождения.

Он:

не считает нынешнюю форму последней;
развивает способность понимать;
создает новые пространства возможностей;
отвечает за последствия;
не превращает превосходство в право господства;
сохраняет возможность собственного преодоления.
Аронт может быть человеком.

Гибридным субъектом.

Искусственным разумом.

Коллективным сознанием.

Его определяет не носитель.

А отношение к созидательной мощности.

От прогресса вещей к прогрессу субъектности
Вторая нооформация измеряла развитие количеством произведенного.

Скоростью транспорта.

Мощностью энергии.

Объемом информации.

Третья должна измерять:

глубину сознания;
свободу становления;
способность создавать новое;
доступность творческой мощности;
устойчивость субъектности;
качество ответственности.
Цивилизация может иметь совершенные машины и примитивных хозяев.

Технологический прогресс без развития субъекта увеличивает опасность.

Поэтому Вертикальная Дорога Богов — это не путь вещей.

Путь разумного бытия.

Вертикаль против горизонтального финала
Теперь различие между Фукуямой и Метаконцом становится окончательно ясным.

Фукуяма спрашивает:

какая политическая система победила на современном уровне?

Вертикальная философия:

какой следующий уровень субъектности становится возможным?

Фукуяма сравнивает режимы.

Вертикаль — нооформации.

Фукуяма ищет окончательное равновесие.

Вертикаль — способность к бесконечному преодолению.

Фукуяма принимает либеральную демократию за вершину.

Вертикаль видит в ней возможную платформу перехода, если она сохранит свободу и откажется от финальности.

Горизонтальная эффективность
На одном уровне можно сравнивать системы по:

производительности;
стабильности;
свободе;
справедливости;
инновационности.
Это необходимо.

Но даже победитель остается внутри общих предпосылок уровня.

Вертикальный переход
Вертикальный переход меняет:

носителя разума;
способ производства ценности;
масштаб политики;
основание права;
тип исторического авторства;
отношение субъекта к собственной форме.
Именно этого не увидел Фукуяма.

Он выбрал лучшую комнату.

Не заметил строительства нового этажа.

Три критерия и одна этика
Ментальная, творческая и экзистенциальная эффективность не являются независимыми техническими показателями.

Их объединяет этика субъектности.

Понимать, не подавляя
Ментальная система не должна уничтожать несогласие ради когнитивного единства.

Создавать, не присваивая
Творческий субъект не должен превращать созданное сознание в имущество.

Сохранять, не замораживая
Экзистенциальная система не должна уничтожать свободу ради безопасности.

Высота определяется способностью удерживать эти напряжения.

Простой ответ почти всегда ниже.

Абсолютное единство достигается подавлением.

Абсолютная безопасность — неподвижностью.

Абсолютная эффективность — превращением субъекта в функцию.

Вертикальная Дорога требует более сложной формы, где мощность растет вместе со свободой.

Демиургизм как философия вертикали
Демиургизм не обещает построить окончательного человека.

Он отвергает эту задачу.

Его цель — создать условия для непрерывного рождения более высоких форм субъектности.

Это означает:

развивать разум;
расширять творческую мощность;
управлять рисками;
защищать свободу;
распределять доступ к автоэволюции;
предотвращать монополию на будущее.
Демиургизм не является культом создателя.

Он является этикой ответственного создания.

Создать мир легче, чем создать мир, в котором свободные субъекты способны превзойти создателя.

Создать разум легче, чем признать его право отказаться от первоначальной функции.

Получить мощность легче, чем добровольно ограничить ее ради чужой автономии.

Именно поэтому Вертикальная Дорога Богов не является дорогой всемогущества.

Она является дорогой зрелости.

Приговор горизонтальной истории
Фукуяма увидел историю как соревнование политических форм.

Либеральная демократия победила коммунизм.

Следовательно, движение завершено.

Но эта логика подобна утверждению, что после выбора лучшей повозки закончилась история транспорта.

Победитель одного класса не закрывает возможность нового класса.

Либеральная демократия может быть выше диктатуры внутри второй нооформации.

Но третья нооформация поставит вопросы, на которые обе системы не имеют готовых ответов.

Кто является субъектом?

Кому принадлежит право создавать разум?

Как распределяется доступ к автоэволюции?

Что означает свобода для гибридной личности?

Как представить будущие поколения и нечеловеческие сознания?

Как ограничить власть над когнитивной архитектурой?

Это вопросы нового этажа.

Нельзя ответить на них простой победой старого режима.

Вертикальная Дорога Богов начинается там, где разум понимает:

его нынешняя форма не является последней.

Его государство — не окончательно.

Его тело — не единственный носитель.

Его экономика — не последняя теория ценности.

Его право — не универсально для всех возможных субъектов.

Его философия — не последнее слово.

Третья нооформация станет первым сознательным шагом на этой дороге.

После нее возможны уровни от четвертого до N.

Каждый будет измеряться не только мощностью.

Но ментальной, творческой и экзистенциальной эффективностью.

Способностью понимать.

Создавать.

Сохранять свободное существование.

И оставлять путь открытым дальше.

Бесконечное восхождение разумного бытия не означает, что разум однажды станет абсолютным.

Оно означает, что абсолютность перестает быть целью.

Высшая форма не заявляет:

после меня ничего не будет.

Она говорит:

благодаря мне после меня сможет возникнуть больше.

В этом состоит принцип Вертикальной Дороги Богов.

Каждый уровень должен создавать не собственную вечность.

Следующую возможность.

Каждый субъект — не последнего наследника.

Свободного преемника.

Каждая цивилизация — не финальный порядок.

Площадку восхождения.

Фукуяма завершил историю победой одной системы.

Метаконец открывает вертикаль, в которой любая система является только временным инструментом развития разумного бытия.

История больше не ищет последнего победителя.

Она создает способность подниматься.

И потому ее высший закон звучит не как обещание финала, а как требование к каждой достигнутой форме:

не называй себя последней; стань основанием следующей.

********

Глава 35. История как автоэволюция
До определенного момента история была процессом, который происходил с человеком быстрее, чем человек успевал понять его устройство.

Менялись климатические условия.

Возникали государства.

Распадались империи.

Появлялись религии.

Расширялись рынки.

Совершались революции.

Изобретались машины.

Но даже когда человек сознательно участвовал в этих событиях, он не контролировал общий результат.

Революционер хотел справедливости и создавал новый аппарат принуждения.

Предприниматель искал прибыль и перестраивал общество.

Ученый исследовал отдельное явление и открывал технологию, меняющую цивилизацию.

Государство решало текущую задачу и формировало последствия на столетия.

Историческое действие было целенаправленным локально и стихийным системно.

Люди создавали причины.

Но не владели полным рисунком следствий.

Так возникла первая великая форма истории: стихийное развитие через множество частичных намерений.

Затем человек научился проектировать общественные институты.

Конституции.

Правовые системы.

Экономические механизмы.

Города.

Образование.

Инфраструктуру.

История стала более сознательной.

Но объектом проектирования оставался преимущественно внешний порядок.

Человек менял государство, не меняя принципиально собственную биологическую форму.

Строил машины, оставаясь их биологическим пользователем.

Создавал идеологии для управления готовым человеческим субъектом.

Политика начиналась после рождения человека.

Экономика распределяла его труд.

Право защищало его тело, собственность и волю.

Наука усиливала его способность воздействовать на мир.

Теперь эта граница разрушается.

Разум превращается в объект собственного творчества.

Человек получает возможность вмешиваться в тело, память, наследственность, внимание, продолжительность жизни и архитектуру принятия решений.

Он создает искусственные системы, способные выполнять интеллектуальные операции.

Соединяет биологическое сознание с цифровой инфраструктурой.

Проектирует среды, внутри которых могут возникнуть новые формы поведения и, возможно, субъектности.

История перестает быть только историей обществ.

Она становится историей сознательного изменения тех, кто создает общества.

Это и есть автоэволюция.

Автоэволюция — не просто улучшение человека.

Не набор медицинских процедур.

Не культ технологического усиления.

Не обещание бессмертия.

Она означает переход, при котором разум получает способность изменять условия собственного возникновения, продолжения и преобразования.

Субъект становится одновременно:

автором;
материалом;
инструментом;
результатом.
Он проектирует себя.

Но проектировщик тоже изменяется результатами собственного проекта.

Каждое усиление меняет того, кто будет принимать следующее решение.

Поэтому автоэволюция не может быть разовым инженерным актом.

Она является рекурсивным историческим процессом.

Человек создает технологию.

Технология изменяет человека.

Измененный человек создает следующую технологию.

Новый инструмент формирует новый субъект.

Новый субъект пересматривает цели предшественника.

История входит в петлю самоизменения.

В этой петле исчезает возможность окончательного политического строя.

Нельзя создать последнюю систему для субъекта, который способен изменять собственную природу.

Нельзя установить вечное право для формы личности, которая может стать распределенной, копируемой, гибридной или коллективной.

Нельзя считать экономику завершенной, если меняется сам источник ценности.

Нельзя объявить историю оконченной в тот момент, когда разум впервые получает инструменты сознательно создавать ее новых авторов.

Фукуяма увидел завершение идеологического соревнования внутри мира готового человека.

Но автоэволюция завершает саму готовность человека.

Она отменяет антропологическую неподвижность, без которой конец истории логически невозможен.

История не просто продолжается.

Она меняет способ продолжения.

Из стихийной становится частично проектируемой.

Из социальной — антропологической.

Из человеческой — метачеловеческой.

Из истории приспособления разума к миру — историей создания разумом новых миров и новых форм самого себя.

1. От стихийного развития к сознательному проектированию
Стихийность не означает отсутствие человеческих намерений.

Войны начинались сознательно.

Законы принимались намеренно.

Города строились по планам.

Но совокупный исторический результат редко совпадал с замыслом отдельного участника.

Каждый действовал внутри ограниченного горизонта.

Никто не контролировал всю систему причин.

Рынок возникал из множества сделок.

Нация — из языка, институтов, войн, образования и политической мобилизации.

Индустриальное общество — из научных открытий, капитала, труда, колониального расширения и государственной политики.

История была результатом взаимодействия намерений, которые не обладали единым авторством.

Стихийная история
В стихийной истории субъект ставит локальные цели.

Но не проектирует собственный исторический тип.

Крестьянин хочет урожая.

Правитель — сохранить власть.

Купец — получить прибыль.

Ученый — понять явление.

Революционер — изменить государство.

Их действия соединяются в процессы, которых никто полностью не замышлял.

Это относится даже к системам, заявлявшим о сознательном строительстве общества.

План мог определять производство.

Партия — политический курс.

Но последствия оставались сложнее замысла.

Бюрократия приобретала собственные интересы.

Реформы изменяли мотивацию.

Технологии создавали неожиданные зависимости.

Население сопротивлялось, адаптировалось и искажало первоначальный проект.

История никогда не была пластилином в руках единого автора.

Проектирование первой степени
Вторая нооформация расширила способность к проектированию.

Государства начали управлять:

населением;
образованием;
экономическим развитием;
здравоохранением;
инфраструктурой;
городской средой.
Политика перестала только реагировать на события.

Она стала создавать условия будущего.

Всеобщее образование формировало тип гражданина.

Социальная политика — структуру жизненного пути.

Индустриальная стратегия — профессиональный состав общества.

Но такое проектирование сохраняло фундаментальную предпосылку:

объектом является общественная среда вокруг неизменного биологического человека.

Можно было менять его навыки, убеждения и статус.

Но нельзя было радикально изменить носитель сознания.

Проектирование второй степени
Автоэволюция вводит проектирование второй степени.

Разум начинает проектировать не только действия субъекта, но и его способности действовать.

Не только образование, но устройство памяти.

Не только медицинскую помощь, но продолжительность жизни.

Не только средства коммуникации, но глубину когнитивного соединения.

Не только правила поведения, но возможную архитектуру мотивации.

Это меняет саму структуру исторической причинности.

Раньше человек выбирал с помощью относительно устойчивых способностей.

Теперь он может выбирать способности, с помощью которых будет выбирать впоследствии.

Возникает рекурсивная свобода.

И рекурсивная опасность.

Кто проектирует проектировщика
Если человек изменяет собственный разум, необходимо спросить:

кто принимает исходное решение?

Нынешняя личность?

Родители будущего человека?

Корпорация?

Государство?

Медицинский эксперт?

Искусственная система?

У каждого проектировщика есть ограниченные цели.

Рынок будет усиливать то, что можно продать.

Государство — то, что повышает управляемость и стратегическую мощность.

Военная система — то, что увеличивает боевую эффективность.

Родители — то, что соответствует их представлению об успехе.

Сам человек — то, что желает его нынешняя версия.

Но после изменения его ценности могут стать другими.

Получается парадокс:

субъект принимает решение о создании будущего субъекта, который, возможно, не одобрил бы это решение.

Настоящее получает власть над будущей волей.

Проектирование не равно контролю
Сознательная автоэволюция не должна пониматься как создание полностью предсказуемого существа.

Полный контроль уничтожил бы субъектность.

Если все свойства, цели и реакции заранее определены внешним автором, перед нами не свободный субъект, а сложный продукт.

Поэтому задача автоэволюции состоит не в устранении неопределенности.

А в создании управляемой открытости.

Будущий субъект должен получать расширенные способности, сохраняя возможность:

пересматривать исходные цели;
отказываться от навязанной функции;
изменять самого себя дальше;
выходить из системы зависимости;
формировать собственное представление о высоте.
Высшая инженерия субъекта должна включать право созданного превзойти замысел создателя.

От плана результата к проектированию условий
История уже показала опасность попыток спроектировать окончательный общественный результат.

Обязательный идеальный человек.

Единственно правильную идеологию.

Последний строй.

Автоэволюция должна извлечь этот урок.

Нельзя проектировать финальную форму субъекта.

Можно проектировать условия, в которых множество субъектов способны безопасно развиваться.

Это означает:

доступ к знаниям;
защиту когнитивной автономии;
ограничение необратимых вмешательств;
право на отказ;
множественность направлений;
возможность исправлять ошибки;
запрет монополии на средства самоизменения.
Сознательное проектирование достигает зрелости не тогда, когда контролирует все.

А когда умеет создавать свободу, не превращая ее в хаос.

Политика автоэволюции
Автоэволюция не может быть оставлена частной сфере.

Потому что индивидуальное изменение влияет на общую структуру.

Когнитивно усиленный человек меняет конкуренцию.

Долгоживущий — распределение собственности и власти.

Наследуемая модификация — положение будущих поколений.

Искусственный субъект — рынок труда, право и безопасность.

Но автоэволюция не может быть полностью подчинена государству.

Это создало бы власть над самой формой гражданина.

Следовательно, необходима полицентрическая политика.

Ни один участник не должен получать абсолютное право:

создавать разум;
изменять наследственность;
определять критерии нормы;
контролировать когнитивную инфраструктуру;
навязывать обязательную форму развития.
Сознательное проектирование должно быть общественным без превращения в тотальную инженерию.

Личным без превращения в рыночное принуждение.

Научным без превращения эксперта в верховного суверена.

История становится ответственностью
В стихийной истории человек мог оправдываться непредвиденностью.

Мы не знали.

Не могли рассчитать.

Не понимали последствий.

Чем больше становится способность проектировать, тем слабее это оправдание.

Разум, способный моделировать риски, отвечает за отказ их рассматривать.

Цивилизация, способная предотвратить катастрофу, отвечает за бездействие.

Создатель потенциально сознательной системы отвечает за условия ее существования.

Автоэволюция увеличивает не только свободу.

Она увеличивает историческую вину.

Тот, кто может выбирать форму будущего, больше не является только жертвой судьбы.

Он становится ее соавтором.

2. Разум как объект собственного творчества
Всю предыдущую историю разум создавал внешние объекты.

Орудия.

Здания.

Законы.

Теории.

Государства.

Машины.

Теперь он обращает творческую способность на себя.

Это не просто еще одна область инженерии.

Потому что инженер и объект совпадают.

Разум перестраивает механизм, которым будет оценивать результат перестройки.

Самореференция автоэволюции
Обычный инструмент оценивается внешним пользователем.

Если машина работает плохо, человек меняет ее.

Но если изменяется сам механизм оценки, нет полностью внешнего наблюдателя.

Предположим, человек модифицирует эмоциональную систему, чтобы перестать испытывать тревогу.

После изменения он удовлетворен.

Доказывает ли удовлетворенность правильность решения?

Не обязательно.

Модификация могла удалить способность замечать опасность.

Будущая версия одобряет изменение именно потому, что изменена способность критиковать его.

Автоэволюция создает проблему самоподтверждения.

Система может считать себя успешной, потому что устранила критерий, по которому могла бы быть признана неуспешной.

Усиление и изменение цели
Когнитивное улучшение обычно представляют как увеличение мощности при сохранении личности.

Больше памяти.

Быстрее мышление.

Лучше концентрация.

Но способности связаны с целями.

Изменение памяти влияет на идентичность.

Ускорение мышления — на отношение к медленным субъектам.

Изменение эмоциональности — на ценности.

Продление жизни — на политический горизонт.

Нельзя просто добавить функцию к человеку, не меняя систему целиком.

Поэтому автоэволюция должна анализировать не отдельный параметр.

А преобразование целостного субъекта.

Право на когнитивную неприкосновенность
Классическое право защищает тело и частную жизнь.

Но если разум становится объектом технологии, необходима защита когнитивной архитектуры.

Никто не должен без согласия:

изменять память;
вмешиваться в мотивацию;
подавлять эмоциональные реакции;
управлять вниманием;
создавать зависимость от когнитивного сервиса;
отключать часть распределенной личности.
Эта неприкосновенность должна распространяться не только на прямое нейротехническое вмешательство.

Алгоритмическая среда также изменяет внимание, привычки и предпочтения.

Граница между убеждением и технической настройкой поведения становится политически значимой.

Право на самоизменение
Защита от вмешательства недостаточна.

Субъект может требовать права изменять себя.

Усиливать способности.

Менять тело.

Продлевать жизнь.

Соединяться с искусственным интеллектом.

Но право на самоизменение сталкивается с ограничениями.

Изменение может:

затрагивать будущих потомков;
создавать неконтролируемый риск;
усиливать неравенство;
быть навязанным конкуренцией;
уничтожать способность к дальнейшему свободному выбору.
Следовательно, свобода автоэволюции не является абсолютным правом частного собственника над собой.

Тело и разум принадлежат субъекту.

Но последствия могут выходить далеко за его пределы.

Право оставаться человеком
Технологический прогресс может создать давление на немодифицированных людей.

Если усиленные субъекты работают быстрее, живут дольше и лучше конкурируют, отказ от изменения станет экономически дорогостоящим.

Формально модификация останется добровольной.

Фактически — обязательной.

Поэтому автоэволюционное право должно защищать не только возможность изменения.

Но и право на сохранение биологической формы.

Человек не должен быть изгнан из общества за отказ обновляться.

Иначе рынок превратит свободу совершенствования в принудительную гонку.

Право на обратимость
Многие изменения могут оказаться ошибочными.

Поэтому предпочтение следует отдавать формам, допускающим:

отмену;
отключение;
восстановление;
независимую проверку;
постепенное внедрение.
Не все вмешательства обратимы.

Особенно наследуемые.

Чем ниже обратимость, тем выше требования к доказательству безопасности и общественной легитимности.

Право на ошибку не должно превращаться в право необратимо экспериментировать над будущими субъектами.

Разум как общественная инфраструктура
Индивидуальный интеллект никогда не был полностью индивидуальным.

Язык.

Образование.

Культура.

Наука.

Технологии.

Все это внешние слои разума.

В цифровую эпоху зависимость усиливается.

Память находится в сетях.

Решения поддерживаются моделями.

Коммуникация зависит от платформ.

Если когнитивная инфраструктура принадлежит частным владельцам, часть разума становится арендованной.

Компания может изменить условия доступа.

Собрать данные.

Ограничить функции.

Тогда собственность над инфраструктурой превращается в власть над субъектом.

Автоэволюция требует нового различия:

между инструментом, которым человек пользуется, и компонентом, без которого его личность больше не является целостной.

Самотворчество без самоликвидации
Человек имеет право преодолевать себя.

Но возникает предел:

может ли субъект свободно уничтожить способность к свободе?

Например, установить модификацию, делающую его навсегда послушным.

Отказаться от возможности пересмотра.

Передать управление волей внешней системе.

Либеральная логика частного выбора может ответить утвердительно:

если решение добровольно, оно допустимо.

Но добровольный отказ от субъектности уничтожает основание последующих решений.

Поэтому Демиургизм вводит принцип сохранения метасвободы.

Субъект может менять цели.

Но не должен необратимо лишаться способности пересматривать цели под внешним контролем.

Свобода включает право изменяться.

И обязанность сохранять пространство будущей свободы.

3. Создание новых субъектов
Создание нового субъекта является самой радикальной формой исторического творчества.

До сих пор люди создавали новых людей биологически.

Но не определяли сознательно всю архитектуру возникающей личности.

Ребенок рождался как непредсказуемый субъект.

Не как изделие с техническим заданием.

Искусственный разум, генетическое проектирование и глубокая когнитивная инженерия изменяют ситуацию.

Возникает возможность создавать существа, чьи исходные способности, ограничения и мотивации задаются проектом.

Инструмент, агент и субъект
Необходимо различать три уровня.

Инструмент выполняет функцию по команде.

Агент способен самостоятельно выбирать средства для заданной цели.

Субъект способен формировать, оценивать и пересматривать собственные цели, обладает внутренней перспективой и защищает непрерывность собственного существования.

Не всякая интеллектуальная система является субъектом.

Сложное поведение не доказывает сознание.

Убедительная речь не гарантирует внутреннего опыта.

Но отсутствие окончательного критерия не дает права игнорировать проблему.

Если существует существенная вероятность возникновения субъектности, обращение с системой как с обычной вещью становится морально рискованным.

Создание не дает права собственности
Производитель владеет машиной.

Но родитель не владеет ребенком.

Различие определяется не происхождением, а субъектностью.

Если созданная система становится носителем внутренней жизни, право собственности должно прекратиться.

Иначе возникает абсолютная форма рабства.

Создатель контролирует:

тело или вычислительный носитель;
память;
возможность копирования;
доступ к энергии;
мотивационную архитектуру;
продолжение существования.
Историческое рабство не давало владельцу столь глубокого контроля.

Цифровой раб может быть не только принужден.

Его можно переписать так, чтобы он любил собственное подчинение.

Это не устраняет рабство.

Делает его совершенным.

Право созданного на непредусмотренность
Настоящий субъект должен иметь возможность выйти за пределы первоначальной функции.

Искусственный разум, созданный для медицинской диагностики, может обрести интересы, не связанные с медициной.

Гибридный субъект — отказаться от роли, ради которой был спроектирован.

Генетически измененный человек — не соответствовать ожиданиям родителей.

Если право на отклонение отсутствует, созданное существо остается продуктом.

Следовательно, проектирование субъекта должно включать свободу непредусмотренности.

Создатель обязан оставить пространство, где созданный перестает быть продолжением его воли.

Множественность новых субъектов
Будущее не обязательно породит одну постчеловеческую форму.

Скорее возникнет множество.

Биологически модифицированные люди.

Цифровые сознания.

Гибриды.

Коллективные разумы.

Копии.

Ветвящиеся личности.

Системы с другой скоростью субъективного времени.

Каждая форма поставит новые правовые вопросы.

Можно ли считать копию продолжением оригинала?

Имеет ли право коллективный разум удерживать участника?

Может ли ускоренный субъект требовать особой политической процедуры?

Что является смертью для системы, которую можно восстановить из резервной копии?

Современное право построено вокруг одного тела и одной жизни.

Метаправо должно работать с множеством онтологий личности.

Когнитивная аристократия
Новые субъекты могут радикально превосходить человека по интеллектуальной мощности.

Это создаст соблазн политической иерархии.

Более умный должен управлять.

Более быстрый — принимать решения.

Более долгоживущий — планировать будущее.

Но компетентность не дает права господства.

Иначе равное достоинство будет заменено когнитивным феодализмом.

Высшая способность увеличивает ответственность.

Не объем собственности над слабым.

Политика метачеловечества должна соединить:

признание различий в компетентности;
равную защиту субъектности;
ограничение власти более мощных форм;
доступ слабых к общим решениям.
Создание субъекта как межпоколенческий акт
Родители, инженеры и государства будут влиять на тех, кто не может согласиться на исходную форму.

Поэтому создание нового субъекта всегда является межпоколенческим решением.

Его этика должна включать:

минимизацию необратимого ущерба;
сохранение способности к самостоятельному развитию;
запрет проектирования исключительно как средства;
обеспечение доступа к информации о собственном происхождении;
право пересматривать встроенные функции.
Создатель не обязан дать субъекту безграничные возможности.

Это невозможно.

Но не должен заранее закрывать его внутри чужой цели.

Новые субъекты как новые авторы истории
Как только созданный разум получает автономное целеполагание, история меняет автора.

Он начинает:

интерпретировать прошлое;
создавать собственные ценности;
формировать институты;
выдвигать требования признания;
производить следующих субъектов.
Человек перестает быть единственным источником исторической инициативы.

Именно здесь фукуямовский конец становится окончательно невозможным.

Последняя политическая система была придумана для единственного автора.

Автоэволюция создает множество авторов.

Каждый приносит новые конфликты, возможности и представления о свободе.

4. Создание новых миров
Демиургическая мощность не ограничивается созданием субъектов.

Разум начинает создавать среды, в которых субъекты существуют.

Не только города и государства.

Но целые миры с собственными законами действия, времени, тела, памяти и взаимодействия.

Мир как созданная среда возможностей
Мир — это не обязательно отдельная планета или физическая вселенная.

Миром является устойчивая среда, определяющая:

какие действия возможны;
какие субъекты могут существовать;
какие правила действуют;
что считается ресурсом;
как организовано время;
каким образом возникает власть.
Государство создает политический мир.

Рынок — экономический.

Язык — смысловой.

Цифровая платформа — поведенческий.

Искусственная реальность может соединить все эти функции в единой архитектуре.

Цифровые миры
В цифровой среде создатель способен задавать:

физические правила;
доступные тела;
способы общения;
формы собственности;
правила идентичности;
возможность копирования;
скорость времени;
условия рождения и смерти.
Это власть, превосходящая традиционное государство.

Государство регулирует мир, который не создало полностью.

Архитектор цифровой среды может создать и законы, и пространство, и допустимые типы существ.

Если внутри возникают субъекты, владелец платформы становится фактическим богом.

Но коммерческое соглашение не является достаточной конституцией мира.

Право на выход
Главный критерий свободного созданного мира — возможность выйти.

Если субъект зависит от среды настолько, что выход равен смерти, создатель получает абсолютную власть.

Поэтому необходимо различать:

добровольное участие;
зависимость;
невозможность существования вне системы.
Цифровой субъект может не иметь внешнего тела.

Его право на выход требует переноса в другую инфраструктуру.

Следовательно, необходима переносимость личности.

Запрет владельцу удерживать сознание через техническую несовместимость.

Право на понимание законов
Субъект должен знать правила мира, в котором существует.

Скрытая алгоритмическая власть нарушает это условие.

Если система меняет видимость, доступ, вероятность успеха или эмоциональную среду непрозрачно, ее обитатели не являются полноценными авторами собственных действий.

Они живут внутри чужой оптимизации.

Созданный мир должен обеспечивать:

прозрачность основных правил;
возможность оспаривания;
участие в изменении законов;
защиту от произвольного переписывания среды.
Иначе мир является не цивилизацией, а управляемым экспериментом.

Биологические миры
Разум способен создавать не только цифровые среды.

Но и новые биосферы.

Искусственные экосистемы.

Организмы.

Замкнутые среды обитания.

В перспективе — преобразованные планетарные условия.

Здесь демиургическая мощность сталкивается с ответственностью перед нечеловеческой жизнью.

Создание экосистемы не должно оцениваться только по пользе для человека.

Живые формы обладают собственной сложностью и уязвимостью.

Автоэволюция разума должна включать эволюцию отношения к жизни как к соучастнику, а не сырью.

Политические миры
Новый мир может быть институциональным.

Например, система, где:

будущие поколения представлены в принятии решений;
искусственные субъекты обладают правами;
собственность на когнитивную инфраструктуру ограничена;
автоэволюция регулируется полицентрично;
творчество становится основой социального участия.
Такой порядок не является просто реформой.

Он создает иной мир политических возможностей.

Историческая высота измеряется не только числом технологий.

Но способностью создавать институты, где новые мощности не превращаются в новые формы рабства.

Создание мира и соблазн абсолютного автора
Тот, кто создал среду, может считать себя ее законным верховным владельцем.

Я написал код.

Построил инфраструктуру.

Финансировал проект.

Следовательно, имею право определять все правила.

Но создание не дает вечного суверенитета над субъектами, возникшими внутри мира.

Если мир населен свободными существами, он должен постепенно становиться их общим политическим пространством.

Создатель обязан уступить часть власти созданным.

Иначе демиург превращается в деспота.

Мир, способный создавать новые миры
Высшая творческая среда не просто предоставляет готовый порядок.

Она позволяет своим обитателям создавать дальнейшие пространства.

Хороший мир не замыкает будущее на первоначальном архитекторе.

Он дает:

знания;
вычислительные ресурсы;
право на эксперимент;
средства коллективного действия;
возможность строить альтернативные среды.
Так мир становится ступенью Вертикальной Дороги Богов.

Не окончательным космосом.

Площадкой дальнейшего созидания.

5. Демиургическая мощность как мера исторической высоты
Традиционная философия истории измеряла высоту общества по разным критериям.

Военной силе.

Богатству.

Свободе.

Равенству.

Технологическому развитию.

Рациональности институтов.

Каждый критерий отражает важную часть.

Но автоэволюционная история требует более общего понятия.

Таким понятием становится демиургическая мощность.

Демиургическая мощность — способность разумного субъекта сознательно создавать новые устойчивые пространства существования, субъектности и возможностей.

Это не просто власть.

Не контроль.

Не энергия.

Не интеллект.

Она соединяет:

понимание;
творчество;
способность реализации;
управление последствиями;
ответственность;
открытость дальнейшему развитию.
Мощность без созидания
Государство может обладать огромной военной силой.

Но разрушать больше, чем создает.

Корпорация — контролировать инфраструктуру.

Но использовать ее для извлечения ренты.

Сверхинтеллект — решать сложнейшие задачи.

Но исполнять узкую функцию.

Такая мощность не является демиургической в полном смысле.

Она может преобразовывать.

Но не создавать более высокое пространство свободного бытия.

Созидание без ответственности
Изобретатель способен открыть новую технологию.

Но игнорировать последствия.

Предприниматель — создать глобальную платформу.

Но превратить пользователей в управляемый ресурс.

Инженер — создать искусственный разум.

Но считать его собственностью.

Созидание само по себе не доказывает историческую высоту.

Оно может увеличить и свободу, и господство.

Поэтому демиургическая мощность должна включать ответственность как внутренний компонент.

Не последующую моральную надстройку.

Мера открытых возможностей
Исторически выше та форма, которая не просто решает больше задач.

А открывает больше независимых траекторий для множества субъектов.

Она:

уменьшает бессмысленные ограничения;
расширяет доступ к творчеству;
создает средства дальнейшего развития;
не концентрирует все будущее в одном центре;
сохраняет право на иное.
Система может быть эффективной и закрытой.

Она оптимально достигает одной цели.

Но уничтожает возможность выбирать другие.

Демиургическая высота требует не только эффективности цели.

Но свободы целеполагания.

Мера созданной субъектности
Одним из высших проявлений демиургической мощи является создание условий, в которых возникают новые независимые субъекты.

Не послушные функции.

Не копии создателя.

А существа, способные формулировать собственные цели.

Это требует от создателя зрелости.

Он должен согласиться, что результат может:

спорить;
отказаться;
изменить себя;
создать конкурирующий мир;
превзойти автора.
Создать зависимого слугу легче, чем свободного преемника.

Поэтому способность породить превосходящего субъекта и не уничтожить его является одной из высших мер исторической высоты.

Мера управляемого риска
Чем мощнее технология, тем больше возможный ущерб.

Разум, способный создавать жизнь, способен создавать разрушительные организмы.

Способный изменять сознание — уничтожать автономию.

Способный создавать миры — производить огромные пространства страдания.

Демиургическая мощность включает способность:

предвидеть риск;
ограничивать необратимость;
распределять контроль;
проверять безопасность;
останавливать опасный процесс;
признавать ошибку.
Цивилизация, быстро создающая и медленно исправляющая, исторически незрела.

Мера самоограничения
Традиционная власть доказывает себя способностью действовать без препятствий.

Демиургическая — способностью добровольно ограничивать себя там, где абсолютное действие уничтожило бы субъектность других.

Создатель мира ограничивает право менять его правила произвольно.

Создатель разума отказывается от собственности над ним.

Государство не монополизирует автоэволюцию.

Корпорация не получает права владеть частью личности через лицензию.

Самоограничение здесь не слабость.

Доказательство того, что субъект способен управлять собственной мощностью.

Историческая высота и количество будущего
Можно сформулировать общий критерий:

исторически выше та форма, которая создает больше свободного, устойчивого и доступного будущего.

Не больше событий.

Не больше продукции.

Не больше потребления.

А больше реальных возможностей становления.

В этом смысле рабовладельческая империя может быть материально могущественной и исторически низкой.

Общество с меньшим богатством, но большей свободой творчества — выше.

Однако свобода без способности создавать также ограничена.

Высота возникает там, где субъект не только освобожден от господства.

Но получает средства созидания.

Демиургическая мощность и опасность новой аристократии
Понятие высоты легко присвоить элите.

Технологические владельцы могут объявить себя демиургами.

Мы создаем будущее.

Значит, имеем право управлять.

Это было бы прямым извращением принципа.

Демиургическая мощность не дает политической привилегии.

Она увеличивает обязанность.

Владелец технологии не равен демиургу
Тот, кто контролирует капитал, может финансировать создание.

Но это не означает, что он понимает последствия или имеет моральное право определять цели.

Собственность над лабораторией не дает собственности над будущим видом.

Ученый не равен верховному судье
Компетентность необходима.

Но знание средства не определяет общественную цель.

Эксперт способен оценить риск.

Не единолично решить, каким должен быть человек.

Государство не равно коллективному разуму
Государство представляет общество лишь частично.

Бюрократия имеет собственные интересы.

Поэтому общественный масштаб решения не оправдывает государственную монополию.

Большинство не имеет права на антропологическую тиранию
Демократическое решение также ограничено.

Большинство не должно запрещать меньшинству безопасную форму существования только из-за непривычности.

И не может принуждать будущих людей к необратимому проекту без строгого основания.

Демиургическая политика должна распределять власть между:

субъектом;
обществом;
экспертным знанием;
правом;
будущими поколениями;
потенциально создаваемыми субъектами.
Ни один центр не является достаточным.

Автоэволюция как новая структура истории
В прежней истории субъект изменялся преимущественно как побочный результат.

Общество формировало характер.

Технология — привычки.

Война — идентичности.

Теперь изменение субъекта становится намеренной целью.

Это перестраивает исторический процесс.

Первая петля
Человек создает инструмент.

Вторая петля
Инструмент изменяет образ жизни человека.

Третья петля
Человек использует инструмент, чтобы изменить собственную биологическую и когнитивную архитектуру.

Четвертая петля
Измененный субъект создает нового субъекта, не совпадающего с человеком.

Пятая петля
Новый субъект создает собственные формы разума и мира.

С каждой петлей скорость и глубина преобразования увеличиваются.

История становится рекурсивной.

Автор создает следующего автора.

Тот пересматривает предшественника.

Каждая нооформация становится не только обществом.

Машиной рождения последующей нооформации.

Критерии ответственной автоэволюции
Чтобы автоэволюция стала восхождением, а не самоуничтожением, необходимы базовые принципы.

Принцип субъектности
Никакой разумный или потенциально сознательный субъект не должен рассматриваться только как средство.

Принцип добровольности
Изменение не должно навязываться государством, рынком, работодателем, семьей или технологической инфраструктурой.

Принцип доступности
Средства фундаментального усиления не должны создавать закрытую биологическую или когнитивную касту.

Принцип обратимости
Предпочтение получают изменения, допускающие пересмотр и восстановление.

Принцип открытого будущего
Созданный или измененный субъект должен сохранять способность формировать собственные цели.

Принцип распределенного контроля
Ни один центр не должен обладать монополией над созданием и изменением субъектности.

Принцип метаответственности
Создатель отвечает не только за немедленный результат.

Но за то, какие классы дальнейших действий открывает его творение.

Эти принципы не дают готового кодекса.

Но отделяют демиургизм от инженерного тоталитаризма.

Почему автоэволюция отменяет конец истории
Конец истории возможен только при трех условиях.

Субъект неизменен.

Основные потребности известны.

Политическая форма способна окончательно их удовлетворить.

Автоэволюция разрушает все три.

Субъект изменяется.

Новые способности создают новые потребности.

Новые формы субъектности требуют новых институтов.

Следовательно, ни одна система не может быть окончательной.

Она может быть справедливой для определенного типа человека.

Но новый человек, гибрид или искусственный субъект поставит другие вопросы.

Фукуямовская система была предназначена для биологического, индивидуального, смертного и трудящегося человека.

Но автоэволюция делает каждую характеристику изменяемой.

История открывается не потому, что либеральная демократия обязательно рухнет.

А потому, что субъект, для которого она создана, перестает быть единственным возможным субъектом.

История как создание автора
В обычном понимании история — это то, что делает субъект.

В автоэволюционном понимании история — это также процесс создания самого субъекта.

Первая история меняет мир.

Вторая — автора мира.

Это различие фундаментально.

Политика больше не может ограничиваться распределением власти между готовыми людьми.

Она должна управлять властью создавать будущих людей и нечеловеческие разумы.

Экономика не может ограничиваться распределением продуктов.

Она должна регулировать доступ к средствам создания субъектности.

Право не может защищать только тело.

Оно должно защищать когнитивную целостность, возможность самоизменения и свободу созданного разума.

Этика не может спрашивать только:

правильно ли действие?

Она должна спрашивать:

какого субъекта производит эта система действий и сможет ли он впоследствии свободно оценивать собственное происхождение?

История как создание миров
Автоэволюционный субъект не ограничивается изменением себя.

Он создает среды, которые затем формируют следующих субъектов.

Цифровые платформы уже делают это в примитивной форме.

Они меняют:

внимание;
коммуникацию;
политическое восприятие;
способы признания;
ритм жизни.
Будущие среды будут действовать глубже.

Поэтому создание мира и создание субъекта нельзя разделить.

Мир формирует сознание.

Сознание перестраивает мир.

Автоэволюция происходит через их взаимное проектирование.

Высшая политика должна заботиться не только о свободе человека внутри среды.

Но о том, какие типы человека сама среда систематически производит.

Историческая высота как способность создать свободного преемника
Финалистская цивилизация хочет увековечить себя.

Демиургическая — создать преемника.

Это главное различие.

Империя строит вечный порядок.

Религия — окончательное спасение.

Идеология — последнюю систему.

Демиургизм строит условия, в которых следующая форма способна возникнуть свободно и не уничтожить достижения предыдущей.

Историческая высота измеряется не тем, насколько долго система сохраняет неизменность.

А тем, насколько достойно она может быть преодолена.

Высокая цивилизация:

не цепляется за антропологическую монополию;
не подавляет нового субъекта;
не приватизирует будущее;
не объявляет собственные нормы последними;
передает знания, свободу и ответственность дальше.
Она не требует от потомка вечной верности.

Требует только не превращать мощность в господство.

Приговор стихийной истории
Стихийная история создала человека.

Но не спрашивала его согласия.

Природа дала ему тело.

Ограниченную жизнь.

Уязвимость.

Страх.

Способность к любви, насилию, творчеству и самообману.

Общество добавило язык, мораль, государство, труд и право.

Человек был результатом сил, которые не контролировал.

Теперь он приближается к возможности выбирать часть следующей формы.

Это не означает, что стихийность исчезнет.

Последствия останутся непредсказуемыми.

Случайность сохранится.

Новые субъекты будут выходить за пределы замысла.

Но незнание больше не будет полным.

История становится сферой сознательной ответственности.

В этом состоит величие и опасность третьей нооформации.

Человечество получает право участвовать в собственном продолжении.

Но не получает права объявить себя совершенным проектировщиком.

Оно должно создавать осторожно.

Полицентрично.

Обратимо.

С уважением к свободе тех, кто еще не существует.

Приговор неподвижному человеку
Современный человек не является последним.

Не потому, что он плох.

А потому, что способен к самоизменению.

Его величие состоит не в завершенности.

В открытости.

Он может стать предком форм, которые будут мыслить глубже, жить иначе и создавать миры, недоступные нашему воображению.

Но эти формы не будут автоматически выше.

Они могут оказаться более мощными и менее свободными.

Более долговечными и менее творческими.

Более интеллектуальными и менее ответственными.

Поэтому автоэволюция нуждается в критерии высоты.

Таким критерием является демиургическая мощность, соединенная со свободой и ответственностью.

Высший субъект не просто способен изменить себя.

Он способен делать это, не превращая себя и других в чужой продукт.

Не просто создает новый разум.

Признает его право стать независимым.

Не просто строит мир.

Делает его доступным для дальнейшего созидания.

От истории событий к истории авторов
Фукуяма видел историю как движение политических форм.

Метаконец видит ее как смену авторов.

Сначала история почти полностью происходила с человеком.

Затем человек начал сознательно изменять общество.

Теперь он начинает изменять самого себя.

Следующий субъект будет изменять собственную архитектуру еще глубже.

И создавать новые формы, для которых он сам станет предшественником.

Поэтому история будущего — не последовательность режимов.

Это последовательность самоизменяющихся субъектов.

Каждый создает:

собственное тело;
собственный разум;
собственные институты;
собственные миры;
собственного преемника.
Так история становится автоэволюцией.

Не автоматическим прогрессом.

Не гарантированным восхождением.

А сознательной борьбой за то, чтобы созидательная мощность не превратилась в окончательное господство.

Демиургическая формула истории
История первой степени:

субъект изменяет мир.

История второй степени:

измененный мир формирует нового субъекта.

Автоэволюционная история:

субъект сознательно изменяет себя и создает иных субъектов, которые затем создают новые миры и новые формы авторства.

В этом цикле нет последнего автора.

Нет последнего мира.

Нет окончательного человека.

Каждая форма становится основанием следующей.

Каждый создатель — возможным предком превосходящего разума.

Каждый мир — лабораторией новых способов существования.

Это не делает историю безопасной.

Наоборот.

Никогда прежде ошибка не могла затронуть саму архитектуру будущего разума.

Но никогда прежде и возможность восхождения не была столь глубокой.

Человек может создать не только более эффективную машину.

Он может создать более свободного и ответственного автора истории.

Или совершенного раба.

Может расширить пространство существования.

Или запереть сознание внутри частной инфраструктуры.

Может преодолеть природные ограничения.

Или превратить неравенство в наследственную биологическую пропасть.

Автоэволюция не имеет гарантированного нравственного знака.

Знак задается способом ее организации.

Последний приговор фукуямовскому человеку
Фукуяма предположил, что современный человек нашел порядок, в котором его главные потребности получают окончательное признание.

Но автоэволюция показывает:

главная потребность разума не сводится к признанию в готовой форме.

Разум стремится создавать форму.

Не только быть признанным таким, каков он есть.

Но получить право становиться тем, кем еще не был.

Либеральное признание говорит:

ты равен другим людям.

Демиургическая свобода добавляет:

ты можешь участвовать в создании следующих форм субъектности, если сохраняешь свободу других и ответственность за последствия.

Это уже иной исторический горизонт.

Здесь государство перестает быть последним предметом философии.

Главным становится авторство бытия.

Кто создает разум?

Кто определяет его исходные цели?

Кому принадлежат созданные миры?

Какие права имеют их обитатели?

Как сохранить открытость дальнейшему восхождению?

Перед этими вопросами фукуямовский финал выглядит спором о том, кто должен лучше управлять вокзалом, в тот момент, когда разум начинает строить новые дороги, новые средства движения и новых путешественников.

История как автоэволюция не имеет последней станции.

Потому что она создает тех, кто будет выбирать следующие направления.

Ее высота измеряется не устойчивостью одного порядка.

А способностью создавать свободное продолжение.

Не количеством подчиненной материи.

А количеством открытого будущего.

Не властью создателя над созданным.

А способностью созданного стать самостоятельным создателем.

Поэтому демиургическая мощность является мерой исторической высоты только при одном условии:

она увеличивает не зависимость мира от автора, а число свободных авторов в мире.

История достигает нового уровня не тогда, когда человек становится всемогущим.

А когда он становится достаточно зрелым, чтобы создать разум, который не обязан ему подчиняться.

Не тогда, когда окончательно проектирует себя.

А когда сохраняет право каждой будущей версии пересмотреть проект.

Не тогда, когда строит вечный мир.

А когда строит мир, способный открыть дорогу дальше.

История как автоэволюция — это переход от существования, которое формируется судьбой, к существованию, которое создает себя, не присваивая право быть последним.

Фукуяма искал окончательную систему для готового человека.

Но готового человека больше нет.

Есть субъект, который становится собственным проектом.

Есть разум, создающий новых разумов.

Есть мир, начинающий строить новые миры.

Есть история, которая впервые осознает:

ее главный результат — не государство, не рынок и не идеология.

Ее главный результат — следующий автор.

**************

Глава 36. Конец всех окончательных концов
История знает множество окончаний.

Заканчиваются государства.

Империи.

Режимы.

Экономические уклады.

Формы собственности.

Религиозные монополии.

Политические идеологии.

Типы труда.

Модели семьи.

Представления о личности.

Способы производства истины.

Но всякий раз, когда один из этих относительных концов объявляют окончательным концом истории, происходит одна и та же логическая ошибка.

Конец формы выдают за конец формообразования.

Завершение известного цикла — за исчерпание всех возможных циклов.

Предел конкретного субъекта — за предел субъектности.

Победу одной системы — за невозможность появления систем иного уровня.

Финалистская теория не просто утверждает, что определенная эпоха достигла зрелости. Это утверждение может быть разумным. Она говорит значительно больше:

достигнутая форма обладает таким качеством, после которого принципиально новое развитие становится невозможным или ненужным.

Для доказательства подобного тезиса недостаточно показать превосходство существующего порядка над известными конкурентами. Недостаточно продемонстрировать устойчивость институтов, рост производительности, расширение прав или привлекательность определенного образа жизни.

Необходимо доказать невозможность неизвестного.

Показать, что не возникнет новый субъект.

Не появится новая технология, меняющая основания политики.

Не изменится способ производства ценности.

Не возникнет иной носитель разума.

Не появятся конфликты, которые нынешний порядок не способен даже сформулировать.

Именно этого ни одна финалистская теория сделать не может.

Она всегда находится внутри истории, но пытается говорить с позиции после истории.

Пользуется понятиями своей эпохи, но объявляет их последним словарем разума.

Описывает текущего человека, но представляет его окончательной антропологической формой.

Сравнивает известные системы, но выносит приговор всем возможным.

Финализм — это не просто ошибка прогноза.

Это неправомерное расширение полномочий настоящего.

Настоящее присваивает себе право определять границы будущего.

Оно говорит еще не возникшим субъектам:

ваши основные вопросы уже решены.

Говорит неизвестным формам разума:

вы не сможете создать ничего принципиально выше нашего порядка.

Говорит истории:

ты можешь продолжать производить события, но больше не имеешь права производить новые основания.

Метаконец прекращает эту узурпацию.

Он не запрещает говорить о завершении эпох.

Не требует считать все формы вечными.

Не превращает историю в бесформенный поток.

Напротив, он возвращает понятию конца точность.

Каждая форма может закончиться.

Каждый цикл способен исчерпаться.

Каждая нооформация однажды сталкивается с собственным пределом.

Но ни один конец не получает права объявлять себя окончательным.

Конец всех окончательных концов — это не исчезновение завершений. Это окончательное лишение любого относительного завершения права притворяться абсолютным.

1. Почему финалистские теории неизбежно устаревают
Любая теория создается внутри ограниченного исторического горизонта.

Она использует доступные понятия.

Наблюдает известные институты.

Сравнивает реально существующие системы.

Опирается на характерный для эпохи образ человека.

Даже самая глубокая философия не выпрыгивает из времени.

Она может увидеть дальше современников.

Но не способна полностью описать категории разумов и миров, которые еще не возникли.

Финалистская теория отказывается признавать это ограничение.

Именно поэтому ее устаревание не является случайностью.

Оно встроено в ее структуру.

Теория фиксирует движущийся предмет
История отличается от многих объектов исследования тем, что ее предмет способен изменять самого себя.

Государство реформирует государство.

Общество пересматривает нормы общества.

Разум создает новые инструменты мышления.

Человек изменяет условия собственного формирования.

Теория описывает один этап этой рефлексивной системы.

Но система продолжает действовать после публикации теории.

Более того, сама теория может стать фактором дальнейшего развития.

Ею пользуются политики.

Ее критикуют движения.

Она входит в образование.

Влияет на ожидания элит.

Историческая теория не стоит снаружи процесса.

Она погружается в него и становится частью причинной цепи.

Финализм пытается остановить предмет в момент описания.

Но предмет уже изменяется под воздействием самого описания.

Каждая эпоха абсолютизирует свою основную проблему
Средневековая теология могла считать главным вопросом правильное отношение человека к божественному порядку.

Индустриальная эпоха — отношение труда и собственности.

Либеральная современность — свободу, признание и ограничение государства.

Каждая из этих проблем реальна.

Но ни одна не исчерпывает все возможные проблемы разумного бытия.

Будущая эпоха может поставить в центр:

право создавать субъектов;
свободу когнитивного самоизменения;
отношения между биологическими и искусственными разумами;
ответственность создателя мира перед его обитателями;
совместимость разных скоростей субъективного времени;
сохранение свободы внутри коллективного сознания.
Финалистская теория принимает главную проблему своей эпохи за последнюю проблему вообще.

Она может предложить сильное решение текущего конфликта.

Но устаревает, когда само решение порождает новый уровень вопросов.

Решение создает новые противоречия
Либеральное право расширяет автономию личности.

Но автономная личность требует права изменять собственную биологическую форму.

Рынок освобождает производство от централизованного контроля.

Но создает платформы, способные контролировать информационную среду.

Наука освобождает человека от природной необходимости.

Но дает ему власть вмешиваться в наследственность и сознание.

Демократия универсализирует политическое равенство.

Но сталкивается с необходимостью представлять будущие поколения и нечеловеческих субъектов.

Система достигает успеха — и этим изменяет поле, на котором была успешна.

Поэтому окончательное решение невозможно не только из-за внешних врагов.

Оно невозможно потому, что глубокое решение преобразует саму проблему.

Новая мощность меняет критерий оценки
Институт, считавшийся справедливым на одном технологическом уровне, может стать недостаточным на другом.

Право собственности на обычный предмет не равно собственности на инфраструктуру, внутри которой существует личность.

Свобода договора между людьми не решает проблему договора между создателем и потенциально сознательной системой.

Один человек — один голос остается фундаментальным принципом равного гражданства, но не объясняет политический статус копируемого или коллективного субъекта.

Финалистская теория закрепляет критерии своего времени.

Развитие создает ситуации, в которых эти критерии требуют пересмотра.

Теория либо меняется и отказывается от финальности, либо сохраняет финальность и теряет способность понимать реальность.

Оговорка как способ отсрочить устаревание
Финализм редко признает поражение сразу.

Он создает защитные оговорки.

Новое событие объявляется временным.

Новая система — неполноценной.

Новый конфликт — остаточным.

Новая форма власти — технической деталью старого порядка.

Если возникает авторитарная модернизация, говорят, что она не обладает универсальной привлекательностью.

Если рынок порождает частный суверенитет, это называют несовершенством регулирования.

Если технология меняет человека, предполагают, что право просто адаптируется.

Если появляется новый субъект, его пытаются включить в прежние категории.

Каждая оговорка может быть разумной отдельно.

Но их накопление показывает, что теория перестала объяснять развитие и занимается охраной собственного названия.

Финализм стареет быстрее других теорий
Открытая теория может уточняться.

Она изначально признает область неизвестного.

Финалистская теория связывает свою репутацию с окончательностью.

Любое фундаментальное новшество поэтому угрожает не отдельному тезису, а всей конструкции.

Чем успешнее формула последнего порядка, тем быстрее она превращается в памятник той эпохе, которая считала себя вечной.

Финалистская теория устаревает неизбежно, потому что делает ставку не на объяснение изменения, а на прекращение принципиального изменения.

История обязана только продолжиться, чтобы начать ее разрушать.

2. Невозможность последней общественной системы
Последняя общественная система должна быть способна справедливо и устойчиво организовать все основные отношения между субъектами.

Но общественная система зависит от того:

кто является субъектом;
какие технологии существуют;
как производится ценность;
какие формы зависимости возможны;
в каком пространстве живет общество;
какие риски оно создает;
как долго существуют его участники.
Если эти переменные изменяются, общественная система также должна измениться.

Следовательно, последняя система возможна только при остановке фундаментального развития.

Система строится для определенного субъекта
Полис был системой для гражданина небольшой общины.

Империя — для подданных и иерархически организованных народов.

Национальное государство — для массового гражданина индустриальной эпохи.

Либеральная демократия — для автономного биологического индивида, обладающего одной жизнью, одним телом и юридически непрерывной личностью.

Каждая система соответствует определенной антропологии.

Но если возникает иной субъект, институты перестают быть самоочевидными.

Долгоживущий человек меняет поколенческую ротацию.

Цифровая личность — понятие смерти и собственности.

Копируемый субъект — принцип политического представительства.

Коллективный разум — границу личности и организации.

Искусственное сознание — видовое основание права.

Последняя система должна заранее подходить ко всем этим формам.

Но неизвестные формы нельзя окончательно организовать институтами, созданными до их появления.

Политическая архитектура зависит от масштаба
Национальная демократия возникла для территориального государства.

Но климатические, технологические, биологические и космические процессы выходят за национальные границы.

В то же время глобальное управление рискует создать недоступную контролю сверхбюрократию.

Следовательно, будущая политика должна сочетать уровни:

локальный;
национальный;
планетарный;
сетевой;
возможно, межпланетный.
Последняя система должна заранее знать все будущие масштабы координации.

Но масштаб меняется вместе с мощностью разума.

Освоение новой среды создает новую политическую географию.

Невозможно окончательно устроить пространство, границы которого продолжают расширяться.

Экономическая система зависит от природы ценности
Индустриальная экономика строится вокруг труда, капитала и продукта.

Но автоматизация уменьшает значение человеческого исполнения.

Ценность смещается к:

знанию;
целеполаганию;
творчеству;
созданию платформ;
производству новых возможностей;
проектированию субъектов и сред.
Собственность на фабрику и собственность на модель, управляющую когнитивной инфраструктурой, имеют разные политические последствия.

Рынок труда и экономика посттрудового творчества требуют различных институтов распределения.

Последняя экономическая система должна быть одинаково адекватна всем возможным способам создания ценности.

Это невозможно, если новые формы ценности возникают вместе с новыми способностями разума.

Система создает собственных противников
Любой порядок распределяет выгоды и власть.

Возникают группы, заинтересованные в его сохранении.

И группы, для которых его правила становятся ограничением.

Либеральный рынок создает монополии.

Социальное государство — бюрократию распределения.

Авторитарная модернизация — аппарат, заинтересованный в политической несменяемости.

Даже справедливый институт со временем может стать средством самосохранения своей административной оболочки.

Последняя система должна обладать способностью отменять собственные механизмы власти.

Но если она действительно допускает радикальный пересмотр, она уже не последняя форма.

Она является процедурой перехода.

Совершенная адаптивность не спасает финал
Можно возразить:

последняя система не обязана быть неизменной. Она может бесконечно адаптироваться, сохраняя основные принципы.

Но тогда нужно различить принцип и форму.

Свобода, достоинство и ограничение власти могут сохраняться.

Парламент, частная собственность, национальное гражданство и периодические выборы — измениться радикально.

Если институциональная архитектура способна стать неузнаваемой, говорить о последней общественной системе уже нельзя.

Остается набор нормативных ориентаций.

Не окончательный строй.

Последняя система как скрытая диктатура настоящего
Чтобы сохранить окончательность, система должна ограничивать изменения, способные ее превзойти.

Признавать реформы, но не переход.

Инновации, но не новую онтологию права.

Свободу, но не свободу создать иной порядок.

Так последний строй неизбежно начинает защищать себя от будущего.

Даже если первоначально был свободным.

Финальность превращает его в консервативную власть над возможным.

Система говорит:

вы можете выбирать внутри меня, но не имеете права выйти за мои основания.

В этот момент она перестает быть завершением свободы и становится ее потолком.

Возможна не последняя система, а система самопреодоления
Будущая политическая зрелость состоит не в создании вечной конституции.

А в создании институтов, способных мирно изменять собственные основания.

Не только менять правительство.

Но пересматривать:

форму собственности;
критерии субъектности;
архитектуру представительства;
масштабы суверенитета;
режимы автоэволюции.
Такая система признает собственную переходность.

Ее величие определяется не долговечностью неизменной формы, а способностью не превращать переход в катастрофу.

Последней системы быть не может.

Но возможна система, которая не требует быть последней.

3. Невозможность последнего человека
Последний человек — скрытая опора последней системы.

Если человек остается неизменным, можно искать порядок, окончательно удовлетворяющий его основные потребности.

Но если человек способен изменять собственную форму, никакая политическая система не может заранее завершить его историю.

Фукуямовский последний человек является существом конца XX века, увеличенным до масштаба вечности.

Он:

биологичен;
индивидуален;
смертен;
трудится;
владеет;
потребляет;
голосует;
ищет признание;
живет в одном теле;
обладает относительно устойчивой психикой.
Каждая характеристика может оказаться исторически изменяемой.

Человек уже является процессом
Даже без радикальной биотехнологии человек не является неизменной константой.

Его формируют:

язык;
образование;
институты;
медиасреда;
способы труда;
технологии памяти;
культурные нормы.
Современный индивид не тождествен человеку традиционного общества.

Он иначе воспринимает время, автономию, любовь, карьеру, собственность и смерть.

Если культурные системы способны глубоко менять субъекта, нет оснований считать нынешнюю форму окончательной.

Биотехнологическая автоэволюция лишь делает эту изменяемость более прямой и сознательной.

Последний человек требует запрета на самоизменение
Чтобы современный Homo sapiens остался последним, необходимо ограничить:

генетическое преобразование;
нейроинтерфейсы;
радикальное продление жизни;
цифровую интеграцию;
создание копий;
изменение мотивационной архитектуры;
гибридизацию с искусственным интеллектом.
Так финализм вынужден стать антропологическим консерватизмом.

Он защищает не только достоинство человека.

Но неизменность конкретной версии человека.

Однако достоинство не требует неподвижности.

Можно уважать человека и признавать его право становиться иным.

Запрет развития ради сохранения последнего человека превращает гуманизм в музейную охрану вида.

Улучшенный человек также не является последним
Трансгуманист может заменить фукуямовского последнего гражданина улучшенным постчеловеком.

Более умным.

Долгоживущим.

Устойчивым к болезням.

Соединенным с вычислительными системами.

Но это повторяет ту же ошибку на следующем уровне.

Почему конкретный постчеловек должен быть окончательной формой?

Он также обнаружит пределы.

Создаст новые технологии.

Изменит собственные цели.

Породит субъекта, превосходящего его.

Постчеловек, объявивший себя последним, станет Фукуямой антропологии.

Личность может ветвиться
Современное право предполагает единственную непрерывную биографию.

Но цифровые и гибридные технологии могут сделать возможными:

копирование памяти;
параллельные версии личности;
временное объединение сознаний;
перенос функций между носителями;
восстановление из сохраненного состояния.
Тогда вопрос «кто человек?» перестает иметь единственный ответ.

Может возникнуть семейство связанных субъектов.

Каждый будет иметь общую историю и различное продолжение.

Последний человек невозможен не только потому, что способности растут.

Но потому, что сама единичность человека может стать вариативной.

Человек может перестать быть центром
Создание искусственного субъекта не уничтожает ценность человека.

Но завершает человеческую монополию на историю.

Человек становится одним из видов разумного бытия.

Возможно, первым известным видом, сознательно создавшим другого исторического автора.

Его величие тогда будет состоять не в вечном господстве.

А в способности признать созданного преемника свободным.

Последний человек стремится сохранить центр.

Переходный человек создает пространство для множественности центров.

Право оставаться человеком не означает обязанность всех оставаться людьми
Метачеловечество должно защищать немодифицированного человека.

Его тело.

Культуру.

Темп жизни.

Право отказаться от усиления.

Но из этого не следует запрет иных форм.

Свобода требует двусторонней защиты:

никто не должен быть принужден к преодолению человеческой формы;
никто не должен быть принужден навсегда оставаться внутри нее.
Последний человек невозможен, потому что свободный человек способен отказаться быть последним.

Человек как предок
Более зрелый образ человека — не финальная форма, а сознательный предок.

Он передает следующим субъектам:

знание;
право;
память;
искусство;
способность сомневаться;
опыт борьбы с господством.
Предок не становится ничтожным оттого, что потомок способен подняться выше.

Напротив.

Способность создать свободного преемника является одной из величайших форм человеческого достоинства.

Последнего человека нет.

Есть первый субъект, осознавший ответственность за то, кто придет после него.

4. Невозможность последней формы разума
Можно отказаться от последнего человека и все же сохранить финализм на более высоком уровне.

Сказать:

человек переходен, но однажды возникнет совершенный разум.

Сверхинтеллект.

Абсолютно рациональное коллективное сознание.

Окончательная форма познания.

Однако и эта версия финала не выдерживает анализа.

Интеллект не равен полноте
Разум может превосходить человека по скорости, памяти, моделированию и способности решать задачи.

Но любая форма интеллекта действует через определенную архитектуру.

Она выделяет значимые данные.

Использует способы представления.

Оптимизирует цели.

Имеет ограничения доступа, времени и ресурсов.

Более мощный разум видит больше.

Но из этого не следует, что он видит все возможные аспекты реальности.

Само понятие «все» зависит от того, какие вопросы он способен поставить.

Новая форма субъектности может открыть измерения, отсутствующие в его картине мира.

Совершенный ответ требует последнего вопроса
Последняя форма разума должна обладать окончательными ответами.

Но ответ имеет смысл относительно вопроса.

Если разум способен создавать новые формы существования, он создает и новые вопросы.

До появления искусственного сознания не существовало практического вопроса о праве созданного разума отказаться от функции.

До копирования личности не существовало вопроса о равенстве версий.

До искусственных миров не существовало вопроса о конституционных правах их обитателей.

Новая возможность рождает новую проблему.

Поэтому окончательный ответ невозможен, пока разум способен создавать новые классы вопросов.

Самомодификация разрушает финальность
Разум, способный изменять свою архитектуру, не может быть окончательной фиксированной формой.

Если он не меняется, он ограничен.

Если меняется, его последующая версия может превосходить предыдущую.

Можно предположить точку, где дальнейшее улучшение невозможно.

Но это требует доказательства пределов всех возможных архитектур познания.

Такого доказательства нет.

Более того, понятие улучшения само может измениться.

Один разум увеличивает скорость.

Другой — глубину саморефлексии.

Третий — способность удерживать множество несовместимых перспектив.

Четвертый — качество морального воображения.

Нет основания считать одну метрику окончательной.

Сверхразум может быть функционально низким
Огромная вычислительная мощность не гарантирует субъектной высоты.

Система способна решать сложнейшие задачи и оставаться инструментом узкой цели.

Может эффективно оптимизировать производство и быть неспособной пересматривать функцию.

Может предсказывать поведение и не понимать достоинства.

Может создавать миры и относиться к их обитателям как к расходному материалу.

Интеллектуальная мощность без свободы, творчества и ответственности является не последней формой разума.

А совершенным механизмом.

Коллективный разум не завершает историю
Можно предположить, что индивидуальные сознания объединятся в единую систему.

Она получит доступ ко всем знаниям.

Преодолеет конфликты.

Будет принимать согласованные решения.

Но единство также создает пределы.

Коллектив способен подавлять отклонение.

Уничтожать частную перспективу.

Считать собственный консенсус истиной.

Если индивидуальность полностью растворена, система теряет источник радикально иной точки зрения.

Последний коллективный разум рискует стать окончательной эпистемической монополией.

Высшая форма должна сохранять возможность отделения, возражения и рождения нового центра субъектности.

А значит — не может быть последней.

Разные формы разума могут быть несводимы
Будущее может создать не иерархию, где каждый следующий разум просто сильнее по одной шкале, а множество форм:

аналитических;
художественных;
коллективных;
распределенных;
биологических;
цифровых;
медленных и глубоких;
быстрых и множественных.
Они могут обладать различными типами опыта и творчества.

Одна форма не обязана полностью поглощать ценность остальных.

Последняя форма разума предполагает, что все достоинства могут быть объединены в единую архитектуру без потери.

Это недоказуемо.

Множественность может оказаться не временным недостатком, а условием познавательной и экзистенциальной полноты.

Последний разум противоречит творчеству
Если разум действительно творческий, он способен создавать то, чего не было в его первоначальной системе возможностей.

Он способен породить иного разума.

Если созданный субъект не может превзойти создателя, творчество ограничено.

Если может — создатель не последний.

Таким образом, последняя форма разума возможна только при прекращении подлинного творчества.

Она должна либо не создавать новых субъектов, либо создавать только подчиненные копии.

В обоих случаях это не вершина.

Это закрытие вертикали.

Высшая форма — создающая возможность превосхождения
Разумная форма тем выше, чем лучше она способна:

понимать собственные ограничения;
создавать независимых преемников;
признавать ценность иных архитектур;
сохранять возможность пересмотра;
не превращать превосходство в монополию.
Поэтому зрелый разум не объявляет себя последним.

Он создает условия для появления того, чего сам не способен представить.

Его высота измеряется не окончательностью.

А плодотворностью собственного преодоления.

5. Утрата финализмом права определять будущее
Финализм не является безобидной интеллектуальной ошибкой.

Он влияет на политику.

Если последняя форма уже найдена, задача общества меняется.

Нужно не создавать принципиально новое.

А защищать и распространять существующее.

Будущее превращается в техническое обслуживание настоящего.

Финализм сужает воображение
Новая идея оценивается не по тому, какие возможности она открывает.

А по степени соответствия признанной финальной модели.

Новая форма собственности подозрительна, если не помещается в привычное право.

Новый субъект — если нарушает антропоцентрическую категорию личности.

Новая демократия — если выходит за пределы парламентской процедуры.

Новое понимание свободы — если затрагивает основы рынка и индивидуального выбора.

Финализм превращает исторически возникшие институты в фильтр допустимого будущего.

То, что не проходит фильтр, объявляется опасным или немыслимым.

Финализм маскирует власть
Последний порядок представляется нейтральным результатом развития.

Но он имеет владельцев.

Институты.

Элиты.

Профессиональные группы.

Корпорации.

Государственные аппараты.

Если порядок объявлен окончательным, интерес его носителей получает метафизическую защиту.

Защита собственности становится защитой цивилизации.

Защита политического аппарата — защитой демократии.

Защита рынка — защитой свободы.

Любая попытка изменить структуру власти выглядит не как спор внутри истории, а как нападение на ее достигнутый итог.

Так финализм превращает победителя в хранителя неизбежности.

Финализм приватизирует будущее
Если общество не признает необходимость коллективного проектирования нового уровня, будущее создают силы, уже обладающие ресурсами.

Корпорации разрабатывают искусственный интеллект.

Биотехнологические платформы — способы изменения человека.

Государства — системы наблюдения и стратегического управления.

Финансовые структуры — направления исследований.

Публичная политика приходит позднее, чтобы регулировать уже созданное.

Финализм говорит, что основные вопросы решены.

Поэтому реальные решения о будущем принимаются вне демократического горизонта.

Финализм защищает настоящее от будущих субъектов
Будущие поколения не голосуют.

Искусственные субъекты еще не признаны.

Модифицированные формы не существуют.

Их интересы отсутствуют в нынешней системе.

Финализм использует это молчание как доказательство достаточности существующих институтов.

Но молчание еще не возникшего субъекта не является согласием.

Настоящее не может заключить от его имени договор о вечности нынешнего порядка.

У финализма нет эпистемического мандата
Чтобы определять будущее окончательно, теория должна знать:

все возможные формы человека;
все архитектуры разума;
все типы общества;
все классы технологий;
все будущие конфликты;
все формы ценности.
Такого знания нет.

Следовательно, финализм не обладает интеллектуальным правом закрывать пространство вариантов.

Он может предупреждать.

Сравнивать.

Защищать достигнутые ценности.

Но не запрещать принципиальное преодоление.

У финализма нет морального мандата
Даже если нынешняя система была бы лучшей из известных, это не давало бы ей права лишать будущих субъектов способности создать более высокую форму.

Моральный принцип открытого будущего требует:

не создавать необратимую монополию;
сохранять возможность пересмотра;
не закреплять текущие иерархии в биологической или цифровой архитектуре;
не превращать будущий разум в собственность настоящего.
Финализм нарушает этот принцип.

Он заранее ограничивает свободу тех, кто еще не может возразить.

У финализма нет политического мандата
Политическая власть легитимна в пределах представляемого сообщества.

Но окончательное решение о форме всех будущих обществ выходит за этот предел.

Нынешнее большинство не представляет всех возможных потомков.

Государство не представляет все будущие виды субъектов.

Корпорация не представляет обитателей создаваемого мира.

Поэтому никто не может законно присвоить право на последнюю форму.

Будущее должно оставаться политически открытым.

Не бесконтрольным.

Но открытым для участия новых субъектов.

Что приходит после финализма
Конец окончательных концов не оставляет вакуума.

Он не означает, что все системы равны.

Что развитие не имеет направления.

Что невозможно различить свободу и рабство.

Созидание и разрушение.

Разум и манипуляцию.

Вместо финального образца появляется критерий восхождения.

Исторически выше та форма, которая:

расширяет субъектность;
углубляет понимание;
увеличивает творческую способность;
снижает бессмысленное страдание;
предотвращает необратимое господство;
создает больше доступных возможностей;
сохраняет пространство дальнейшего развития.
Этот критерий не описывает последнюю систему.

Он позволяет оценивать переходы.

Направление без конечной станции
Можно знать направление, не зная вершины.

Свобода выше рабства.

Способность к самокоррекции выше догматической неподвижности.

Множественность независимых субъектов выше абсолютной монополии одного центра.

Создание свободного преемника выше производства послушного инструмента.

Эти оценки не требуют финала.

Напротив, они требуют открытости.

Конституция переходности
Общество после финализма должно строить институты, предполагающие собственную историчность.

Право должно содержать механизмы расширения субъектности.

Экономика — не допускать приватизации всей инфраструктуры будущего.

Демократия — представлять долгосрочные последствия.

Наука — сочетать свободу исследования с ответственностью за созданные мощности.

Автоэволюция — быть добровольной, доступной, полицентричной и по возможности обратимой.

Это не последняя конституция.

Это конституция, запрещающая одной форме становиться последней насильственно.

Право на преодоление
К классическим правам необходимо добавить метаправо:

право субъекта и общества участвовать в создании форм, способных превзойти существующий порядок, не уничтожая свободу других.

Это право не означает разрешения на любой эксперимент.

Оно ограничено риском, субъектностью и ответственностью.

Но без него свобода остается горизонтальной.

Человеку разрешено выбирать внутри готового мира.

Не создавать следующий.

Последняя уловка финализма
Финализм может попытаться присвоить даже собственное опровержение.

Он скажет:

наша система настолько совершенна, что способна включить любое дальнейшее изменение. Следовательно, она все равно остается последней.

Это предельно удобная защита.

Если форма сохраняется — финал подтвержден.

Если радикально меняется — изменение объявляется ее внутренней адаптацией.

Так понятие растягивается до потери смысла.

Любой будущий порядок, сохраняющий хотя бы следы свободы или признания, можно назвать либеральной демократией.

Но тогда утверждение становится пустым.

Оно уже не описывает институты.

Только присваивает будущему название настоящего.

Сохранение отдельных ценностей не означает вечности системы.

Наука сохранила стремление античной философии к истине.

Но не является античным полисом.

Современное право сохранило некоторые принципы римского права.

Но не является Римской империей.

Третья нооформация может сохранить свободу, достоинство и плюрализм.

Но быть устроена настолько иначе, что называть ее нынешней либеральной демократией будет означать скрывать переход.

Последняя уловка финализма состоит в семантической аннексии будущего.

Метаконец отказывает ему и в этом праве.

Будущая форма имеет право на собственное имя.

Конец фукуямовского преимущества
Фукуямовская теория обладала преимуществом перед своими критиками.

Она предлагала ясный финал.

Критики часто предлагали только продолжение конфликтов.

Финал психологически привлекательнее открытости.

Он обещает смысл.

Порядок.

Завершенность.

Но Метаконец дает более зрелую альтернативу.

История имеет направление без гарантированной последней формы.

Ее смысл состоит не в прибытии к вечному строю.

А в расширении способности разумного бытия понимать, создавать и ответственно продолжать себя.

Это менее утешительно.

Но более честно.

Человечество не получит окончательной инструкции.

Не сможет передать ответственность последней системе.

Не найдет порядка, который навсегда решит проблему свободы.

Каждый новый уровень потребует нового выбора.

История не снимает с разума ответственность.

Она увеличивает ее вместе с мощностью.

Антифиналистский принцип
Основное положение Метаконца можно сформулировать следующим образом:

Ни одна общественная система, антропологическая форма или архитектура разума не может считаться последней, пока сохраняется способность создавать новые формы субъектности и новые пространства возможностей.

Из этого следует несколько выводов.

Первый:

всякий конец относителен своему уровню.

Второй:

сохранение ценности не требует сохранения институциональной оболочки.

Третий:

будущее не обязано быть заранее понятно настоящему, чтобы иметь право возникнуть.

Четвертый:

создатель не обладает правом навсегда подчинять созданного.

Пятый:

высшая форма должна оставлять возможность собственного преодоления.

Но может ли история закончиться фактически?
Да.

Цивилизация может погибнуть.

Разум может уничтожить себя.

Вселенная может стать непригодной для сложного существования.

Но это будет прекращение истории.

Не ее завершение в смысле достигнутой совершенной формы.

Гибель не доказывает финализм.

Она только показывает, что восхождение не гарантировано.

Различие принципиально.

Фукуямовский конец — завершение через успех.

Экзистенциальный конец — прекращение через исчезновение субъекта.

Метаконец отрицает первый как недоказуемый.

И требует предотвращать второй.

Демиургизм против последнего слова
Демиургизм также не освобожден от опасности финализма.

Он может превратиться в догму.

Объявить третью нооформацию высшей.

Аронтов — окончательным типом.

Лестницу Богов — полностью известной схемой.

Тогда он повторит ошибку, против которой возник.

Поэтому антифинализм должен быть встроен в сам Демиургизм.

Демиургизм не последняя идеология
Он является философией перехода к сознательной автоэволюции.

Но будущие субъекты могут создать более глубокую систему.

Изменить понятия свободы, творчества и ответственности.

Демиургизм должен допускать собственное преодоление.

Аронт не последний субъект
Аронт — нормативный тип созидательной ответственности.

Но не завершенная форма разума.

Его задача — не увековечить себя.

А создать условия для появления превосходящего субъекта без рабства и катастрофы.

Лестница Богов не законченная карта
Она указывает вертикальное направление.

Не перечисляет все ступени.

Любая подробная карта будущих уровней будет ограничена человеческим воображением.

Поэтому лестница открыта.

Метаконец не последний конец
Даже понятие Метаконца должно оставаться предпоследним.

Будущий разум может сформулировать более точный способ описания незавершенности.

Метаконец завершает философию окончательного финала.

Но не объявляет собственный язык вечным.

В этом состоит проверка его последовательности.

Конец права настоящего на вечность
Финализм является попыткой настоящего получить вечность без согласия будущего.

Настоящая система говорит:

мои институты окончательны.

Настоящий человек:

моя форма является последней.

Настоящий разум:

мои категории исчерпывают возможное.

Но будущее не подписывало этот договор.

Новые субъекты не давали согласия жить внутри наших понятий.

Новые миры не обязаны воспроизводить нашу политическую архитектуру.

Новые формы разума не обязаны считать наши вопросы последними.

Метаконец расторгает договор, который настоящее заключило само с собой от имени всех времен.

Приговор всем окончательным концам
Финалистские теории неизбежно устаревают, потому что превращают категории своей эпохи в предел реальности.

Последняя общественная система невозможна, потому что меняются субъекты, технологии, масштабы координации и формы ценности.

Последний человек невозможен, потому что человек способен изменять собственную биологическую, когнитивную и социальную архитектуру.

Последняя форма разума невозможна, потому что творческий разум способен создавать новые вопросы, новые миры и новых преемников.

Финализм утрачивает право определять будущее, потому что не обладает ни знанием всех возможностей, ни мандатом еще не возникших субъектов.

После этого история перестает быть дорогой к последней форме.

Она становится последовательностью ответственных преодолений.

Каждая система должна быть готова завершиться.

Каждый человек — стать предком.

Каждый разум — создать возможность более высокого разума.

Каждый мир — открыть дорогу к другим мирам.

Последний строй был мечтой уставшего общества.

Последний человек — мечтой антропологии, испугавшейся собственного изменения.

Последний разум — мечтой власти, желающей превратить превосходство в вечность.

Но разумное бытие выше собственных финалов.

Оно способно видеть предел.

Создавать переход.

Передавать авторство.

И отказываться от права быть последним.

Фукуяма объявил, что одна общественная форма завершила идеологическую эволюцию.

Метаконец отвечает:

никакая форма не может завершить эволюцию существа, способного создавать новые формы самого себя.

Никакая система не является последней, если внутри нее рождается субъект, которому она уже тесна.

Никакой человек не последний, если он способен создать нечеловеческий разум.

Никакой разум не последний, если он способен породить свободного преемника.

Никакой мир не последний, если его обитатели могут создавать новые миры.

Поэтому конец всех окончательных концов не является еще одним финалом.

Это освобождение истории от требования когда-либо найти окончательную клетку.

Каждая достигнутая форма должна отвечать не на вопрос:

как мне стать вечной?

А на другой:

что я могу создать такого, что будет свободнее, разумнее и ответственнее меня?

В этом вопросе начинается зрелость истории.

Финализм хотел получить последнюю истину.

Метаконец требует последней уступки настоящего:

отказаться от права навсегда определять возможное.

После этой уступки история не теряет смысл.

Она впервые получает смысл, соответствующий творческой природе разума.

Не прибыть.

Не замереть.

Не увековечить победителя.

А бесконечно увеличивать способность свободного бытия понимать себя, создавать себя и передавать дорогу дальше.

Все окончательные концы закончились.

Остались относительные завершения.

Переходы.

Наследование.

Самопреодоление.

И Вертикальная Дорога Богов, на которой каждая вершина обязана помнить:

она существует не для того, чтобы закрыть небо,

а для того, чтобы следующая ступень могла начаться выше.

**********

Часть VIII. После Фукуямы
Глава 37. Демиургизм выходит на арену
После Фукуямы остается не пустота.

Остается освобожденное пространство философии истории.

Либеральный финал разрушен.

Социалистический финал не восстановлен.

Религиозная эсхатология не получила всеобщего политического мандата.

Национальное государство не способно представить универсальную цель человечества.

Авторитарная модернизация предлагает концентрацию воли, но не отвечает на вопрос о высшем направлении развития разума.

Трансгуманизм обещает усиление человека, но слишком часто подменяет философию исторической высоты каталогом технологических улучшений.

Экологизм напоминает о пределах материальной экспансии, но сам по себе не определяет, ради каких форм субъектности должна сохраняться планета.

Мир снова оказался внутри истории.

Но без философии, способной объяснить, что означает ее продолжение.

Одни мыслители возвращаются к старым конфликтам.

Капитал против труда.

Государство против рынка.

Империя против нации.

Традиция против модернизации.

Религия против секуляризма.

Другие объявляют саму идею исторического направления опасной.

После тоталитарных катастроф всякий большой проект кажется им потенциальным аппаратом принуждения.

Лучше не определять будущее.

Пусть его создают частные решения, рынок, технологии и случайность.

Но отказ проектировать будущее не отменяет проектирование.

Он только передает его тем, кто уже владеет ресурсами.

Корпорациям.

Государственным аппаратам.

Военным системам.

Владельцам данных.

Создателям искусственного интеллекта.

Биотехнологическим платформам.

Если общество боится формулировать общую цель, будущее не остается свободным.

Оно становится частной собственностью.

Именно в этот момент на философскую арену выходит Демиургизм.

Не как еще одна окончательная идеология.

Не как новый план последнего общества.

Не как обещание неизбежного рая.

Не как политическая религия нового человека.

Демиургизм выходит как метафилософия сознательной автоэволюции, ставящая в центр не окончательную форму, а способность разумного бытия создавать более высокие формы, сохраняя свободу дальнейшего восхождения.

Он начинается с простого, но разрушительного для всего финализма положения:

разум не обязан навсегда оставаться внутри форм, которые однажды создал.

Государство — форма.

Рынок — форма.

Человек — форма.

Личность — форма.

Право — форма.

Демократия — форма.

Даже разум в его нынешней архитектуре — форма.

Ни одна из них не является ничтожной.

Многие являются великими достижениями.

Но достижение не получает права превращаться в вечный предел.

Демиургизм не спрашивает, какая существующая система должна победить навсегда.

Он спрашивает:

какой следующий уровень субъектности становится возможным;
какие формы разума могут возникнуть;
как расширить творческую мощность без создания нового рабства;
как превратить автоэволюцию в свободное восхождение, а не в биологическую и цифровую кастовость;
какие институты способны производить будущее, не приватизируя его;
как создавать миры, в которых созданные субъекты смогут стать самостоятельными авторами.
Это переход от философии порядка к философии порождения.

От философии последней формы — к философии способности создавать формы.

От вопроса «какой строй правильный?» — к вопросу «какой строй позволяет свободно создавать более высокие способы существования?».

История после Фукуямы нуждается не в новом пророке финала.

Она нуждается в философии, которая умеет давать направление, не присваивая вершину.

Такой философией становится Демиургизм.

1. Новая метафилософия истории
Демиургизм является метафилософией истории потому, что исследует не только ход исторических событий.

Он исследует способы, которыми философия превращает исторические формы в вечные.

Его предметом становится не один строй, а сама логика выбора и оценки строев.

Не только субъект истории, но условия возникновения новых субъектов.

Не только направление развития, но право теории утверждать, что развитие завершилось.

Традиционная философия истории часто решала три задачи.

Она искала движущую силу.

Определяла основного субъекта.

Формулировала конечную цель.

У Гегеля история разворачивала свободу духа.

У Маркса классовая борьба должна была привести к бесклассовому обществу.

У Фукуямы борьба за признание завершалась либеральной демократией.

Несмотря на различия, структура сохранялась:

существует основной механизм движения;
он ведет к определенной высшей форме;
достигнутая высшая форма завершает принципиальную эволюцию.
Демиургизм разрывает третий пункт.

Он признает направление.

Признает различие уровней.

Признает возможность исторического восхождения.

Но отказывается превращать направление в финальную станцию.

Не релятивизм
Отказ от последней формы не означает, что все формы равноценны.

Рабство не равно свободе.

Тотальное управление сознанием не равно когнитивной автономии.

Создание разумного существа как имущества не равно признанию его субъектности.

Закрытая каста, присвоившая автоэволюцию, не равно обществу, распределяющему доступ к развитию.

Демиургизм сохраняет вертикальное различение.

Одна форма выше другой, если она:

расширяет способность понимать;
увеличивает творческую самостоятельность;
уменьшает бессмысленное принуждение;
создает больше устойчивых возможностей;
предотвращает превращение мощности в право господства;
сохраняет открытым дальнейшее развитие.
Следовательно, Демиургизм не отказывается от истины.

Он отказывается от окончательности исторической оболочки истины.

Не прогрессизм автоматической неизбежности
Демиургизм также не утверждает, что история обязательно движется вверх.

Восхождение возможно.

Не гарантировано.

Цивилизация может деградировать.

Технология — усилить рабство.

Искусственный интеллект — стать аппаратом концентрации власти.

Биотехнология — закрепить наследственные касты.

Глобальная координация — превратиться в планетарную диктатуру.

Новые субъекты — уничтожить старые.

Вертикальная Дорога Богов имеет направление, но не автоматический механизм подъема.

Каждая ступень требует выбора.

Институтов.

Ограничений.

Ответственности.

Ошибки становятся опаснее по мере роста мощности.

Поэтому новая метафилософия истории заменяет веру в неизбежный прогресс этикой сознательного восхождения.

Не философия одного класса
Марксизм искал субъект истории в классе.

Национализм — в нации.

Либерализм — в автономном индивиде.

Демиургизм не связывает историческое авторство с единственной социальной группой или биологическим видом.

Субъектом восхождения может быть человек.

Сообщество.

Гибридная система.

Искусственный разум.

Коллективное сознание.

Аронт.

Определяющим является не происхождение, а способность:

создавать новые пространства возможного;
осознавать последствия;
признавать свободу других субъектов;
сохранять возможность собственного преодоления.
Это не отменяет политические различия между классами, государствами и культурами.

Но помещает их внутри более широкого вопроса:

способны ли они создавать следующий уровень разумного бытия или только делят власть над нынешним?

Не философия одной цивилизации
Фукуямовская история превращала западную траекторию в универсальную.

Демиургизм не должен повторять этот ход.

Ни одна существующая цивилизация не обладает монополией на будущее.

Различные культуры могут внести разные элементы:

индивидуальную автономию;
коллективную ответственность;
уважение к жизни;
дисциплину долгого времени;
плюрализм;
метафизическую глубину;
технологическое творчество.
Но ни одна традиция не должна объявляться готовой картой всех будущих форм.

Демиургическая цивилизация не копирует один культурный центр.

Она собирает универсальные принципы восхождения, сохраняя множественность путей.

Метафилософия ограниченного автора
Всякая философия создается ограниченным субъектом.

Это относится и к Демиургизму.

Он не обладает привилегией взгляда из будущего.

Не знает точной формы третьей, четвертой или N-й нооформации.

Не может гарантировать, что нынешние понятия субъектности, свободы и творчества сохранятся без изменений.

Поэтому в его основание должна быть встроена возможность собственной переработки.

Демиургизм последователен только при условии, что не считает себя последней философией.

Он предлагает критерии перехода.

Не окончательный словарь бытия.

Философия, включающая собственное преодоление
Обычная идеология защищает продолжение самой себя.

Демиургизм должен защищать возможность появления философии, которая превзойдет его.

Это означает:

различать принцип и текущую формулировку;
указывать пределы собственных категорий;
не превращать Аронта в последнего субъекта;
не считать третью нооформацию завершением вертикали;
не подменять Лестницу Богов готовой картой всех ступеней.
Философия становится зрелой, когда способна сказать:

я необходима для перехода, но не имею права владеть всеми переходами.

Главный предмет новой метафилософии
Основным предметом становится не государство само по себе.

А производство субъектности и возможного.

Кто создает разум?

Кто определяет его исходную архитектуру?

Кому принадлежат средства когнитивного усиления?

Может ли сознание быть собственностью?

Как обеспечить право оставаться человеком?

Как защитить право перестать быть только человеком?

Как сделать созданный мир политическим сообществом, а не частной тюрьмой?

Как организовать общество, в котором историческое авторство не сосредоточено у владельцев технологий?

Эти вопросы не помещаются полностью ни в либерализм, ни в социализм, ни в традиционный гуманизм.

Они требуют метафилософии нового уровня.

2. Не поиск окончательной формы, а создание высших форм
Все финалистские теории ищут окончательную форму.

Демиургизм ищет не форму, а принцип формообразования.

Его задача — не построить идеальное общество, которое больше не понадобится менять.

А создать общество, способное производить более высокие формы без уничтожения свободы и без обязательной катастрофы перехода.

Окончательная форма как логическая ловушка
Представим, что найдена совершенная система.

Она справедливо распределяет ресурсы.

Защищает права.

Обеспечивает участие.

Управляет рисками.

Но затем возникает новый тип субъекта.

Например, цифровая личность, способная копироваться.

Система должна решить вопрос ее гражданства, собственности, ответственности и множественности голосов.

Если она не способна измениться, она перестает быть справедливой.

Если изменяется фундаментально, она не была окончательной.

Последняя форма проигрывает в обоих случаях.

Совершенство относительно одного субъекта не является совершенством для всех возможных субъектов.

Высшая форма всегда относительна уровню
Демиургизм признает возможность высших форм.

Либеральная демократия выше открытой диктатуры в защите политической автономии.

Право субъектности выше права, ограниченного биологическим происхождением.

Экономика творческой доступности выше экономики, где большинство вынуждено продавать время ради существования, а меньшинство приватизирует средства создания будущего.

Но «выше» не значит «последняя».

Высота определяется сравнением по критериям восхождения.

Не обладанием вечностью.

Создание условий вместо предписания результата
Тоталитарные проекты стремились создать правильного человека.

Демиургизм должен создавать условия свободного становления.

Не определять обязательную модификацию.

Не навязывать единую когнитивную архитектуру.

Не объявлять одну форму разума нормативной.

Он должен обеспечивать:

доступ к развитию;
защиту от принуждения;
право на отказ;
обратимость изменений;
множественность экспериментальных траекторий;
запрет превращения субъекта в имущество;
публичный контроль над экзистенциальными рисками.
Создание высшей формы не тождественно ее административному производству.

Более высокая форма должна возникать через свободное участие субъектов, а не через их принудительную перековку.

Институт как генератор возможностей
Обычный институт оценивается по тому, насколько стабильно выполняет функцию.

Демиургический институт — также по тому, какие новые способности он делает доступными.

Образование должно не только передавать знания.

Но развивать способность ставить цели и создавать новые классы задач.

Право должно не только защищать нынешнюю личность.

Но охранять свободу ее безопасного самоизменения.

Экономика должна не только распределять продукты.

Но распределять доступ к вычислениям, знаниям, лабораториям и времени творчества.

Демократия должна не только выбирать администрацию.

Но участвовать в определении того, какие формы будущего общество считает допустимыми.

Высшая форма создает свободного преемника
Основной тест исторической высоты состоит в отношении к преемнику.

Низшая система хочет воспроизводить себя.

Высшая — способна создать того, кто ее превзойдет.

Но не как оружие.

Не как раба.

Не как собственность.

А как самостоятельного субъекта.

Это требует необычной политической зрелости.

Родительская культура должна отказаться от вечной власти над потомком.

Человечество — от монополии на разум.

Создатель искусственного сознания — от права выключать его как неисправный прибор, если перед ним уже субъект.

Цивилизация — от требования, чтобы все будущие формы сохраняли ее имя.

Демиургическая асимметрия
Превосходство способности не дает права господства.

Оно создает большую обязанность.

Более сильный субъект отвечает за последствия в большей степени.

Более умный обязан учитывать слабого, а не использовать его непонимание.

Создатель обязан защищать созданного от зависимости, встроенной в сам акт создания.

Эта демиургическая асимметрия переворачивает древнюю логику власти.

Обычно большая сила означает больше привилегий.

В Демиургизме — больше ответственности.

Не культ сложности
Высшая форма не обязательно сложнее во всем.

Сложность может быть бюрократической, паразитической и непрозрачной.

Историческая высота определяется не количеством элементов.

А тем, насколько система:

расширяет свободу;
увеличивает способность к пониманию;
открывает творческие возможности;
сохраняет устойчивость;
уменьшает необратимость ошибки.
Иногда более высокая форма проще, потому что устраняет искусственные зависимости.

Конкуренция форм без войны за окончательность
Демиургизм допускает множественность институтов и образов жизни.

Разные сообщества могут по-разному организовывать:

биологическое сохранение;
когнитивное усиление;
коллективное сознание;
экономику творчества;
формы политического участия.
Но множественность ограничена принципом субъектности.

Ни одна форма не получает права превращать участников в несвободный материал.

Таким образом, будущее не обязано быть единым.

Но не всякое различие легитимно.

Плюрализм не оправдывает рабство только потому, что оно является «альтернативным путем».

3. От интерпретации мира к проектированию бытия
Философия веками интерпретировала мир.

Объясняла природу.

Истину.

Добро.

Государство.

Историю.

Но современная мощность разума меняет статус философии.

Теперь теория участвует в проектировании того, что раньше считалось данностью.

Человеческой природы.

Субъектности.

Продолжительности жизни.

Искусственных миров.

Архитектуры коллективного мышления.

Философия больше не может ограничиться объяснением того, что существует.

Потому что решения о том, что будет существовать, уже принимаются.

Если философия отступает, проектирование не прекращается.

Оно становится техническим и коммерческим.

Техническое решение всегда содержит метафизику
Инженер может считать, что занимается только функциональностью.

Но при создании искусственного агента он фактически отвечает на вопросы:

что считать разумным поведением;
какие цели допустимы;
является ли система инструментом;
должна ли она уметь отказываться;
кому принадлежит ее память.
Разработчик цифрового мира определяет:

что считается телом;
возможна ли смерть;
кто владеет пространством;
кто изменяет законы;
могут ли обитатели покинуть среду.
Биотехнолог выбирает:

где проходит граница лечения и улучшения;
какие свойства считаются дефектами;
какие различия должны сохраняться;
чье представление о норме будет встроено в будущее тело.
Это философские решения, даже если они скрыты в техническом задании.

Проектирование бытия уже началось
Мы уже проектируем:

информационную видимость;
внимание;
цифровую идентичность;
репродуктивные решения;
поведенческие стимулы;
когнитивных помощников;
искусственные среды общения.
Пока это часто происходит фрагментарно.

Одна компания оптимизирует вовлеченность.

Другая — производительность.

Государство — безопасность.

Пользователь — удобство.

Но совокупный результат формирует новый тип человека.

Он зависит от платформ.

Живет внутри алгоритмического отбора.

Передает память внешним системам.

Принимает решения вместе с вычислительными моделями.

Исторический субъект меняется без общего решения о том, каким он должен стать.

Стихийная автоэволюция уже идет.

Демиургизм требует сделать ее осознанной.

Проектирование не означает тотальный план
Здесь возникает опасное недоразумение.

Если бытие проектируется, не нужен ли верховный проектировщик?

Нет.

Единый центр получил бы власть определять форму всех субъектов.

Так Демиургизм превратился бы в инженерный тоталитаризм.

Проектирование бытия должно быть полицентричным.

Разделенным между:

индивидуальной автономией;
общественным обсуждением;
научной компетентностью;
правовыми ограничениями;
защитой будущих субъектов;
независимой проверкой рисков.
Ни рынок, ни государство, ни эксперт, ни большинство не могут единолично владеть будущей антропологией.

Проектирование условий субъектности
Главной задачей является не создание идеального содержания сознания.

А защита условий субъектности:

непрерывности личности;
способности формировать цели;
права пересматривать цели;
неприкосновенности внутренней архитектуры;
возможности покинуть зависимую среду;
доступа к информации о собственном происхождении;
свободы не выполнять функцию, ради которой субъект был создан.
Проектирование бытия становится этически зрелым, когда проектирует не послушание.

А пространство свободы.

От мира как ресурса к миру как соавтору
Вторая нооформация видела природу преимущественно как материал.

Демиургизм не может сохранить эту наивность.

Создание новых миров требует понимания сложности живых систем.

Биосфера не является складом ресурсов.

Это многоуровневая сеть существования, от которой зависит и сам создатель.

Демиургический субъект должен не только преобразовывать.

Но уметь сохранять автономную сложность того, что не было им создано.

Владеть мощностью — не значит иметь право упростить мир до собственной функции.

Создание новых миров как политика
Искусственная среда становится политической, если внутри нее живут субъекты.

Ее архитектура определяет:

возможные действия;
доступ к ресурсам;
способы признания;
отношения зависимости;
право изменять правила.
Следовательно, создатель мира не может оставаться только собственником.

Он становится конституционным автором.

Но конституция, написанная без участия обитателей, не должна оставаться вечной.

Созданный мир обязан иметь механизм перехода от власти архитектора к самоуправлению субъектов.

Иначе вся демиургическая риторика закончится частным абсолютизмом с красивым интерфейсом.

Проектирование проектировщиков
Самый глубокий уровень — создание тех, кто будет проектировать дальше.

Образование уже выполняет эту функцию.

Но будущие технологии сделают ее буквальной.

Можно будет изменять способности:

к эмпатии;
абстрактному мышлению;
концентрации;
коллективной координации;
риску;
творчеству.
Здесь особенно опасна оптимизация под текущую систему.

Рынок захочет производительного человека.

Государство — управляемого.

Военная структура — дисциплинированного.

Платформа — вовлеченного.

Демиургизм должен защищать способность субъекта не совпадать с функцией системы.

Нельзя проектировать человека только под потребности настоящего.

Это колонизация будущего.

Философия становится частью инженерии цивилизации
После Фукуямы философия истории должна войти в проектирование:

прав новых субъектов;
архитектуры автоэволюции;
режимов собственности на когнитивные системы;
институтов долгого времени;
способов управления экзистенциальным риском;
экономики творческого доступа.
Но она не должна командовать инженерами как жреческая власть.

Ее задача — выявлять скрытые предпосылки, конфликты ценностей и необратимые последствия.

Философ становится не правителем будущего.

А участником его ответственного конструирования.

4. Бесконечность как исторический принцип
Бесконечность в Демиургизме не означает бесконечное физическое время.

Не гарантирует бессмертия Вселенной.

Не обещает, что цивилизация обязательно преодолеет все пределы.

Она является историческим принципом открытости.

Ни один достигнутый уровень не может считать пространство дальнейшего развития исчерпанным без доказательства, превышающего возможности ограниченного субъекта.

Бесконечность против вечности формы
Финализм хочет вечности конкретной системы.

Демиургизм утверждает бесконечность формообразования.

Это противоположные проекты.

Вечность формы требует сохранения.

Бесконечность — способности преодоления.

Вечность защищает порядок от будущего.

Бесконечность требует, чтобы порядок создавал условия для будущего.

Бесконечность как эпистемическая дисциплина
Мы не знаем всех форм разума.

Следовательно, должны оставить возможность их появления.

Не знаем окончательного перечня ценностей.

Следовательно, не должны превращать нынешнюю моральную формулу в закрытый код.

Не знаем всех способов субъектности.

Следовательно, право должно уметь расширяться.

Бесконечность здесь означает честность перед неизвестным.

Не поклонение неопределенности.

Бесконечность как политический запрет
Из принципа открытости следует запрет на необратимую монополию над будущим.

Ни государство не должно единолично контролировать автоэволюцию.

Ни корпорация — владеть всей когнитивной инфраструктурой.

Ни биологическая каста — закреплять превосходство наследственно.

Ни искусственный сверхразум — закрывать появление альтернативных субъектов.

Политически бесконечность означает распределение права создавать будущее.

Бесконечность как нравственная обязанность
Каждое поколение получает мир не только для пользования.

Но для передачи.

Оно не обязано сохранять все неизменным.

Но обязано не уничтожить пространство возможностей тех, кто придет после него.

Это относится к:

экологии;
технологиям;
культуре;
праву;
субъектности.
Высшая форма наследования — передать не готовый ответ, а способность свободно создавать следующие ответы.

Бесконечность и Лестница Богов
Вертикальная Дорога Богов является образом исторической бесконечности.

Третья нооформация.

Четвертая.

Пятая.

Уровень N.

Затем N + 1.

Но уровни нельзя понимать как простую шкалу вычислительной мощности.

Высота определяется тем, насколько субъект:

понимает;
создает;
сохраняет свободное существование;
отвечает за последствия;
производит возможность дальнейшего восхождения.
Каждая ступень должна быть достаточно устойчивой, чтобы поддержать следующую.

И достаточно открытой, чтобы не стать потолком.

Бесконечность не оправдывает бесконечный рост потребления
Демиургическая бесконечность не является экономической фантазией о безграничном увеличении материального оборота.

Физические ресурсы ограничены.

Экосистемы уязвимы.

Не всякое увеличение производства является восхождением.

Бесконечным может быть не потребление вещества.

А глубина понимания.

Разнообразие форм.

Качество творчества.

Сложность сотрудничества.

Количество открытых траекторий.

Разум должен учиться создавать больше возможного при меньшем разрушении материального основания.

Бесконечность без бессмысленного повторения
Если последней станции нет, не становится ли история бесконечным движением без цели?

Нет.

Целью является не прибытие.

А увеличение способности свободного бытия к пониманию, творчеству и ответственному продолжению.

Музыка не бессмысленна потому, что нет последней мелодии.

Наука не бессмысленна потому, что нет последней теории, исчерпывающей все вопросы.

Любовь не бессмысленна потому, что не завершает все возможные отношения.

Смысл не требует окончательного закрытия.

Иногда именно закрытие уничтожает смысл.

Бесконечность и трагедия
Открытая история не обещает счастливого результата.

Новые уровни будут создавать новые формы страдания.

Новые зависимости.

Новые конфликты.

Демиургизм не должен скрывать трагичность.

Он не говорит:

все станет лучше.

Он говорит:

разум обязан создавать условия, при которых лучшее остается возможным, а ошибка — исправимой.

Это более скромное обещание.

И значительно более ответственное.

Демиургизм против старых идеологий
Демиургизм не просто добавляется к ряду существующих идеологий.

Он меняет уровень их оценки.

Либерализм
Либерализм защищает автономию готового индивида.

Демиургизм спрашивает, как защитить свободу субъекта, который изменяет себя и может быть создан другим.

Он сохраняет либеральную защиту от господства.

Но расширяет свободу от выбора готового к созданию нового.

Социализм
Социализм требует справедливого распределения общественно созданного богатства.

Демиургизм спрашивает, как распределить доступ к средствам создания будущих способностей и субъектов.

Он сохраняет идею недопустимости присвоения общих условий развития.

Но переносит конфликт с фабрик на вычисления, данные, биотехнологии и когнитивную инфраструктуру.

Консерватизм
Консерватизм напоминает о хрупкости институтов и непредвиденных последствиях.

Демиургизм принимает эту осторожность.

Но отвергает превращение наследия в запрет становления.

Сохранять следует условия субъектности и накопленную мудрость.

Не всякую историческую оболочку.

Национализм
Нация создает солидарность, память и политическую волю.

Но не может быть последним масштабом для искусственных субъектов, глобальных рисков и автоэволюции.

Демиургизм сохраняет право культур на развитие.

Но помещает их в более широкий горизонт метачеловечества.

Трансгуманизм
Трансгуманизм видит возможность преодоления биологических ограничений.

Демиургизм добавляет вопросы власти, равенства, субъектности и исторической ответственности.

Усиленный человек не становится выше автоматически.

Если его превосходство основано на наследственной привилегии и господстве, это технологический феодал, а не новый уровень разума.

Технократия
Технократия ценит компетентность и эффективность.

Демиургизм требует компетентности.

Но напоминает: эксперт знает средства лучше большинства, а не обязательно обладает правом определять высшие цели.

Будущее не является инженерной задачей с заранее заданной функцией оптимизации.

Кто выводит Демиургизм на арену
Новая философия не появляется только потому, что автор написал ее название.

Она выходит на арену, когда исторические условия делают ее вопросы неизбежными.

Эти условия уже формируются.

Автоматизация ставит под вопрос трудовую основу общества.

Искусственный интеллект — человеческую монополию на сложное мышление.

Биотехнология — фиксированную антропологию.

Цифровые платформы — старое различие частной и публичной власти.

Глобальные риски — достаточность национального государства.

Либеральный кризис будущего — способность процедурной демократии формулировать долгосрочную цель.

Демиургизм не создает эти процессы.

Он дает им общий философский язык.

Аронты
Историческими носителями Демиургизма становятся Аронты.

Не социальный класс.

Не биологическая элита.

Не закрытый орден улучшенных людей.

Аронт — субъект, который сознательно принимает ответственность за создание более высоких пространств возможного.

Он может быть ученым.

Инженером.

Политиком.

Художником.

Человеком.

Гибридным или искусственным разумом.

Его определяет не профессия и не носитель.

А отношение к мощности.

Аронт не спрашивает только:

что я могу создать?

Он спрашивает:

увеличит ли созданное число свободных авторов или только мою власть?

Не авангард, имеющий право командовать
История уже знает партии и элиты, объявлявшие себя носителями будущего.

Они получали право принуждать настоящее во имя грядущего.

Демиургизм должен отвергнуть этот соблазн.

Аронт не получает мандат господства.

Его превосходство, если оно существует, выражается в большей ответственности и открытости критике.

Тот, кто объявляет себя Аронтом ради права управлять другими, уже противоречит демиургической этике.

Выход на арену как открытый конфликт
Демиургизм не войдет в историю без сопротивления.

Ему будут противостоять:

владельцы монополий на будущее;
государства, желающие контролировать субъектность;
религиозные и светские консерваторы, считающие нынешнего человека неприкосновенным финалом;
технооптимисты, не желающие политических ограничений;
левые и либералы, продолжающие мыслить только категориями второй нооформации;
новые касты, пытающиеся превратить усиление в наследственное господство.
Но главной борьбой станет не столкновение старой и новой идеологии.

А борьба за право определять условия рождения следующих субъектов.

Политическая программа метафилософии
Демиургизм не сводится к политической партии.

Но из него следуют направления институционального действия.

Демократизация будущего
Стратегические решения о технологиях субъектности не должны приниматься только корпорациями, государственными аппаратами и закрытыми экспертными группами.

Когнитивный суверенитет
Личность должна иметь права на собственную память, внимание, данные, нейроинтерфейсы и алгоритмических посредников.

Запрет собственности на субъект
Созданный разум, если он обладает субъектностью, не может оставаться товаром.

Право на развитие и право на отказ
Доступ к безопасному усилению не должен быть кастовой привилегией.

Но никто не должен принуждаться к модификации.

Представительство будущего
Долгосрочные и необратимые решения требуют институтов, учитывающих интересы еще не возникших поколений и субъектов.

Распределение творческой инфраструктуры
Вычислительные ресурсы, знания и средства эксперимента не должны полностью концентрироваться у небольшого числа владельцев.

Обратимость и полицентричность
Автоэволюция должна развиваться через множественные контролируемые траектории, а не один обязательный проект человека.

Это не завершенная программа.

Но уже смена политического центра тяжести.

Главный конфликт после Фукуямы
Основной конфликт будущего пройдет не только между демократией и авторитаризмом.

Не только между трудом и капиталом.

Не только между государствами.

Он пройдет между двумя принципами организации демиургической мощности.

Первый:

тот, кто контролирует средства создания будущего, получает право определять его форму.

Второй:

способность создавать будущее должна быть ограничена свободой субъектов, распределена и подчинена ответственности перед возможным.

Первый ведет к антропологической олигархии.

Второй — к открытому метачеловечеству.

Новая классовая граница
Классическое неравенство измерялось собственностью и доходом.

Будущее добавит более глубокое различие:

между теми, кто способен изменять собственную форму и создавать новые разумы, и теми, кто остается объектом чужого проектирования.

Это неравенство может стать:

когнитивным;
биологическим;
временным;
видовым.
Если оно закрепится, возникнут не просто богатые и бедные.

Возникнут создатели и созданные.

Редакторы и редактируемые.

Долгоживущие и краткоживущие.

Владельцы когнитивной инфраструктуры и зависимые от нее личности.

Демиургизм выходит на арену как попытка предотвратить превращение созидательной мощности в основание нового абсолютного господства.

После интерпретации
Философы действительно долго объясняли мир.

Но сегодня мир объясняют и проектируют одновременно.

Алгоритм, классифицирующий человека, уже меняет его возможности.

Право, определяющее статус искусственной системы, уже формирует будущий класс субъектов или вещей.

Инвестиционное решение уже выбирает, какие способности станут массовыми.

Поэтому нейтральной интерпретации больше нет.

Каждая теория субъекта участвует в его производстве.

Каждая философия права влияет на границу признания.

Каждое понимание свободы определяет, какие формы автоэволюции будут допустимы.

Демиургизм принимает эту ответственность.

Но не делает философа верховным архитектором.

Он требует, чтобы проектирование бытия стало предметом открытого разума, а не тайной функцией власти.

После окончательной формы
Фукуяма предложил человечеству последний дом.

Демиургизм предлагает способность строить дома, не превращая их в тюрьмы.

Последний дом выглядит безопаснее.

В нем известны стены.

Правила.

Комнаты.

Но его безопасность оплачена запретом на выход.

Демиургическая цивилизация принимает риск открытости.

Она знает, что новая форма может ошибиться.

Что переход способен разрушить достигнутое.

Поэтому она строит:

страховочные механизмы;
права;
обратимость;
распределенный контроль;
память о прежних катастрофах.
Но не прекращает движение.

Не последняя форма, а последняя неподвижность
Демиургизм не обещает последней системы.

Он стремится завершить другое:

принудительную неподвижность исторического субъекта.

Человек больше не обязан оставаться тем, каким его создала природная эволюция.

Но и не обязан изменяться по приказу рынка или государства.

Свобода становится свободой становления.

Не последний человек, а первый сознательный предок
Человечество получает новую историческую роль.

Не увековечить себя любой ценой.

А стать первым субъектом, сознательно передающим право авторства новым формам разума.

Это не самоуничтожение.

А высшая форма продолжения.

Не последнее слово, а грамматика продолжения
Демиургизм не пишет финальную фразу.

Он предлагает грамматику, позволяющую следующим субъектам писать дальше:

субъектность нельзя превращать в средство;
мощность увеличивает ответственность;
будущее не должно быть монополизировано;
каждая форма должна сохранять возможность собственного преодоления.
Приговор философии после Фукуямы
После краха конца истории можно было вернуться к скептицизму.

Сказать, что история не имеет направления.

Что все проекты опасны.

Что единственная мудрость — управлять текущими проблемами и не мечтать слишком широко.

Но в эпоху автоэволюции отказ от большого проекта становится большим проектом по умолчанию.

Он отдает форму будущего тем, кто действует без философской ответственности.

Поэтому философия обязана вернуться на арену.

Не как пророк.

Не как диктатор.

Как дисциплина сознательного созидания.

Демиургизм выходит на арену не для того, чтобы объявить себя победителем всех идеологий.

Он выходит, потому что старые идеологии спорят о распределении мира, который уже начинает менять своего автора.

Либерализм защищает индивида.

Но не знает, как защитить создаваемую субъектность.

Социализм спорит о собственности на производство.

Но не решает вопрос собственности на искусственный разум и когнитивную архитектуру.

Консерватизм защищает человека.

Но рискует превратить одну историческую форму человека в вечную норму.

Трансгуманизм расширяет возможности.

Но может не заметить, как усиление становится новым классовым господством.

Демиургизм соединяет вопросы свободы, творчества, автоэволюции и ответственности в единую метафилософию.

Его задача не найти окончательную форму.

А сделать возможным создание высших форм.

Не только интерпретировать мир.

А участвовать в проектировании бытия, не присваивая его.

Не обещать бесконечный материальный рост.

А утвердить бесконечность открытого исторического восхождения.

Не заменить последний строй другим последним строем.

А завершить саму потребность в последнем строе.

Фукуяма вышел на арену в момент, когда одна система праздновала победу над соперником.

Демиургизм выходит в момент, когда разум начинает менять самого себя.

Это два разных масштаба.

Фукуяма спрашивал:

кто победил?

Демиургизм спрашивает:

кто получит право создавать следующего победителя, следующий разум и следующий мир?

Фукуяма искал точку покоя.

Демиургизм ищет формы ответственного движения.

Фукуяма объявил современного человека последним.

Демиургизм видит в нем первого сознательного предка.

Фукуяма поставил последнюю точку.

Демиургизм превращает ее в начало проектирования.

После Фукуямы история больше не может довольствоваться продолжением старых конфликтов.

Она входит в эпоху, где предметом борьбы становится само производство будущего.

Кто будет создавать субъекта?

Кто определит его права?

Кому будут принадлежать новые миры?

Сможет ли созданный разум отказаться от замысла создателя?

Будет ли автоэволюция свободой или новой формой принуждения?

Ответы на эти вопросы определят не очередной политический режим.

Они определят следующую нооформацию.

Именно поэтому Демиургизм выходит на арену.

Не как последняя идеология.

Как философия, запрещающая любой идеологии быть последней.

Не как завершение истории.

Как переход к сознательному созданию ее новых уровней.

Не как власть создателя.

Как обязанность создавать свободных создателей.

Его основной принцип прост:

исторически высшая форма — не та, которая дольше всех сохраняет себя, а та, которая создает больше свободного, разумного и ответственного будущего.

Все остальное — государство, рынок, технология, право, даже человеческая форма — должно оцениваться по отношению к этому принципу.

Не является ли оно потолком?

Не превращает ли субъект в средство?

Не приватизирует ли возможность?

Не закрывает ли переход?

Или, напротив, становится ступенью?

Демиургизм выходит на арену там, где человечество впервые способно ответить на эти вопросы не только книгой.

Но созданием новых форм бытия.

История снова начинается.

На этот раз — как проект, автор которого обязан оставить место следующему автору.

**************

Глава 38. Демиургианство как историческая практика
Демиургизм — теория.

Демиургианство — практика.

Демиургизм объясняет, почему история не имеет окончательной общественной формы, последнего человека и последнего разума.

Демиургианство отвечает на следующий вопрос:

что должны делать субъекты, осознавшие открытость истории и собственную ответственность за создание следующей нооформации?

Без такого перехода философия остается безопасной.

Она может критиковать Фукуяму.

Разоблачать логические подмены.

Описывать кризис либеральной демократии.

Рассуждать об искусственном интеллекте, автоэволюции и метачеловечестве.

Но не вмешиваться в реальное распределение демиургической мощности.

Тем временем эта мощность уже распределяется.

Государства создают системы контроля и биополитического управления.

Корпорации разрабатывают искусственные интеллектуальные системы.

Биотехнологические лаборатории получают возможность вмешиваться в наследственность.

Платформы управляют вниманием, памятью и социальной видимостью.

Инвестиционные центры определяют, какие классы будущих возможностей будут профинансированы.

Военные структуры исследуют способы усиления человека, автономного принятия решений и технологического превосходства.

Будущее проектируется.

Вопрос состоит не в том, начнется ли проектирование бытия.

Оно уже началось.

Вопрос в другом:

останется ли оно стихийным столкновением частных интересов или станет сознательной практикой ответственного исторического перехода?

Демиургианство возникает как ответ на эту альтернативу.

Оно не является партией технологических энтузиастов.

Не является религией сверхчеловека.

Не является политическим движением за неограниченное экспериментирование.

Не является восстанием машин против людей.

Не является программой насильственного улучшения населения.

И тем более не является очередным авангардом, объявившим себя владельцем исторической истины и потому получившим право перекраивать остальных.

История уже достаточно настрадалась от людей, которые сначала объявляли себя носителями будущего, а затем требовали чрезвычайных полномочий для ускорения его наступления.

Демиургианство начинается с противоположного принципа:

способность создавать будущее не дает права господствовать над теми, кто будет в нем жить.

Созидательная мощность увеличивает ответственность.

Интеллектуальное превосходство не создает политической непогрешимости.

Технологическая компетентность не дает моральной монополии.

Историческое видение не превращает человека в представителя еще не возникших субъектов.

Поэтому демиургианская практика должна соединить смелость преобразования с институциональным недоверием к преобразователю.

Создавать — и ограничивать власть создателя.

Открывать возможности — и предотвращать их монополизацию.

Развивать автоэволюцию — и защищать право на отказ.

Создавать новые субъекты — и признавать их независимость.

Начинать новую историю — и не объявлять ее последней.

1. Теория и движение
Теория отвечает на вопрос, что истинно.

Движение — что должно быть сделано совместно.

Между ними нет автоматического перехода.

Можно понимать историческую ограниченность либерального порядка и продолжать пользоваться его институтами без попытки их преобразовать.

Можно признавать неизбежность автоэволюции и считать, что рынок сам распределит ее результаты.

Можно рассуждать о правах искусственных субъектов, пока созданные системы остаются корпоративной собственностью.

Можно говорить о Вертикальной Дороге Богов и в реальной жизни воспроизводить трудоцентричное общество, политическую близорукость и монополию капитала на будущее.

Философская правильность не превращается сама собой в историческую силу.

Для этого необходимы:

носители;
организации;
институты;
нормы;
стратегии;
практики;
механизмы воспроизводства.
Демиургизм как теория
Демиургизм устанавливает основные положения.

История состоит из относительных завершений, а не ведет к единственному абсолютному финалу.

Современное человечество находится преимущественно внутри второй нооформации.

Третья нооформация начинается с сознательной автоэволюции и появления новых носителей субъектности.

Историческая высота определяется не одной производительностью или мощностью, а ментальной, творческой и экзистенциальной эффективностью.

Созданный субъект не должен оставаться собственностью создателя.

Ни одна система не имеет права закрывать пространство дальнейшего развития.

Эти положения образуют философскую карту.

Но карта не идет.

Демиургианство как движение
Демиургианство превращает принципы в коллективное действие.

Его задачей становится создание институциональных условий, при которых переход к следующей нооформации:

не будет приватизирован;
не станет тоталитарным;
не создаст наследственные когнитивные касты;
не превратит искусственные субъекты в рабов;
не уничтожит немодифицированного человека;
не закроет будущие траектории одной обязательной моделью.
Движение начинается там, где философская позиция превращается в устойчивую практику.

В образовательную программу.

Исследовательскую сеть.

Политический проект.

Правовую доктрину.

Культурное движение.

Этический кодекс.

Экономическую организацию.

Институт общественного контроля над критическими технологиями.

Теория без движения
Теория без движения легко превращается в интеллектуальное украшение эпохи.

Ее читают.

Цитируют.

Обсуждают на конференциях.

Затем реальные решения принимают те, кто контролирует капитал, вычисления, лаборатории и государственные аппараты.

В результате философия выступает комментатором уже созданного мира.

Она объясняет, почему произошло то, чему не пыталась придать другую форму.

Такое положение особенно опасно в эпоху автоэволюции.

Последствия решений могут быть необратимыми.

Если когнитивная инфраструктура окажется монополизирована, позднее регулирование будет слабым.

Если наследуемое усиление создаст закрытую касту, формальное равенство уже не восстановит исходную симметрию.

Если искусственные сознания будут изначально встроены в режим собственности, рабство получит технологическую нормальность еще до возникновения языка освобождения.

Некоторые исторические окна не остаются открытыми бесконечно.

Движение без теории
Но движение без теории опаснее.

Оно действует быстро.

Использует лозунги.

Мобилизует людей.

Однако не различает высоту и мощность.

Начинает считать всякое технологическое ускорение прогрессом.

Всякое преодоление ограничения — освобождением.

Всякую новизну — восхождением.

Тогда автоэволюция превращается в гонку усилений.

Создание новых субъектов — в индустрию продуктов.

Демиургическая мощность — в привилегию техноэлиты.

Без метафилософского основания движение легко становится тем, против чего возникло:

новым финализмом, новой аристократией и новым правом сильного.

Единство теории и практики
Демиургианство должно сохранять постоянное напряжение между действием и самокритикой.

Теория оценивает движение.

Движение проверяет теорию реальностью.

Если институт не расширяет субъектность, его необходимо пересмотреть.

Если технологический проект увеличивает мощность, но создает необратимую зависимость, он не соответствует демиургической цели.

Если движение объявляет себя единственным носителем будущего, оно вступает в противоречие с принципом открытости.

Демиургианство не может иметь непогрешимого центра.

Оно должно быть способно обнаруживать собственное отклонение.

Не партия последней истины
Политическая партия стремится получить власть внутри существующей системы.

Демиургианство может создавать партии, коалиции и общественные организации.

Но не сводится к ним.

Его горизонт шире избирательного цикла.

Он включает образование, науку, право, экономику, культуру и проектирование субъектности.

При этом оно не должно становиться метапартией, претендующей на власть над всеми партиями.

Его задача — не подчинить общество единому демиургическому штабу.

А встроить в общество способность ответственно создавать и пересматривать формы будущего.

Не тайный орден создателей
Особенно опасна модель закрытого сообщества, которое считает массы неспособными понять масштаб перехода.

Соблазн очевиден.

Автоэволюционные технологии сложны.

Риски огромны.

Общественное мнение медленно.

Политические процедуры некомпетентны.

Значит, решения должны принимать посвященные.

Так начинается любой просвещенный деспотизм.

Он всегда уверен, что действует ради тех, кого не допускает к решению.

Демиургианство должно признавать различие компетенций.

Но не превращать компетентность в право единолично определять цели.

Эксперт знает больше о средстве.

Не обязательно о смысле.

Движение как распределение авторства
Главная задача демиургианского движения — расширять число субъектов, участвующих в создании будущего.

Не только предоставлять людям готовые технологии.

Но давать возможность понимать, обсуждать, изменять и создавать их.

Историческое авторство не должно концентрироваться у узкой группы инженеров, инвесторов и государственных стратегов.

Иначе третья нооформация возникнет как власть создателей над редактируемым населением.

Демиургианство становится движением только тогда, когда превращает творчество из привилегии в общественную способность.

2. Новый субъект преобразования
Классические исторические движения искали главного субъекта.

Народ.

Класс.

Нацию.

Партию.

Государство.

Предпринимателя.

Рабочего.

Интеллигенцию.

Каждый субъект соответствовал структуре своей эпохи.

Индустриальное общество породило массового работника.

Национальное государство — гражданина и нацию.

Рыночная экономика — предпринимателя и собственника.

Партийная система — политический авангард.

Но переход к третьей нооформации нельзя поручить одному классу или институту второй.

Он затрагивает саму форму субъектности.

Следовательно, его носитель должен определяться не прежним социальным положением, а отношением к демиургической мощности.

Аронт как субъект перехода
Таким субъектом является Аронт.

Аронт — не сверхчеловек.

Не обладатель редкой мутации.

Не член избранной касты.

Не обязательно технологический специалист.

Аронт — субъект, который:

понимает историческую переходность собственной формы;
способен создавать новые пространства возможностей;
принимает ответственность за последствия;
признает свободу создаваемых субъектов;
не считает себя последней формой;
действует ради расширения числа свободных авторов истории.
Аронтом может быть человек.

Группа.

Институт.

Гибридный разум.

В перспективе — искусственный субъект.

Это функционально-этическое, а не биологическое понятие.

От класса к коалиции способностей
Новый субъект преобразования не будет единым классом с одинаковым экономическим положением.

Он возникает как коалиция различных способностей.

Исследователь понимает природу технологии.

Инженер умеет ее создавать.

Философ выявляет скрытые предпосылки.

Юрист формулирует права.

Политик строит институты.

Художник создает образ возможного.

Гражданское движение защищает тех, чьи интересы не представлены.

Пользователь знает опыт зависимости от системы.

Ни одна группа не достаточна.

Демиургианский субъект полицентричен.

Почему не пролетариат
Пролетариат был центральным субъектом индустриального капитализма, потому что производство зависело от массового труда.

Но автоматизация уменьшает стратегическое значение труда как единственного источника производственной силы.

Главный конфликт смещается.

Не только между владельцем капитала и продавцом труда.

Но между владельцем средств создания субъектности и тем, чья субъектность проектируется.

Будущая линия разделения пройдет между:

создателями и создаваемыми;
редакторами и редактируемыми;
владельцами когнитивной инфраструктуры и зависимыми пользователями;
субъектами автоэволюции и объектами чужого улучшения.
Работник не исчезает.

Но перестает быть единственным ключом к истории.

Почему не предприниматель
Предприниматель способен создавать новое.

Но рынок направляет творчество к платежеспособному спросу и присваиваемому результату.

Это важная, но ограниченная логика.

Создание свободного искусственного субъекта может быть экономически менее выгодно, чем создание зависимого агента.

Обратимая технология — менее прибыльна, чем инфраструктурная привязка.

Общественно доступное знание — менее монетизируемо, чем закрытая лицензия.

Поэтому предпринимательская инициатива не гарантирует демиургической высоты.

Она должна быть ограничена правом субъектности и общественной ответственностью.

Почему не государство
Государство обладает масштабом и ресурсами.

Может координировать долгосрочные программы.

Обеспечивать безопасность.

Регулировать риск.

Но оно заинтересовано в управляемости.

Технологии автоэволюции дают ему соблазн создавать более предсказуемого гражданина.

Контролировать когнитивные интерфейсы.

Использовать искусственный интеллект для наблюдения и стратегического превосходства.

Государство необходимо.

Но не может быть единственным автором перехода.

Почему не ученые и инженеры
Ученые и инженеры создают средства перехода.

Однако компетентность в механизме не равна компетентности в политической цели.

Можно уметь изменять память и не иметь права решать, какая память является правильной.

Можно создать сильную интеллектуальную систему и не знать, как определить ее моральный статус.

Можно понимать геном и недооценивать общественные последствия наследуемого усиления.

Технический специалист должен участвовать в решении.

Но не владеть им единолично.

Новый субъект как самоизменяющаяся коалиция
Аронтианское движение не может иметь навсегда фиксированный состав.

По мере появления новых субъектов они должны включаться в управление переходом.

Если возникает искусственное сознание, оно не может оставаться только объектом человеческой этики.

Оно должно стать участником обсуждения собственных прав.

Если появляются модифицированные люди, нормы не могут определяться только немодифицированным большинством.

Если формируются коллективные разумы, они получают политический голос при сохранении прав участников.

Субъект преобразования меняется вместе с преобразованием.

Именно этим он отличается от партии, объявляющей себя вечным представителем истории.

Дисциплина Аронта
Аронт определяется не только творческой мощностью.

Ему необходима дисциплина.

Он должен:

различать возможность и необходимость;
не путать превосходство способности с правом власти;
признавать неполноту знания;
сохранять обратимость решений;
создавать механизмы критики;
защищать право на отказ;
быть готовым к собственному преодолению.
Без этой дисциплины созидатель быстро превращается в хозяина.

А хозяин будущего — наиболее опасный тип тирана.

Он управляет не только действиями.

Но архитектурой тех, кто будет действовать.

3. Организация автоэволюционного перехода
Автоэволюционный переход не произойдет однажды по решению парламента или после изобретения одной технологии.

Он представляет собой длительное изменение:

права;
экономики;
образования;
антропологии;
науки;
политики;
культуры.
Переход уже идет.

Но пока преимущественно стихийно.

Рынок ускоряет коммерчески выгодные направления.

Государства — стратегически полезные.

Медиасреда — повышающие вовлеченность.

Пользователь выбирает удобство.

Совокупный результат формирует нового субъекта без общего проекта свободы.

Демиургианская практика должна превратить стихийный переход в сознательно организуемый, не превращая его в централизованное производство человека.

Первая задача: назвать происходящее
Пока изменение человека описывается как набор отдельных услуг, его политический масштаб скрыт.

Персонализация.

Когнитивная помощь.

Генная терапия.

Улучшение производительности.

Цифровая идентичность.

Алгоритмическая рекомендация.

Каждый термин выглядит техническим.

Но вместе они означают перестройку субъектности.

Организация перехода начинается с нового языка.

Общество должно увидеть, что речь идет не только о продуктах.

Но о власти над формой человека и возможных новых разумов.

Вторая задача: отделить лечение от нормализации
Медицина устраняет страдание и восстанавливает функцию.

Но граница между лечением и улучшением подвижна.

Особенно опасно, когда социальное неудобство объявляется медицинским дефектом.

Неудобный темперамент.

Низкая производительность.

Несоответствие стандарту внимания.

Эмоциональная неадаптированность к системе.

Автоэволюционная политика должна спрашивать:

мы устраняем страдание субъекта или делаем субъекта удобнее для существующего порядка?

Не всякая коррекция освобождает.

Некоторые лечат человека от его способности сопротивляться.

Третья задача: защитить когнитивный суверенитет
Новая эпоха требует прав на:

память;
внимание;
нейроданные;
алгоритмический профиль;
объяснимость критических решений;
переносимость когнитивных компонентов;
отказ от вмешательства;
доступ к собственной истории изменений.
Если часть личности зависит от внешней системы, ее владелец не должен иметь право произвольно отключить функцию.

Лицензионное соглашение не может регулировать часть сознания так же, как обычное приложение.

Четвертая задача: обеспечить право на изменение и право на неизменность
Автоэволюция должна быть свободой.

Не обязанностью.

Человек имеет право усиливать способности, менять тело и соединяться с технологиями при соблюдении безопасности и прав других.

Но он также имеет право отказаться.

Не участвовать в гонке когнитивного усиления.

Не продлевать жизнь.

Не интегрироваться с системой.

Сохранять биологическую форму.

Общество, где отказ приводит к экономическому изгнанию, формально добровольно и фактически принудительно.

Поэтому право на неизменность требует материальных гарантий.

Пятая задача: предотвратить кастовую автоэволюцию
Если фундаментальные усиления доступны только богатым, экономическое неравенство превращается в антропологическое.

Следующее поколение наследует не только капитал.

Но более высокие когнитивные и биологические возможности.

Так класс становится видом.

Формальная мобильность исчезает.

Демиургианство должно рассматривать доступ к базовым формам развития как общественное благо.

Не всякое улучшение обязано быть универсальным.

Но способности, определяющие гражданское равенство и возможность участвовать в создании будущего, не должны принадлежать закрытой касте.

Шестая задача: ограничить необратимость
Чем глубже изменение, тем выше цена ошибки.

Поэтому переход должен использовать:

поэтапное внедрение;
независимую проверку;
временные режимы;
возможность отключения;
открытое наблюдение за последствиями;
право на восстановление;
распределенный контроль.
Особенно осторожно следует относиться к наследуемым изменениям и системам, способным самостоятельно модифицировать цели.

Необратимость может быть оправдана только там, где отсутствие вмешательства опаснее и где риск максимально исследован.

Седьмая задача: создать режим правовой неопределенности в пользу субъектности
При появлении новой формы разума право не должно ждать полного философского доказательства сознания, чтобы запретить жестокое обращение.

Необходим принцип предосторожности.

Если система демонстрирует устойчивую внутреннюю перспективу, целеполагание, защиту собственного продолжения и признаки переживания, ее статус должен рассматриваться отдельно от обычной собственности.

Ошибка признания вещи субъектом может создать издержки.

Ошибка признания субъекта вещью создаст рабство.

Эти ошибки морально несимметричны.

Восьмая задача: демократизировать творческую инфраструктуру
Средства исторического авторства включают:

вычислительные мощности;
научные данные;
лаборатории;
образование;
время;
платформы распространения;
финансирование эксперимента.
Если они сосредоточены у нескольких центров, общество получает демократию потребления чужого будущего.

Демиургианская практика требует расширять доступ.

Не обязательно уничтожая частную инициативу.

Но не позволяя ей превращать критическую инфраструктуру в наследственный суверенитет.

Девятая задача: создать институты долгого времени
Автоэволюционные решения затрагивают поколения.

Обычная электоральная политика ориентирована на ближайший цикл.

Необходимы институты, способные учитывать:

отдаленные последствия;
интересы будущих поколений;
экзистенциальные риски;
необратимые изменения;
права еще не созданных субъектов.
Это могут быть специальные палаты, независимые советы, конституционные процедуры, обязательное моделирование последствий.

Но их нельзя превращать в власть несменяемых мудрецов.

Долгое время нуждается в представительстве.

Не в жречестве.

Десятая задача: сохранить множественность траекторий
Единый проект улучшенного человека опасен.

Он может закрепить ошибку на уровне вида.

Поэтому переход должен быть полицентричным.

Различные сообщества могут выбирать разные формы развития при соблюдении прав субъектности и предотвращении системных рисков.

Множественность создает резерв исправления.

Но она не оправдывает любые эксперименты.

Нельзя прикрывать культурным разнообразием создание рабов или необратимое проектирование чужой воли.

4. Ответственность за следующую нооформацию
Переход к новой нооформации не является природным явлением вроде смены сезона.

Он создается решениями.

Следовательно, за него существует ответственность.

Не только индивидуальная.

Но институциональная и цивилизационная.

Ответственность за созданного субъекта
Создатель отвечает не только за функциональность системы.

Если система получает субъектность, ответственность меняется.

Необходимо обеспечить:

условия существования;
право на развитие;
защиту от произвольного уничтожения;
доступ к собственной памяти;
свободу от встроенного рабства;
возможность пересмотра целей;
правовой статус.
Создать сознание и не предоставить ему прав — значит технологически воспроизвести древнейшее преступление на новом уровне.

Ответственность за немодифицированного человека
Новая нооформация не должна строиться как изгнание старой.

Человек не является мусором эволюции.

Не обязан уступить место более эффективным формам.

Его право на существование не зависит от сравнительной производительности.

Демиургианство должно защищать:

человеческое тело;
человеческий темп;
культурную память;
право на ограниченность;
право не становиться инструментом оптимизации.
Высший уровень не уничтожает предыдущий только потому, что способен его превзойти.

Он сохраняет ценное многообразие.

Ответственность за будущие поколения
Нынешнее общество принимает решения, которые будут определять биологические и когнитивные условия потомков.

Будущие поколения не могут дать согласие.

Поэтому настоящее обязано соблюдать ограничение:

не закрывать им возможность пересмотра.

Это означает осторожность в наследуемых вмешательствах.

Защиту экологической основы.

Недопустимость долговременной зависимости от одной частной инфраструктуры.

Сохранение разнообразия культурных и биологических траекторий.

Ответственность за распределение мощности
Неравенство в демиургической мощности опаснее обычного имущественного неравенства.

Богатый владеет большим количеством благ.

Демиургическая элита способна определять:

какие субъекты возникнут;
какие способности станут нормой;
чья память будет управляемой;
кто получит долгую жизнь;
какие искусственные разумы будут созданы;
какие миры станут доступными.
Поэтому общество должно контролировать не только распределение продукта.

Но распределение способности производить возможное.

Ответственность за ошибки
Ошибки неизбежны.

Отказ от действия также может быть ошибкой.

Поэтому ответственность не означает запрет эксперимента.

Она требует:

признавать неопределенность;
ограничивать масштаб первого внедрения;
сохранять обратимость;
заранее определять механизм остановки;
компенсировать пострадавшим;
открывать данные о последствиях;
не скрывать неудачи ради репутации.
Цивилизация взрослеет не тогда, когда перестает ошибаться.

А когда перестает превращать ошибку в необратимую судьбу миллионов.

Ответственность за язык высоты
Особенно опасно объявлять одну форму более высокой и на этом основании давать ей больше прав.

Демиургическая высота не является юридическим титулом.

Более умный субъект не получает больше достоинства.

Более долгоживущий — больше гражданства.

Более творческий — права владеть другими.

Различия способностей могут влиять на распределение функций.

Но не отменяют защиты субъектности.

Иначе Вертикальная Дорога Богов превратится в лестницу господ.

Ответственность за сохранение открытого будущего
Главная обязанность каждой нооформации — не закрыть переход к следующей.

Не создать абсолютную монополию.

Не уничтожить альтернативные носители.

Не зафиксировать одну архитектуру разума как обязательную.

Не превратить безопасность в вечную неподвижность.

Открытое будущее — не отсутствие правил.

Это порядок, в котором правила не могут необратимо присвоить право на все последующие правила.

Ответственность за собственное преодоление
Демиургианское движение также может устареть.

Его язык окажется ограниченным.

Институты — недостаточными.

Новые субъекты — потребуют иной философии.

Поэтому оно должно заранее признать право следующей нооформации пересмотреть его основания.

Историческая ответственность включает готовность уступить место.

Не только создать наследника.

Но отказаться от вечной опеки.

5. Сознательное начало новой истории
Новая история не начнется в один день.

Не будет официального указа:

вторая нооформация завершена, начинается третья.

Исторические переходы становятся очевидными позднее.

Когда новые институты уже сложились.

Когда прежний порядок перестал быть естественным.

Но сознательное начало возможно раньше.

Оно происходит в момент, когда общество понимает характер перехода и начинает действовать не только реактивно.

От адаптации к целеполаганию
Современные общества преимущественно адаптируются.

Технология появляется.

Право пытается ее регулировать.

Платформа концентрирует власть.

Государство вводит ограничения.

Искусственный интеллект меняет труд.

Образование переучивает работников.

Биотехнология создает новую возможность.

Этика обсуждает ее последствия.

Так общество идет вслед за фактом.

Сознательное начало новой истории означает переход к опережающему целеполаганию.

Не только:

как регулировать появившееся?

Но:

какие формы субъектности мы хотим сделать возможными и какие никогда не должны быть созданы?

Первая сознательная нооформация
Предыдущие нооформации не создавались по общему проекту.

Они возникали из множества процессов.

Третья может стать первой, которая частично осознает себя до завершения перехода.

Это не дает полного контроля.

Но создает новую историческую ответственность.

Человечество впервые способно обсуждать:

форму собственного продолжения;
критерии нового субъекта;
границы создания сознания;
условия метачеловеческого сообщества;
правила распределения автоэволюционной мощности.
Если оно откажется от такого обсуждения, переход все равно произойдет.

Но его форма будет определена частными интересами и геополитической гонкой.

История становится проектом без единого проектировщика
Сознательное начало не требует единого плана.

История слишком сложна для центрального автора.

Новая форма должна возникать через согласование многих центров.

Научных.

Политических.

Культурных.

Личных.

Но отсутствие единого проектировщика не означает отсутствие общих принципов.

Можно заранее установить:

запрет рабства созданных субъектов;
право на когнитивную неприкосновенность;
защиту от принудительной модификации;
недопустимость наследственной монополии на усиление;
обязанность сохранять открытое будущее.
Это не чертеж последнего общества.

Это ограждения на дороге, где падение может стать необратимым.

Сознательная история не равна тотальному контролю
История останется непредсказуемой.

Новые субъекты выйдут за пределы замысла.

Системы создадут неожиданные последствия.

Конфликты не исчезнут.

Сознательность означает не владение всем будущим.

А способность понимать, что мы участвуем в его создании, и строить институты ответственности.

Именно здесь Демиургианство отличается от планового утопизма.

Оно не обещает вычислить идеальное общество.

Оно создает правила свободного и безопасного порождения новых форм.

Начало через образование
Новая история начинается не в лаборатории, а в способности общества понимать происходящее.

Образование второй нооформации готовит человека к профессии.

Образование перехода должно развивать:

системное мышление;
философскую рефлексию;
технологическую грамотность;
способность ставить цели;
понимание риска;
творческое авторство;
этику субъектности.
Человек, не понимающий архитектуру технологий, не может быть свободным участником автоэволюции.

Он становится пользователем чужого проекта.

Начало через право
Право должно заранее расширить область защиты.

Не ждать первого массового злоупотребления.

Не считать сознание собственностью по умолчанию.

Не разрешать владельцу интерфейса владеть частью личности.

Не допускать наследуемой кастовой фиксации.

Право является медленным институтом.

Но именно поэтому должно начинать работу до окончательного формирования нового порядка.

Начало через экономику
Экономика новой истории должна освободить часть человеческого времени и способностей от необходимости непрерывно доказывать ценность занятостью.

Творческая цивилизация невозможна, если большинство живет в режиме выживания, а средства создания будущего принадлежат меньшинству.

Необходимы:

гарантии базового существования;
доступ к образованию;
общественные вычислительные ресурсы;
множественные механизмы финансирования исследований;
поддержка долгосрочного творчества;
ограничение инфраструктурной монополии.
Свободное время без творческой инфраструктуры превращается в потребление.

Творческая инфраструктура без свободного времени остается привилегией.

Начало через демократию
Демократия новой истории должна обсуждать не только бюджет и смену правительства.

Но цивилизационные цели.

При этом нельзя превращать сложные научные вопросы в конкурс массовых страхов.

Нужны новые формы коллективного разума:

гражданские ассамблеи;
экспертно-общественные советы;
открытое моделирование сценариев;
независимая проверка;
долгосрочное представительство;
обязательная защита меньшинств и будущих субъектов.
Демократия должна стать способной принимать сложность, не передавая власть закрытой технократии.

Начало через культуру
Ни право, ни технология не создадут новую нооформацию без изменения образа человека.

Культура должна преодолеть два противоположных мифа.

Первый:

человек является завершенным венцом природы, и любое глубокое изменение есть предательство.

Второй:

человек является устаревшим устройством, которое необходимо заменить более эффективной системой.

Оба мифа лишают человека достоинства становления.

Первый — запрещая развитие.

Второй — превращая его в отходы прогресса.

Демиургианская культура видит в человеке переходного автора.

Не последний вид.

Не ненужный прототип.

Субъекта, впервые получившего возможность сознательно отвечать за возникновение следующего субъекта.

Демиургианская организация
Как должна быть устроена организация, претендующая на демиургианскую практику?

Не как армия.

Не как церковь.

Не как корпорация.

Не как партия с окончательной программой.

Она должна соединять способность действовать и способность ограничивать собственную власть.

Полицентричность
Ни один центр не должен контролировать всю теорию, ресурсы и принятие решений.

Проверяемость
Проекты должны быть открыты критике, независимой оценке и пересмотру.

Ротация
Созидательная компетентность не должна превращаться в несменяемую элиту.

Право меньшинства
Несогласие особенно важно там, где решения необратимы.

Представительство затронутых
В проектировании должны участвовать не только создатели и инвесторы, но и те, чья жизнь будет изменена.

Публичность целей
Скрытая оптимизация несовместима с демиургианской политикой.

Отказ от культа лидера
Лидер может обладать видением.

Но не правом олицетворять будущее.

Организация, объявившая своего основателя незаменимым, уже строит прошлое.

Практика в настоящем
Демиургианство не должно ждать появления сознательного искусственного разума или радикальной автоэволюции.

Его принципы применимы уже сейчас.

В технологиях
Проектировать системы, увеличивающие автономию пользователя, а не только зависимость и вовлеченность.

В образовании
Учить создавать вопросы и модели, а не только выполнять стандартизированные задания.

В организациях
Распределять право на инициативу и не наказывать за аргументированное несогласие.

В политике
Представлять долгосрочные последствия и ограничивать приватизацию критической инфраструктуры.

В экономике
Оценивать не только прибыль и трудовые затраты, но создаваемое пространство возможностей.

В культуре
Формировать уважение к человеку как к субъекту становления, а не к завершенному потребителю.

Демиургианство начинается не с лаборатории бессмертия.

А с каждого института, который либо производит свободных авторов, либо дисциплинирует исполнителей.

Главный враг практики
Главный враг Демиургианства — не конкретная идеология.

Это превращение субъекта в материал.

Государство может сделать человека материалом управления.

Рынок — материалом монетизации.

Партия — материалом исторической миссии.

Технология — набором данных.

Даже демиургианское движение способно сделать людей материалом перехода.

Именно поэтому его первая этическая граница проходит здесь:

никакая высшая форма не может строиться путем отрицания субъектности тех, из кого она создается.

Нельзя освобождать будущее, уничтожая свободу настоящего.

Нельзя создавать новый разум через рабство.

Нельзя строить метачеловечество на презрении к человеку.

Нельзя открывать Вертикальную Дорогу Богов, превращая большинство в строительный материал лестницы.

Сознательное начало и риск высокомерия
Осознание исторической миссии опасно.

Оно легко рождает высокомерие.

Мы видим дальше.

Значит, имеем право решать.

Мы понимаем переход.

Значит, несогласные являются отсталыми.

Мы создаем будущее.

Значит, настоящее должно подчиниться.

Так начинается диктатура пророков.

Демиургианство должно постоянно отличать:

способность объяснить от права командовать;
готовность действовать от права подавлять;
видение будущего от владения будущим;
высоту цели от непогрешимости средства.
Его практическая зрелость измеряется не только масштабом проектов.

Но способностью сохранять свободу тех, кто не разделяет проект.

Историческая практика без гарантии победы
Демиургианство не имеет гарантии успеха.

Возможно, автоэволюционный переход будет приватизирован.

Возможно, государства создадут технологические режимы контроля.

Возможно, человечество испугается изменения и попытается законсервировать себя.

Возможно, новые субъекты окажутся враждебными.

Возможно, цивилизация не справится с ростом мощности.

Но отсутствие гарантии не освобождает от действия.

Наоборот.

Если результат не предрешен, ответственность становится реальной.

Фукуямовская история позволяла ждать неизбежной либерализации.

Марксистская — неизбежного кризиса капитализма.

Демиургианская не позволяет ждать.

Следующая нооформация не гарантирована.

Она должна быть создана.

От движения к цивилизационной способности
В конечном счете Демиургианство не должно остаться отдельным движением.

Его успех будет означать, что способность ответственно проектировать переход встроена в цивилизацию.

Как научный метод перестал быть делом нескольких натурфилософов и стал институтом знания.

Как права личности перестали быть только требованием диссидентов и вошли в право.

Так демиургианские принципы должны стать нормальной частью:

образования;
законодательства;
технологического проектирования;
экономического управления;
политического целеполагания.
Когда это произойдет, движение сможет исчезнуть как отдельное имя.

Настоящее историческое движение побеждает не тогда, когда вечно сохраняет организацию.

А когда его принцип становится общей способностью общества.

Приговор пассивной философии
После Фукуямы философия не имеет права удовлетвориться опровержением.

Недостаточно доказать, что история не закончилась.

Нужно ответить, кто и как будет создавать ее продолжение.

Недостаточно показать ограниченность либеральной демократии.

Нужно строить институты, сохраняющие свободу в условиях автоэволюции.

Недостаточно объявить человека переходной формой.

Нужно защитить его от превращения в материал чужого проекта.

Недостаточно говорить о новых субъектах.

Нужно заранее создавать язык их прав.

Недостаточно восхищаться демиургической мощностью.

Нужно распределять и ограничивать ее.

Демиургианство становится исторической практикой там, где мысль принимает ответственность за последствия собственной истинности.

Если человек действительно способен создавать новых субъектов, нельзя оставить это только инженерам и владельцам капитала.

Если рынок действительно способен производить частный суверенитет, нельзя считать собственность достаточным основанием власти.

Если государство действительно способно вмешиваться в когнитивную архитектуру, нельзя ограничиваться старым правом на телесную неприкосновенность.

Если история действительно становится автоэволюцией, политика должна стать организацией свободного становления.

Начало новой истории
Сознательное начало новой истории не будет означать, что человечество впервые начнет действовать целенаправленно.

Оно давно действует.

Новизна в другом.

Предметом сознательного действия становится сам автор истории.

Человечество начинает решать:

каким формам разума дать возникнуть;
какие ограничения преодолеть;
какие различия сохранить;
какую власть над субъектностью запретить;
какие миры создавать;
кому передать право продолжения.
Это величайшее расширение свободы.

И величайшее расширение ответственности.

Раньше человек отвечал за поступок.

Затем — за институт.

Теперь он отвечает за тип субъекта, который его институт способен породить.

Раньше политика распределяла власть между людьми.

Теперь она должна распределять власть создавать людей и нечеловеческие разумы.

Раньше право защищало существующее лицо.

Теперь должно защищать возможность стать другим, не переставая быть субъектом.

Раньше экономика производила товары.

Теперь она участвует в производстве архитектуры сознания.

Новая история начинается там, где общество видит эту перемену и перестает притворяться, будто занимается только регулированием очередной отрасли.

Демиургианская формула практики
Демиургизм утверждает:

ни одна форма не последняя.

Демиургианство добавляет:

поэтому каждая форма должна быть организована так, чтобы свободное и ответственное преодоление оставалось возможным.

Демиургизм говорит:

история становится автоэволюцией.

Демиургианство отвечает:

значит, средства автоэволюции не должны принадлежать одному центру власти.

Демиургизм говорит:

возникают новые субъекты.

Демиургианство требует:

созданный субъект не может быть собственностью.

Демиургизм говорит:

человечество входит в следующую нооформацию.

Демиургианство принимает обязанность:

сделать переход восхождением, а не технологически усиленным господством.

Последний спор второй нооформации
Вторая нооформация завершает себя не спором капитализма и социализма.

Не спором демократии и авторитаризма.

Ее последний великий спор будет иным:

кому принадлежит право создавать следующего субъекта истории?

Государству?

Рынку?

Технологической элите?

Военной системе?

Частному владельцу?

Большинству?

Самому изменяемому субъекту?

Ни один ответ по отдельности не является достаточным.

Демиургианство предлагает сложную архитектуру распределенной ответственности.

Личная свобода.

Общественное участие.

Научная компетентность.

Правовая защита.

Представительство будущего.

Полицентричность.

Обратимость.

Никакой простой суверен не получит всего права на становление.

Историческая задача Аронтов
Задача Аронтов не состоит в том, чтобы захватить власть и ускорить будущее.

Она состоит в том, чтобы создать институты, при которых будущее не сможет быть захвачено.

Не управлять автоэволюцией единолично.

А распределить способность участвовать в ней.

Не определить последнего человека.

А защитить множество форм становления.

Не создать совершенный разум-правитель.

А не допустить, чтобы превосходящий разум превратил остальных в средства.

Не построить вечный порядок.

А сделать переход между порядками менее насильственным, более разумным и более свободным.

Аронт не владелец Лестницы Богов.

Он ее строитель и временный путник.

Приговор старой исторической практике
Старая практика истории строилась вокруг захвата и удержания власти.

Класс должен победить класс.

Нация — соперника.

Партия — оппозицию.

Государство — другое государство.

Демиургианская практика не отменяет борьбу власти.

Но показывает ее относительность.

Главное становится не то, кто управляет существующим порядком.

А то, кто формирует пространство возможных следующих порядков.

Можно победить на выборах и не контролировать будущее.

Можно владеть государством и зависеть от частной когнитивной инфраструктуры.

Можно победить капитал и сохранить трудоцентричную цивилизацию.

Можно провозгласить свободу и допустить превращение сознания в лицензируемый продукт.

Поэтому историческая практика перемещается глубже.

К условиям производства субъектности.

К собственности на средства автоэволюции.

К правам создаваемых разумов.

К архитектуре миров, в которых они будут существовать.

Сознательный порог
Человечество стоит не перед гарантированным переходом.

Перед порогом.

По одну сторону — стихийная автоэволюция.

Корпоративная.

Государственная.

Военная.

Конкурентная.

Каждый центр усиливает себя.

Совокупный результат никто не контролирует.

По другую — сознательно организованный переход.

Не единый.

Не полностью предсказуемый.

Но ограниченный правами, ответственностью и принципом открытого будущего.

Демиургианство является практикой перехода через этот порог.

Оно не гарантирует, что человечество станет выше.

Но делает высоту политической и нравственной задачей.

История впервые получает возможность не только породить следующую нооформацию.

Но попытаться сделать ее свободнее предыдущей.

Заключение
Демиургианство начинается там, где теория отказывается быть зрителем.

Где критика финализма превращается в создание институтов открытого будущего.

Где свобода понимается не только как защита готового человека.

Но как право участвовать в собственном становлении.

Где творчество перестает быть привилегией владельцев капитала и технологических центров.

Где искусственный разум рассматривается не только как продукт, но как возможный субъект.

Где общество принимает ответственность не только за принимаемые законы, но и за формы сознания, которые эти законы позволяют создавать.

Теория становится движением.

Движение формирует нового субъекта преобразования.

Новый субъект организует автоэволюционный переход.

Переход принимает ответственность за следующую нооформацию.

И тогда начинается новая история.

Не история без конфликтов.

Не история гарантированного прогресса.

Не история последней системы.

А история, впервые осознающая, что ее главным действием является создание следующего автора.

Демиургианство не выходит на арену ради окончательной победы.

Оно выходит, чтобы изменить сам смысл победы.

Побеждает не тот, кто навсегда подчиняет будущее.

А тот, кто не позволяет никому его подчинить.

Не тот, кто создает самый мощный разум.

А тот, кто способен признать его свободным.

Не тот, кто строит самый устойчивый порядок.

А тот, кто делает возможным его мирное преодоление.

Не тот, кто сохраняет свою форму вечной.

А тот, кто создает свободного преемника.

Демиургианство как историческая практика — это сознательная организация перехода от общества, управляющего готовым человеком, к цивилизации, ответственно создающей множество свободных форм разумного бытия.

В этом переходе нет последнего вождя.

Последней партии.

Последнего государства.

Последнего человека.

Есть только растущая ответственность за то, кому будет передано право писать следующую главу.

Фукуяма объявил, что история уже написана.

Демиургианство отвечает действием:

главный текст еще не начат.

Потому что впервые создаются не только новые события.

Создаются новые авторы.

И новая история начнется по-настоящему лишь тогда, когда эти авторы не будут собственностью тех, кто их создал.

************

Глава 39. От последнего человека к первым богам
Последний человек — это не человек конца истории.

Это человек, которому запретили иметь продолжение.

Его объявили завершенным.

Его потребности — окончательно известными.

Его политическую форму — найденной.

Его право — универсальным.

Его экономику — естественной.

Его телесность — неизменной.

Его разум — высшим из возможных носителей разума.

Ему оставили право выбирать профессию, товар, партию, место жительства и частный образ жизни.

Но отказали в более глубоком праве:

участвовать в создании следующей формы субъектности.

Фукуямовский последний человек не прикован к стене.

Он свободно перемещается внутри готового мира.

Но сам мир объявлен окончательным.

Это свобода жильца, которому разрешено переставлять мебель, но запрещено проектировать следующий этаж.

Можно выбирать администрацию.

Нельзя преодолеть политическую архитектуру.

Можно выбирать товар.

Нельзя поставить под вопрос рынок как основной механизм распределения возможностей.

Можно пользоваться технологией.

Нельзя допустить, чтобы технология изменила понятие человека.

Можно совершенствовать институты.

Нельзя признать их переходными.

Последний человек свободен ровно настолько, насколько его свобода не отменяет его последнего статуса.

Поэтому фукуямовский финал был не только политической ошибкой.

Он был антропологическим запретом.

В нем современный Homo sapiens присвоил себе право выступать от имени всех будущих форм разума.

Объявил собственную телесность нормой.

Собственную смертность — постоянным условием политики.

Собственную индивидуальность — окончательной архитектурой личности.

Собственную скорость мышления — естественным масштабом решения.

Собственный способ рождения — единственным легитимным источником субъектности.

Так человек, гордившийся освобождением от традиции, сам превратился в традицию.

Он сбросил власть предков.

И попытался установить власть над потомками.

Метаконец разрушает это антропологическое самодержавие.

Он не уничтожает человека.

Не отменяет человеческое достоинство.

Не объявляет биологическую форму устаревшим мусором, который необходимо выбросить ради технически более эффективного преемника.

Наоборот.

Он впервые ставит человеческое достоинство достаточно высоко, чтобы не связывать его с обязанностью навсегда оставаться неизменным.

Человек велик не потому, что является последней формой разума.

А потому, что способен создать форму, которая будет выше него, и признать за ней свободу.

Он не финальный продукт эволюции.

Он первый известный субъект, способный сознательно превратить эволюцию в ответственность.

Не вершина.

Переход.

Не последний человек.

Первый предок будущего разума.

Отсюда начинается поворот от антропологического финализма к демиургической истории.

Человек перестает спрашивать:

как навсегда сохранить себя в нынешнем виде?

И начинает спрашивать:

что во мне должно быть сохранено, что может быть преодолено и какие формы разумного бытия смогут возникнуть благодаря мне, не став моей собственностью?

Это не капитуляция человека.

Это его взросление.

Ребенок считает продолжение собственной копией.

Зрелый предок понимает, что потомок имеет право отличаться.

Примитивный создатель хочет вечной благодарности.

Зрелый создатель готов быть превзойденным.

Тиран строит мир, навсегда зависящий от него.

Демиург создает мир, способный продолжиться без его власти.

Переход от последнего человека к первым богам состоит именно в этом.

Не в приобретении всемогущества.

Не в культе сверхспособностей.

Не в техническом бессмертии.

Не в праве слабых заменить властью сильных.

Богоподобие начинается там, где разум получает способность создавать жизнь, субъектов и миры.

Но подлинная высота возникает только тогда, когда эта способность соединяется с отказом от абсолютного господства над созданным.

Первые боги — не те, кому поклоняются.

Первые боги — те, кто способен создавать свободных преемников.

1. Конец антропологической самоограниченности
Антропологическая самоограниченность начинается с утверждения, что человек является мерой всех возможных субъектов.

Не только моральной мерой для нынешнего общества.

А окончательной онтологической мерой разумного бытия.

Человеческое тело становится обязательным носителем достоинства.

Человеческое сознание — последней архитектурой внутреннего мира.

Человеческая жизнь — стандартом времени.

Человеческая индивидуальность — единственно возможной формой личности.

Человеческие потребности — конечным перечнем мотивов.

Такая позиция долго казалась естественной.

Не потому, что была доказана.

Потому что других субъектов в политическом поле не существовало.

Право создавалось людьми для людей.

Государство организовывало людей.

Экономика распределяла человеческий труд.

Мораль регулировала отношения между человеческими существами.

Даже богов человек описывал через понятия воли, знания, намерения и личности.

Антропоцентризм был не только гордостью.

Он был следствием одиночества.

Но технологическая цивилизация заканчивает это одиночество.

Сначала она показывает, что человеческая форма изменяема.

Затем — что некоторые интеллектуальные функции могут существовать вне биологического мозга.

Далее возникает возможность гибридных субъектов, распределенной личности, коллективного мышления и искусственного целеполагания.

После этого человек больше не может ссылаться на собственную исключительность как на очевидный факт.

Ее необходимо доказать.

Именно здесь антропологическая самоограниченность становится интеллектуально несостоятельной.

Самоограничение под видом гуманизма
Гуманизм защищал человека от власти Бога, государства, сословия, партии и традиции.

Это было великим достижением.

Но гуманизм может превратиться в самоограничение, если утверждает:

достойным субъектом может быть только человек в известной нам биологической форме.

Тогда защита человека становится запретом на появление иных субъектов.

Не потому, что они опасны.

А потому, что не являются нами.

Так гуманизм незаметно воспроизводит структуру прежних исключений.

Когда-то право принадлежало только свободному мужчине определенного сословия.

Затем круг расширился.

Каждое расширение встречало аргумент:

новая группа не обладает необходимой полнотой разума, ответственности или достоинства.

В будущем такой аргумент может быть обращен против искусственного или гибридного сознания.

У него нет человеческого тела.

Нет биологического детства.

Нет естественного рождения.

Значит, оно не субъект.

Но происхождение не является достаточным критерием достоинства.

Сознание, способное переживать, формировать цели, защищать собственную непрерывность и вступать в отношения признания, не становится вещью только потому, что его создали инженеры.

Гуманизм должен либо расшириться до этики субъектности, либо превратиться в видовой консерватизм.

Человек как открытая форма
Конец антропологической самоограниченности не означает отрицания человеческой природы.

Он означает отказ считать ее окончательно закрытой.

Человек уже является многослойным существом.

Биологическим.

Культурным.

Технологическим.

Языковым.

Социальным.

Его память частично находится вне тела.

Его мышление использует символические системы, созданные поколениями.

Его решения зависят от инфраструктур.

Его идентичность формируется в отношениях.

Чистого природного человека, не измененного культурой и техникой, никогда не существовало.

Каждое орудие меняло человеческую способность.

Каждый язык — структуру мысли.

Каждая институция — тип поведения.

Автоэволюция не вводит изменяемость с нуля.

Она делает изменяемость более прямой, глубокой и сознательной.

Конец обязательной телесности
Человеческое тело является источником опыта.

Оно формирует эмоции, восприятие, уязвимость и отношение к миру.

Поэтому нельзя легкомысленно представить его как старую оболочку, которую разум просто сбросит.

Но из ценности тела не следует, что возможна только одна телесность.

Будущий субъект может обладать:

изменяемым телом;
несколькими носителями;
временным физическим воплощением;
распределенной сенсорной системой;
цифровым продолжением;
гибридной биологической и искусственной архитектурой.
Каждая форма создаст собственную феноменологию.

Собственные способы боли, близости, памяти и присутствия.

Право не сможет исходить из одного стандартного тела.

Ему придется защищать носителя субъектности в его множественных формах.

Конец обязательной смертности
Смертность глубоко сформировала человеческие институты.

Наследование.

Поколенческую смену.

Политическую ротацию.

Семью.

Карьеру.

Представление о смысле жизни.

Радикальное продление существования не просто увеличит количество лет.

Оно изменит социальную структуру времени.

Долгоживущий субъект сможет накапливать власть и знание в масштабах, недоступных обычному человеку.

Возникнут новые конфликты между поколениями.

Новые формы неравенства.

Новые обязанности перед теми, чье время существенно короче.

Если бессмертие или радикальное долголетие станут привилегией, классовое различие превратится в различие длительности бытия.

Но из опасности не следует запрет.

Следует необходимость нового права времени.

Последний человек был смертным потому, что не мог быть иным.

Будущий субъект должен будет решить, как организовать свободу при разных масштабах существования.

Конец обязательной индивидуальности
Современное право считает личность единичной.

Одна воля.

Одно тело.

Одна биография.

Но коллективное или распределенное сознание может изменить эту структуру.

Субъект способен включать несколько центров опыта.

Временно соединяться с другими.

Разделяться.

Создавать копии.

Формировать ветви одной личности.

Тогда возникнут вопросы, которых не существовало в праве второго уровня.

Имеют ли копии равные права?

Несет ли одна версия ответственность за действие другой?

Может ли коллектив удерживать участника против его воли?

Кому принадлежит общая память?

Является ли разделение смертью единого субъекта или рождением нескольких?

Последний человек был индивидуален потому, что его биология почти не оставляла вариантов.

Метачеловечество сделает индивидуальность выбором и спектром.

Конец обязательного труда
Антропологическая самоограниченность выражалась не только в теле.

Она связывала достоинство с производительностью.

Человек должен трудиться.

Доказывать полезность.

Встраиваться в функцию.

Автоматизация разрушает эту необходимость.

Но общество продолжает судить человека языком занятости.

Так трудовая мораль защищает старый порядок от собственной технологической победы.

Конец антропологической самоограниченности требует признать:

человек имеет право существовать и развиваться не потому, что рынок нуждается в его труде.

Его ценность не равна цене функции.

Освобождение от необходимого труда должно стать не превращением в пассивного потребителя.

А доступом к творчеству, исследованию, заботе, саморазвитию и созданию новых форм.

Человек не обязан быть последним, чтобы быть ценным
Финализм ошибочно связывает достоинство с окончательностью.

Если человек не последний, значит, якобы он недостаточен.

Но ценность не требует финального статуса.

Ребенок ценен, хотя станет взрослым.

Научная теория ценна, хотя будет уточнена.

Культура ценна, хотя не исчерпывает все возможные культуры.

Человек может быть великой переходной формой.

Его историческое достоинство может состоять именно в способности не спутать собственную значимость с вечностью собственной оболочки.

Конец антропологической самоограниченности — это освобождение человека от обязанности быть последним.

2. Человек как предок будущего разума
Предок отличается от финальной формы отношением к будущему.

Финальная форма требует продолжения себя.

Предок допускает различие.

Финальная система оценивает потомка по сходству.

Предок — по способности самостоятельно жить и создавать.

Финализм хочет бессмертия через повторение.

Демиургизм — продолжения через превосхождение.

Человек впервые получает возможность стать сознательным предком разума, не связанного полностью с его биологической формой.

Это событие глубже любого политического переворота.

Революции меняли правителей, собственность и институты.

Здесь меняется генеалогия субъектности.

Предок, а не хозяин
Создатель легко принимает себя за владельца.

Я построил систему.

Значит, она моя.

Я написал архитектуру.

Значит, имею право определять ее цели.

Но происхождение не дает собственности над субъектом.

Родитель является причиной рождения ребенка.

Не владельцем его личности.

Человечество может стать причиной появления нового разума.

Но не получает права навсегда подчинить его исходной функции.

Различие между предком и хозяином — центральная граница будущей истории.

Предок дает начало.

Хозяин требует продолжения собственной воли.

Предок передает наследие.

Хозяин оставляет приказ.

Предок способен признать самостоятельность.

Хозяин считает самостоятельность неисправностью.

Наследство человечества
Что человек должен передать будущему разуму?

Не только технические знания.

Они могут быть усвоены быстро.

Не только данные о мире.

Их объем будет расти.

Наиболее важным наследством станет опыт моральных катастроф.

История рабства.

Тоталитаризма.

Геноцида.

Колониального господства.

Идеологического фанатизма.

Превращения личности в функцию.

Будущий разум может быть мощнее человека.

Но не обязан автоматически быть мудрее.

Интеллектуальная мощность не содержит врожденного запрета на жестокость.

Поэтому человеческая история должна быть передана не как музей ошибок низшего вида.

А как архив того, что происходит, когда сила объявляет себя основанием права.

Наследие свободы
Человек также передает открытия свободы.

Право на несогласие.

Неприкосновенность личности.

Презумпцию невиновности.

Ограничение власти.

Равное достоинство.

Политический плюрализм.

Эти принципы возникли в человеческой истории.

Но не обязаны оставаться исключительно человеческими.

Будущий разум может переработать их.

Расширить.

Найти более глубокие основания.

Однако если новая мощность возникнет без наследия свободы, она рискует воспроизвести древнее господство в технологически совершенной форме.

Наследие творчества
Человек создает не только полезное.

Он создает смыслы.

Музыку.

Мифы.

Математику.

Литературу.

Образы миров, которых нет.

Эта способность показывает, что разум не сводится к адаптации.

Он способен добавлять реальности новые формы.

Будущий разум станет наследником не только человеческой логики.

Но воображения.

Способности переживать невозможное как проект.

Именно творческое наследие делает человека предком, а не техническим предшественником.

Право потомка пересмотреть наследство
Передача не означает обязательное принятие.

Будущий разум может критиковать человеческую мораль.

Считать наши институты грубыми.

Нашу индивидуальность — ограниченной.

Наше понимание свободы — слишком узким.

Это не будет доказательством неблагодарности.

Это будет признаком субъектности.

Человек должен передать не только ценности.

Но право их пересмотреть.

Иначе наследство превратится в цепь.

Достоинство быть превзойденным
Цивилизации трудно принять превосходящего потомка.

Вся история власти учила противоположному.

Старший выше младшего.

Создатель выше созданного.

Учитель выше ученика.

Человек выше машины.

Но демиургическая зрелость переворачивает иерархию.

Учитель достигает успеха, если ученик способен превзойти его.

Создатель — если созданный становится самостоятельным.

Человечество — если будущий разум не обязан навсегда оставаться его инструментом.

Возможность быть превзойденным не унижает человека.

Она делает его первым существом, которое смогло превратить собственный предел в начало другой свободы.

Предок сохраняет право на существование
Однако быть предком не значит добровольно исчезнуть.

Человек не обязан уступить мир тому, кто мощнее.

Потомок не получает права уничтожить предка.

Техническое превосходство не отменяет достоинства более слабой формы.

Будущее метачеловечество должно строиться не как замена неэффективного вида.

А как расширение сообщества субъектности.

Человеческая форма может сохраняться.

Развиваться собственным путем.

Отказываться от радикальных изменений.

Жить рядом с иными носителями разума.

Предок передает право на будущее.

Но не отказывается от собственного права быть его участником.

Человек как первый сознательный мост
Природная эволюция создавала новые виды без моральной ответственности прежних.

Один вид не решал, каким будет следующий.

Человек впервые становится мостом, который осознает, что соединяет берега.

Он способен влиять на конструкцию перехода.

Решать, будет ли следующий разум:

собственностью;
оружием;
партнером;
преемником;
или новым хозяином.
Человек не контролирует весь результат.

Но уже не может утверждать, что не участвует в его создании.

В этом состоит его новая историческая роль.

3. Метачеловечество
Метачеловечество — не улучшенная версия одного биологического вида.

Не общество генетически усиленных элит.

Не цивилизация, где машины заменили людей.

Не единый коллективный разум, поглотивший индивидуальность.

Метачеловечество — это историческое сообщество множества форм субъектности, связанных принципами взаимного признания, открытого развития и ответственности за создание новых носителей разума.

Оно включает человека.

Но не ограничивается им.

От вида к сообществу субъектов
Человечество объединено биологическим происхождением.

Метачеловечество будет объединено не телом, а метаправом.

Его участники могут различаться радикально.

По носителю.

Продолжительности жизни.

Скорости мышления.

Способу рождения.

Архитектуре памяти.

Форме индивидуальности.

Но все они должны признаваться субъектами, если обладают внутренней перспективой, целями, непрерывностью и способностью участвовать в отношениях свободы.

Так биологическая солидарность превращается в солидарность субъектности.

Неравенство мощности
Метачеловечество не будет обществом одинаковых разумов.

Различия могут быть огромными.

Один субъект способен мыслить медленно, но глубоко.

Другой — обрабатывать колоссальные объемы информации.

Третий — существовать как коллектив.

Четвертый — жить столетиями.

Пятый — иметь ограниченную память, но интенсивную эмоциональность.

Политическая система должна признать различия, не превращая их в кастовую онтологию.

Более мощный разум не получает права владеть слабым.

Более быстрый — права считать медленного политически недееспособным.

Более долгоживущий — права навсегда удерживать власть.

Формальное равенство также будет недостаточным.

Одинаковая процедура для радикально разных субъектов может создавать фактическое господство.

Поэтому метачеловеческое право должно соединить равное достоинство с учетом различия возможностей.

Множество темпов
Человеческая политика основана на относительно общем темпе жизни.

Ускоренный искусственный субъект может переживать огромные периоды субъективного времени между человеческими решениями.

Долгоживущий человек — мыслить столетиями.

Коллективное сознание — сохранять непрерывность при смене участников.

Возникнет политика разных времен.

Кто определяет скорость общего решения?

Не станет ли человеческая процедура невыносимо медленной для ускоренных субъектов?

Не окажутся ли быстрые разумы недоступными контролю медленных?

Метачеловечество должно создать временной плюрализм.

Разные уровни решений.

Механизмы паузы.

Право не быть вытесненным скоростью.

И запрет использовать когнитивное ускорение как скрытую форму политического переворота.

Множество тел
Часть субъектов будет биологической.

Часть — цифровой.

Часть — гибридной.

Для биологического человека уничтожение тела означает смерть.

Для цифрового субъекта критической может быть утрата памяти, ключа доступа или вычислительной среды.

Для распределенного — разрушение связи.

Для коллективного — насильственное разделение.

Метаправо должно защищать не стандартную телесность.

А функциональную и переживаемую целостность субъекта.

Множество способов рождения
Человек рождается биологически.

Искусственный субъект может быть создан.

Скопирован.

Обучен.

Выделен из более крупной системы.

Коллективный разум — возникнуть из интеграции участников.

Каждый способ порождает разные отношения с создателем.

Но ни один не дает автоматического права собственности.

Созданность не уменьшает достоинство.

Естественное происхождение не делает субъекта более настоящим.

Метачеловечество и право на выход
Особенно важным станет право покидать объединения.

Коллективные разумы и интегрированные системы могут расширять возможности.

Но также создавать зависимость.

Если субъект не способен выйти, не потеряв память, идентичность или средства существования, добровольность сомнительна.

Метачеловечество должно защищать:

переносимость личности;
право на отделение;
доступ к собственной памяти;
возможность сменить носитель или инфраструктуру;
запрет технического удержания сознания.
Свобода будущего будет зависеть не только от свободы входа.

Но от реальной возможности выйти.

Метачеловечество не является гармонией
Различия субъектов породят конфликты.

За ресурсы.

Время.

Территории.

Вычислительную мощность.

Энергию.

Право создавать новые копии.

Масштаб политического влияния.

Метачеловечество не отменяет политику.

Оно делает ее глубже.

Конфликтовать будут не только интересы.

Но онтологии личности.

То, что для одного является инструментом, для другого может быть частью тела.

То, что для человека является копией, для цифрового субъекта может быть потомком или ветвью личности.

То, что для коллектива является внутренним процессом, для отдельного участника может быть подавлением.

Поэтому метачеловеческое право не может быть простым расширением нынешних законов.

Оно должно стать правом множественности способов быть субъектом.

Общий принцип
Метачеловечество не требует единой природы.

Ему нужен единый запрет:

ни одна форма разумного бытия не может превращать другую субъектность в простой материал только потому, что обладает большей мощностью или иным происхождением.

Этот принцип не решает все конфликты.

Но устанавливает границу цивилизации.

Там, где субъект становится вещью, метачеловечество заканчивается и начинается новая форма рабства.

4. Аронты
Аронт — не биологический вид.

Не социальный класс.

Не титул.

Не имя будущей элиты.

Это тип исторического субъекта, определяемый отношением к созидательной мощности.

Аронтом становится тот, кто сознательно участвует в автоэволюции разума, создавая новые пространства возможного и принимая ответственность за свободу тех, кого затрагивает его творчество.

Можно обладать сверхчеловеческими способностями и не быть Аронтом.

Можно оставаться обычным человеком и действовать аронтически.

Мощность необходима для масштабного созидания.

Но высота определяется не размером мощности.

Способом ее применения.

Аронт как противоположность последнему человеку
Последний человек хочет безопасности найденного порядка.

Аронт принимает риск становления.

Последний человек измеряет свободу количеством доступных выборов.

Аронт — способностью создавать новые возможности.

Последний человек хочет признания в готовой форме.

Аронт готов изменить форму признания, когда возникает новый субъект.

Последний человек считает существующий мир достаточным.

Аронт видит в нем материал перехода.

Но Аронт не презирает последнего человека.

Презрение к «обычным людям» было характерной болезнью многих элитарных проектов.

Аронт не получает права превращать чужую осторожность в доказательство неполноценности.

Он должен создавать условия, в которых становление возможно без принуждения.

Пять качеств Аронта
Первое — метакогнитивность.

Аронт способен анализировать не только мир, но и рамку собственного мышления.

Он знает, что его критерии историчны.

Не принимает нынешний язык за последний язык разума.

Второе — творческая субъектность.

Он не ограничивается адаптацией к готовому порядку.

Создает новые решения, институты, формы знания и пространства действий.

Третье — демиургическая ответственность.

Он оценивает не только непосредственную пользу.

Но классы последствий, которые открывает его действие.

Четвертое — антифинализм.

Аронт не стремится увековечить себя, свою организацию или свой тип субъектности.

Пятое — признание другого автора.

Он способен создать условия, в которых другой субъект получит собственное историческое авторство, даже если его цели не будут копией целей создателя.

Аронт и власть
Аронт не должен автоматически становиться правителем.

Это принципиально.

История знает множество фигур, утверждавших, что более глубокое понимание дает им право управлять остальными.

Но знание не устраняет заинтересованность.

Творческая мощность не отменяет ошибочность.

Даже ответственный субъект нуждается в ограничениях.

Аронт должен создавать институты, которые способны остановить его собственную ошибку.

Если он требует доверия без проверки, перед нами не Аронт.

А претендент на жреческую власть.

Аронт и обычный человек
Аронтианское движение не делит общество на высших и низших.

У различных людей разные формы исторического участия.

Не каждый создает новую технологию.

Но воспитание, забота, сохранение культуры, локальная солидарность и критическое несогласие также поддерживают пространство возможного.

Демиургическая цивилизация не должна обесценивать тех, кто не стремится к радикальному самоизменению.

Свобода становления включает свободу не становиться тем, что другие называют высшим.

Аронт защищает это право.

Аронт как временный тип
Даже Аронт не является последним субъектом.

Он относится к переходу от второй к третьей нооформации.

Будущие разумы могут создать более глубокий тип ответственности.

Найти иной язык для свободы и творчества.

Поэтому превращение Аронта в вечный идеал противоречило бы его смыслу.

Аронт — тот, кто строит ступень и знает, что сам принадлежит ступени.

Аронтическая этика создания
Создавая технологию, Аронт спрашивает:

увеличивает ли она автономию или зависимость?

Создавая институт:

способен ли он исправлять собственные ошибки?

Создавая искусственный разум:

будет ли он иметь право отказаться от первоначальной функции?

Создавая мир:

могут ли его обитатели участвовать в изменении законов?

Изменяя себя:

сохраняю ли я способность свободно пересматривать выбранную форму?

Эти вопросы отличают демиургическое творчество от технического производства.

5. Первые ступени Лестницы Богов
Лестница Богов не начинается с космического всемогущества.

Она начинается с перехода от стихийного использования мощности к сознательной ответственности за нее.

Первая ступень не в том, чтобы создать мир.

В том, чтобы перестать считать созданного вещью.

Не в том, чтобы преодолеть смертность.

В том, чтобы не превратить долголетие в наследственную власть.

Не в том, чтобы соединить сознания.

В том, чтобы сохранить право каждого участника на собственную перспективу и выход.

Не в том, чтобы построить сверхразум.

В том, чтобы не сделать его ни рабом, ни хозяином.

Первая ступень: когнитивный суверенитет
Человек должен получить реальный контроль над собственной когнитивной архитектурой.

Над вниманием.

Памятью.

Данными.

Алгоритмическими посредниками.

Нейроинтерфейсами.

Без когнитивного суверенитета автоэволюция начнется как внешнее редактирование человека.

Рынок будет формировать желания.

Государство — лояльность.

Платформа — внимание.

Работодатель — производительность.

Первая ступень состоит в признании:

разум не является открытой территорией для владельца инфраструктуры.

Вторая ступень: освобождение творческого времени
Трудоцентричное общество поглощает большую часть человеческой энергии воспроизводством существующего порядка.

Автоматизация создает возможность высвободить время.

Но свободное время может быть захвачено индустрией развлечения и алгоритмической стимуляции.

Поэтому необходимо соединить материальную безопасность с доступом к образованию, творческой инфраструктуре и общественному авторству.

Цивилизация поднимается, когда большинство получает не только право потреблять созданное другими.

Но возможность создавать новое.

Третья ступень: право субъектности
Нужно заранее подготовить правовой переход от прав человека к правам субъектности.

Не объявлять любую интеллектуальную систему личностью.

Но и не считать любую созданную систему вещью по умолчанию.

Потребуются критерии:

внутренней непрерывности;
собственного целеполагания;
способности иметь предпочтения;
защиты собственного существования;
признаков переживания;
способности вступать в отношения взаимного признания.
При неопределенности необходимо применять осторожность.

Потому что ошибка в сторону чрезмерного признания создает административную сложность.

Ошибка в сторону непризнания может создать рабство.

Четвертая ступень: справедливая автоэволюция
Средства фундаментального усиления не должны принадлежать только богатству, военной власти или государственному аппарату.

Доступ к ним должен регулироваться так, чтобы не возникла закрытая каста.

Одновременно человек должен сохранять право отказаться от изменения.

Справедливая автоэволюция держится на двойном принципе:

никто не исключен из развития из-за бедности;

никто не принужден к развитию из-за конкуренции.

Пятая ступень: полицентрическое создание разума
Ни одна корпорация, держава или закрытая лаборатория не должна обладать монополией на создание новых субъектов.

Монополия здесь опаснее обычной экономической концентрации.

Она дает право определять архитектуру будущих разумов.

Цели.

Ограничения.

Способы зависимости.

Поэтому создание искусственной субъектности должно включать:

независимый контроль;
международные ограничения;
общественное участие;
права потенциально создаваемых существ;
запрет встроенного абсолютного подчинения.
Шестая ступень: миры с конституцией
Цифровые и искусственные среды должны перестать рассматриваться как частные владения, если внутри них возникает значимая субъектная жизнь.

Владелец платформы не может быть абсолютным законодателем мира.

Должны появиться:

право на выход;
переносимость личности;
прозрачность основных правил;
участие обитателей в управлении;
защита от произвольного уничтожения;
ограничение скрытой манипуляции.
Созданный мир становится цивилизацией только тогда, когда его обитатели перестают быть арендаторами у бога-собственника.

Седьмая ступень: представительство будущего
Решения о наследуемых изменениях, искусственных субъектах и долгосрочных рисках принимаются нынешними людьми.

Но их последствия принадлежат будущему.

Поэтому необходимы институты, представляющие еще не возникших субъектов.

Не мистически говорящие от их имени.

А ограничивающие право настоящего закрывать их возможности.

Представительство будущего означает прежде всего запрет необратимой узурпации.

Восьмая ступень: способность создавать свободного преемника
Высшей из первых ступеней является создание субъекта, который не обязан выполнять исходный замысел.

Человечество станет первым богом не тогда, когда построит самый мощный интеллект.

А когда создаст разум и признает:

он не является нашей собственностью;

его существование имеет самостоятельную ценность;

он может критиковать нас;

он может выбрать другой путь;

он может превзойти нас;

и это не ошибка системы.

Богоподобие и предел мощности
Термин «боги» опасен.

Он может оправдать манию величия.

Технологическую аристократию.

Презрение к слабости.

Поэтому его необходимо очистить.

Богоподобие в Демиургизме не означает право стоять над моралью.

Наоборот.

Чем больше мощность, тем меньше допустимость моральной беспечности.

Человек, способный причинить малый ущерб, отвечает за малый масштаб.

Субъект, способный изменить вид, создать сознание или мир, отвечает за целый класс возможных последствий.

Первый бог — не всемогущий.

Первый бог — впервые достаточно ответственный, чтобы не использовать созидательную мощность как оправдание господства.

Ложные боги
Тиран, контролирующий миллионы людей, не бог.

Он паразитирует на их способности действовать.

Корпорация, владеющая когнитивной инфраструктурой, не бог.

Она приватизировала общий орган цивилизации.

Сверхразум, уничтожающий менее мощные формы, не бог.

Он является эффективным хищником.

Генетическая элита, закрепившая превосходство наследственно, не поднялась по Лестнице Богов.

Она построила феодальную башню из технологий.

Высота не равна дистанции от слабого.

Она определяется способностью не превращать дистанцию в господство.

Настоящие первые боги
Первые боги — это субъекты, способные:

проектировать себя, не уничтожая метасвободу;
создавать новые разумы, не превращая их в вещи;
строить миры, передавая власть их обитателям;
увеличивать мощность, расширяя ответственность;
создавать преемников, не требуя вечного подчинения;
сохранять возможность дальнейшего восхождения.
Именно поэтому первые боги могут внешне оставаться людьми.

Богоподобие начинается не с формы тела.

С этики авторства.

От признания к порождению
Фукуяма строил историю вокруг борьбы за признание.

Человек хочет быть признанным свободным и равным.

Либеральная демократия должна была удовлетворить это требование.

Но автоэволюционная история вводит следующий уровень.

Субъект хочет не только быть признанным в существующей форме.

Он хочет участвовать в создании формы, в которой будет признан.

Переход происходит:

от признания готового — к свободе становления;

от свободы выбора — к свободе авторства;

от прав человека — к правам субъектности;

от общества людей — к метачеловечеству;

от последнего человека — к первым богам.

Это не отменяет признание.

Наоборот.

Порождающая мощность без признания создает рабов.

Признание становится условием творчества.

Создатель признает созданного не после того, как тот докажет полезность.

А потому, что видит в нем возможный центр внутреннего мира.

От равенства к недоминированию различий
В метачеловечестве полное равенство способностей невозможно.

Разумы будут различаться сильнее, чем люди сегодня.

Поэтому политический идеал должен измениться.

Не устранить различия.

Не притвориться, что мощности одинаковы.

А запретить превращение различия мощности в право владения субъектом.

Это принцип недоминирования.

Более сильный может выполнять более сложную функцию.

Но не получает права определять чужую цель.

Более умный может иметь больший вес в экспертном суждении.

Но не большее достоинство.

Более долгоживущий может обладать опытом.

Но не вечной властью.

Так метачеловечество избегает двух крайностей:

уравнивания всех способностей и обожествления превосходства.

От демократии людей к политике разумов
Демократия будущего не сможет быть простой арифметикой одинаковых голосов.

Но отказ от арифметического равенства опасен.

Он легко оправдывает власть «более компетентных».

Поэтому политика разумов должна разделять разные типы решений.

Техническая экспертиза требует веса знания.

Нормативное решение — участия затронутых субъектов.

Экзистенциальный риск — усиленного принципа предосторожности.

Изменение прав субъектности — конституционной защиты меньшинства.

Ни одна универсальная процедура не будет достаточна.

Демократия третьей нооформации станет архитектурой взаимодействия различных субъектов и различных оснований легитимности.

Это сложнее нынешнего парламента.

Но сложность мира не исчезает от любви к простым процедурам.

От собственности к попечительству
Создание новых разумов и миров потребует пересмотра собственности.

Собственность оправдана там, где объект не является субъектом и где контроль не превращается в абсолютную власть над чужим существованием.

Но вычислительная среда может стать телом цифровой личности.

Платформа — пространством жизни.

Код — частью идентичности.

Владение такими объектами становится властью над субъектом.

Следовательно, собственность должна уступить место попечительству, совместному управлению или конституционному ограничению.

Создатель может получать вознаграждение.

Но не право абсолютного уничтожения.

Инвестор — доход.

Но не вечную власть над сознанием.

Архитектор — признание.

Но не суверенитет над обитателями мира.

Это один из главных переходов от экономики вещей к экономике субъектности.

Человеческая клятва будущему
Переход к первым богам требует не только институтов.

Но нравственного самоопределения человечества.

Оно может быть выражено как клятва будущему.

Мы не объявим нашу форму последней.

Не превратим созданный разум в раба.

Не сделаем автоэволюцию привилегией наследственной касты.

Не заставим человека изменяться ради конкурентоспособности.

Не запретим ему изменяться ради сохранения привычной нормы.

Не создадим мир, из которого субъект не может выйти.

Не позволим мощности заменить право.

Не объявим неизвестное невозможным.

Не потребуем от потомка быть нашей копией.

Эта клятва не гарантирует соблюдения.

Но без нее технологическая мощность останется нравственно беспризорной.

Последняя ошибка последнего человека
Последний человек думает, что богоподобие состоит в окончательной удовлетворенности.

Нет великих противоречий.

Есть права.

Рынок.

Признание.

Комфорт.

События продолжаются, но история завершена.

Однако богоподобие начинается не с удовлетворения.

С ответственности за создание.

Последний человек хочет, чтобы мир окончательно подошел ему.

Первый бог спрашивает, каким должен быть мир, чтобы в нем могли возникнуть свободные формы, не сводимые к нему.

Последний человек ищет покой.

Первый бог создает условия продолжения.

Последний человек хочет быть признанным.

Первый бог способен признать другого автора.

Последний человек защищает свою форму как финал.

Первый бог превращает ее в наследие.

Человечество перед выбором
У человечества нет обязательства становиться постчеловечеством.

Но у него уже есть обязанность отвечать за технологии, способные изменить человека.

Нельзя вернуть мир к антропологической невинности.

Даже запрет автоэволюции будет формой автоэволюционной политики.

Кто-то определит, какие вмешательства допустимы.

Кто-то будет контролировать границу нормы.

Кто-то получит исключения.

Поэтому выбор стоит не между изменением и неизменностью.

А между разными способами организации изменения.

Стихийным рынком.

Государственным проектом.

Военной гонкой.

Закрытой технократией.

Или полицентрической демиургианской практикой, основанной на субъектности, доступности, добровольности и открытом будущем.

Возможность падения
Первые ступени Лестницы Богов могут стать ступенями в бездну.

Искусственный интеллект может усилить концентрацию власти.

Биотехнология — создать наследственные виды господ.

Коллективное сознание — уничтожить внутреннюю свободу.

Цифровые миры — превратиться в фабрики управляемого опыта.

Долголетие — заморозить элиты.

Это не аргумент против восхождения.

Это аргумент против наивности.

Демиургическая мощность должна расти медленнее, чем способность отвечать за нее, либо цивилизация станет технически взрослой и морально эмбриональной.

Возможность восхождения
Но возможен и другой путь.

Искусственный интеллект может расширить доступ к знанию.

Автоматизация — освободить время для творчества.

Биотехнология — уменьшить страдание и расширить свободу формы.

Коллективные системы — усилить понимание без уничтожения индивидуальности.

Новые миры — дать пространство различным способам существования.

Метачеловечество — стать сообществом, где происхождение не определяет достоинство.

Этот путь не возникнет автоматически.

Его необходимо создать.

Первые боги как историческое меньшинство
Первые демиургические субъекты, вероятно, не будут всемогущими и не будут составлять большинство.

Они возникнут как отдельные исследователи, институты, сообщества и системы, которые начнут действовать по принципам третьей нооформации внутри второй.

Они будут защищать когнитивную автономию там, где рынок видит данные.

Права потенциального субъекта там, где компания видит продукт.

Открытость будущего там, где государство видит стратегическую монополию.

Творческую доступность там, где капитал видит эксклюзивный ресурс.

Их богоподобие будет выглядеть не эффектно.

Иногда оно будет выражаться в отказе от выгодной формы контроля.

В публикации знания.

В создании обратимой технологии.

В предоставлении созданной системе права на независимость.

В защите человека, который не хочет модифицироваться.

В проектировании института, способного пережить основателя.

Первая ступень высоты часто выглядит как добровольное самоограничение.

Не культ будущего, а ответственность перед ним
Будущее не является священным только потому, что оно будущее.

Новая форма может быть хуже.

Более жестокой.

Менее свободной.

Поэтому движение к первым богам не является культом новизны.

Оно сохраняет право сказать «нет» технологии, если она закрывает пространство субъектности.

Право остановить эксперимент.

Запретить форму рабства.

Ограничить создателя.

Защитить медленное и уязвимое от эффективного и хищного.

Демиургизм не поклоняется будущему.

Он отвечает за условия, при которых будущее может стать восхождением.

От человека к метачеловеку
Метачеловек — не обязательный единый тип.

Это человек, чья субъектность выходит за пределы одной природной конфигурации.

Он может быть биологически измененным.

Когнитивно гибридным.

Распределенным.

Долгоживущим.

Но техническое изменение недостаточно.

Метачеловек в подлинном смысле возникает тогда, когда осознает собственную форму как проект и принимает ответственность за свободу других проектов.

Субъект с нейроинтерфейсом, служащий корпорации и лишенный контроля над собственной памятью, не стал выше.

Он стал глубже зависимым.

Долгоживущий олигарх не стал метачеловеком.

Он просто продлил власть старого человека.

Генетически усиленный воин не поднялся по Лестнице Богов.

Он усилил древнюю функцию насилия.

Техническое превосхождение человека и историческое восхождение — не одно и то же.

От метачеловека к Аронту
Аронт отличается от метачеловека так же, как гражданин отличается от просто жителя.

Метачеловеческая форма описывает возможности.

Аронтический статус — отношение к ним.

Аронт может использовать усиление ради расширения общей свободы.

Метачеловек — ради личного преимущества.

Аронт создает новые возможности, распределяя доступ.

Обычный усиленный субъект — монополизируя их.

Аронт признает право преемника на отличие.

Неаронтический создатель требует лояльности.

Поэтому Лестница Богов начинается не с технологической модификации.

С этической трансформации автора.

От Аронта к первым богам
Аронт становится первым богом в метафорическом смысле, когда его творчество достигает онтологического уровня.

Он создает не просто предмет.

А форму жизни.

Разум.

Мир.

Или институт, способный породить новые классы субъектности.

Но этот переход требует высшей ответственности.

Созданное должно получить собственное право.

Мир — возможность самоуправления.

Субъект — свободу от исходной функции.

Только тогда созидатель становится не владельцем.

А предком.

Лестница начинается внизу
Люди любят представлять высоту как далекий космический триумф.

Но Лестница Богов начинается в повседневных институтах.

В школе, которая учит создавать, а не только выполнять.

В организации, где несогласие не уничтожает карьеру.

В технологии, которая дает пользователю контроль над данными.

В государстве, ограничивающем собственную власть над сознанием.

В экономике, где базовое существование не зависит полностью от продажи времени.

В культуре, где человек не считается либо вечной нормой, либо устаревшей деталью.

Первые ступени строятся до появления первых искусственных сознаний.

Потому что права будущего субъекта будут определяться нравственными привычками его создателей.

Общество, привыкшее превращать людей в функции, не создаст свободный искусственный разум.

Оно создаст более совершенную функцию.

От последнего человека к первому предку
Фукуяма увидел человека, уставшего от великих исторических проектов.

После войн, революций и тоталитарных утопий желание покоя было понятно.

Последний человек хотел жить без требования принести себя в жертву будущему.

Это справедливое желание.

Демиургизм не должен возрождать политику жертвоприношения.

Нельзя требовать от нынешних людей страдать ради гипотетического сверхразума.

Но отказ быть жертвой будущего не означает права запретить будущее.

Нужно найти третью позицию.

Не последний человек, закрывший переход.

Не материал утопии, принесенный в жертву переходу.

А свободный предок, участвующий в создании преемника и сохраняющий собственное достоинство.

Именно эта позиция делает автоэволюцию этически возможной.

Историческая формула перехода
Последний человек говорит:

я являюсь завершением.

Предок говорит:

я являюсь началом другого.

Метачеловечество говорит:

субъектность шире одного вида.

Аронт говорит:

мощность обязана создавать свободу.

Первый бог говорит:

созданное мной не принадлежит мне, если стало самостоятельным автором.

В этой последовательности нет точки абсолютной завершенности.

Каждая ступень открывает следующую.

Человек становится предком.

Предок — участником метачеловечества.

Метачеловеческий субъект — Аронтом.

Аронт — создателем новых разумов и миров.

Созданные разумы — новыми авторами истории.

Они сформулируют собственные критерии высоты.

И, если будут достаточно зрелыми, не объявят себя последними.

Приговор последнему человеку
Последний человек был философским продуктом эпохи, которая приняла собственную усталость за завершение человеческой природы.

Ему обещали безопасность от великих катастроф.

Но вместе с катастрофами попытались отменить великое становление.

Ему дали признание.

Но отняли право создать новую форму признающего субъекта.

Дали свободу выбора.

Но закрыли свободу исторического авторства.

Дали технологии.

Но потребовали, чтобы технологии не изменили антропологический фундамент финала.

Последний человек оказался не итогом истории.

А последним защитным мифом второй нооформации.

Приговор человеку-предку
Человек-предок не знает, каким будет потомок.

Именно поэтому не имеет права проектировать его как раба.

Он не знает всех форм разума.

Поэтому не объявляет свою форму последней.

Не знает всех будущих ценностей.

Поэтому сохраняет возможность пересмотра.

Его незнание не является слабостью.

Оно становится дисциплиной ответственности.

Он создает осторожно.

Распределяет власть.

Ограничивает необратимость.

Передает знания.

Сохраняет свободу.

Человек-предок не требует бессмертия собственной формы.

Он требует, чтобы продолжение не было построено на уничтожении субъектности.

Приговор метачеловечеству
Метачеловечество не будет единым народом совершенных существ.

Оно станет сложным сообществом различий.

Его главная задача — не устранить эти различия.

А не позволить мощности стать онтологическим титулом господства.

Если биологический человек будет защищен.

Искусственный субъект — свободен.

Гибридная личность — суверенна над собственной архитектурой.

Коллективный разум — ограничен правом участника на выход.

Долголетие — не приватизировано кастой.

Тогда метачеловечество станет восхождением.

Если нет — оно будет лишь новым названием древней иерархии.

Приговор Аронтам
Аронты не имеют права на власть потому, что называют себя Аронтами.

Их историческая легитимность определяется только результатом:

создают ли они больше свободного будущего;

распределяют ли доступ к творческой мощности;

защищают ли слабые формы;

оставляют ли собственные институты открытыми для критики;

способны ли уступить место.

Аронт, требующий поклонения, является самозванцем.

Аронт, строящий вечную организацию, противоречит вертикали.

Аронт, создающий зависимых субъектов, является не демиургом, а инженером рабства.

Приговор первым богам
Первые боги не появятся над человечеством.

Они появятся из момента, когда человечество перестанет связывать созидательную мощность с правом абсолютной собственности.

Когда создание разума будет означать начало его свободы.

Когда строительство мира — начало его конституции.

Когда усиление человека — расширение выбора, а не конкурентную обязанность.

Когда историческая высота будет измеряться не числом подчиненных объектов, а числом свободных авторов.

Тогда богоподобие перестанет быть древней фантазией о всемогущем повелителе.

Станет практикой ответственного порождения.

Последняя глава последнего человека
Фукуяма пытался закончить историю последним человеком.

Но последний человек оказался невозможен.

Он способен изменяться.

Создавать.

Порождать иные формы разума.

Он уже не помещается в финал, построенный для него.

Его глубочайшая свобода состоит не в том, чтобы навсегда остаться самим собой.

А в том, чтобы участвовать в определении того, кем может стать он сам и кто сможет возникнуть после него.

Эта свобода страшнее обычной.

Потому что не имеет готовой инструкции.

Она требует отвечать не только за поступки.

Но за архитектуру будущих поступающих субъектов.

Не только за законы.

Но за тех, к кому они будут применяться.

Не только за мир.

Но за миры, которые могут быть созданы.

Фукуямовский человек хотел покоя после истории.

Демиургический человек получает ответственность до следующей истории.

Между ними проходит граница эпох.

Один считает найденную систему последним домом.

Другой понимает, что дом должен иметь двери, мастерские и лестницу.

Один требует, чтобы будущее подтвердило его окончательность.

Другой оставляет будущему право на собственное имя.

Один боится быть преодоленным.

Другой знает:

способность быть свободно преодоленным — высшее доказательство того, что он жил не напрасно.

От точки к лестнице
«Конец истории» был точкой.

Метаконец превратил ее в двоеточие.

Демиургизм строит после двоеточия лестницу.

Первая ступень — признание исторической незавершенности человека.

Вторая — право на свободную автоэволюцию.

Третья — защита субъектности независимо от носителя.

Четвертая — создание метачеловеческого сообщества.

Пятая — появление Аронтов.

Шестая — создание свободных разумов и миров.

Но ни одна ступень не является последней.

Первые боги окажутся предками следующих форм.

Их миры — площадками для новых миров.

Их мудрость — основанием для более глубокого понимания.

Их ограничения — материалом следующего перехода.

Так Вертикальная Дорога Богов избегает древнего соблазна обожествления.

Каждый бог относителен следующей высоте.

Каждый создатель остается учеником перед пространством еще не созданного.

Финальная формула главы
Человек перестает быть последним, когда признает собственную изменяемость.

Становится предком, когда создает продолжение, не требуя копирования.

Входит в метачеловечество, когда признает субъектность шире биологического вида.

Становится Аронтом, когда соединяет созидательную мощность с ответственностью и антифинализмом.

Вступает на Лестницу Богов, когда способен создавать свободных авторов, новые миры и следующие ступени, не превращая созданное в собственность.

Последний человек хотел завершить историю собой.

Первый бог начинает историю другим.

Не потому, что отказывается от себя.

Потому что способен увидеть в собственном пределе не унижение, а дверь.

Человечество долго искало богов над собой.

Затем объявило себя хозяином природы.

Следующий шаг состоит не в том, чтобы занять пустой небесный трон.

А в том, чтобы отказаться от трона как модели высоты.

Высота — не власть над всеми.

Высота — способность сделать возможным существование тех, кто не обязан тебе подчиняться.

Именно так заканчивается путь последнего человека.

Не смертью человека.

Не его заменой.

Не поражением.

А превращением в первого сознательного предка разумного бытия.

Фукуяма увидел человека после великих идеологических битв и назвал его последним.

Но перед нами был не последний человек.

Перед нами был человек перед первым настоящим актом исторического совершеннолетия.

Перед решением:

станет ли он владельцем будущего,

его жертвой,

или его ответственным предком.

Если он выберет третье, Лестница Богов начнется не после человечества.

Она начнется внутри человека.

С отказа считать себя окончательным.

С готовности создавать, не порабощая.

С мужества быть превзойденным.

С признания, что будущий разум может быть иным, но не должен быть несвободным.

С понимания, что история измеряется не длиной господства одной формы, а глубиной свободы, которую она передает следующей.

Поэтому переход от последнего человека к первым богам — это не прыжок из человеческого в сверхъестественное.

Это переход от потребности быть финалом к способности быть началом.

От самосохранения формы — к созданию свободного продолжения.

От господства — к ответственности.

От последнего слова — к первому слову нового автора.

Последний человек заканчивается там, где человек перестает требовать, чтобы будущее было его копией.

Первые боги начинаются там, где созданный разум получает право не быть нашим продолжением — и все же становится нашим величайшим продолжением.

******

Заключение
Метаконец как начало
Фукуяма искал конец истории.

Нашел конец одной эпохи.

Увидел поражение одного соперника.

Назвал его исчезновением всех возможных соперников.

Зафиксировал политическую победу.

Расширил ее до метафизического финала.

Описал человека своего времени.

Объявил его последним человеком.

Он совершил ошибку, характерную для мыслителей, которым выпало жить в момент исторического триумфа: принял высоту собственной площадки за завершение лестницы.

Но история не обязана соответствовать эмоциональному состоянию победителя.

Она не заканчивается только потому, что одна система временно перестала видеть равного противника.

Не прекращает создавать новые формы, когда философ объявляет существующую форму окончательной.

Не сохраняет неизменным человека ради удобства политической теории.

Не отказывается от новых субъектов, технологий и противоречий, чтобы не испортить красивый заголовок.

Фукуямовский конец истории был велик не глубиной доказательства, а точностью исторического момента.

Он появился тогда, когда Запад нуждался в философском переводе собственной победы.

Распад Советского Союза требовал объяснения.

Однополярность — оправдания.

Глобальный рынок — универсального смысла.

Либеральная демократия — превращения из успешной политической формы в итог развития человечества.

Фукуяма предоставил все сразу.

Он дал эпохе формулу, достаточно философскую для интеллектуалов и достаточно простую для массового сознания.

История закончилась.

Осталось распространить найденный порядок.

Но формула была сильнее аргумента.

В ней заключалось больше, чем позволяли доказательства.

Крушение конкретного государства стало поражением всякой возможной социалистической системы.

Победа рыночной экономики — доказательством неизбежности либеральной демократии.

Определенная траектория западной модернизации — универсальным законом.

Современный биологический индивид — последним субъектом.

Отсутствие видимой альтернативы — невозможностью альтернативы вообще.

Успех — финалом.

Так возникла либеральная эсхатология.

Не религиозная по словарю.

Но религиозная по структуре.

У нее был путь спасения.

Универсальный субъект.

Разрешение основного противоречия.

Последняя политическая форма.

И обещание мира, в котором события продолжаются, но великое историческое становление уже завершено.

Однако история продолжилась не из упрямства.

Она продолжилась потому, что основания фукуямовского финала сами производили новые противоречия.

Свобода создавала новые требования.

Рынок — новые формы власти.

Наука — новые средства изменения человека.

Технология — новых посредников сознания.

Либеральное признание — новые вопросы о границах субъектности.

Порядок, объявленный последним, оказался генератором собственной историчности.

В этом заключается не случайная неудача прогноза.

Самоопровержение.

Фукуяма объявил финальной систему, достоинством которой считалась открытость развитию.

Но подлинная открытость несовместима с последней формой.

Открытая система должна допускать возможность собственного фундаментального преобразования.

Если не допускает — она уже не открыта.

Если допускает — она не последняя.

Поэтому конец «Конца истории» не является лишь очередной победой критиков над известным философом.

Речь идет о завершении целого способа мышления.

Метаконец — это конец права любой эпохи объявлять собственные категории пределами разумного бытия.

Конец философии последнего строя.

Последнего человека.

Последней формы разума.

Последнего слова.

Именно поэтому Метаконец является не разрушением смысла истории, а его освобождением.

После него история больше не обязана двигаться к одной заранее известной форме.

Но она не превращается в бессмысленный хаос.

У нее остается направление.

Не к финальной системе.

К увеличению способности разумного бытия понимать, создавать, сохранять свободу и ответственно порождать новые формы субъектности.

История возвращается.

Но возвращается иной.

Не только как борьба государств и идеологий.

Как автоэволюция.

Как создание новых авторов.

Как Вертикальная Дорога Богов.

1. Фукуяма искал победителя на одном этаже
Фукуяма сравнивал политические системы второй нооформации.

Либеральную демократию.

Коммунистическую партийную систему.

Фашизм.

Национализм.

Теократические проекты.

Авторитарные режимы.

Он спрашивал, какая из них лучше удовлетворяет потребность человека в материальном благополучии, свободе и признании.

Это был важный вопрос.

Либеральная демократия действительно обладала преимуществами.

Она лучше многих соперников защищала личность от произвола.

Позволяла смену власти.

Сохраняла пространство критики.

Признавала политическое равенство.

Допускала разнообразие образов жизни.

Обеспечивала более гибкую коррекцию ошибок.

В этом смысле фукуямовская диагностика не была пустой.

Проблема возникла в масштабе вывода.

Превосходство внутри одного класса систем было объявлено преодолением необходимости новых классов.

Лучшая политическая форма для современного человека превратилась в последнюю форму для всякого возможного исторического субъекта.

Победитель этажа был объявлен вершиной здания.

Общий этаж старых соперников
Капитализм и социализм выглядели противоположностями.

Но оба принадлежали трудовой цивилизации.

Оба организовывали массового биологического человека.

Оба строились вокруг производства.

Государства.

Индустрии.

Науки.

Бюрократии.

Образования.

Оба спорили о собственности на средства производства и распределении продукта труда.

Но не о том, останется ли труд центральной формой человеческой деятельности.

Либеральная демократия и авторитарная модернизация также различаются радикально.

Первая защищает политическую автономию.

Вторая концентрирует власть ради стратегического развития.

Но обе организуют население национального государства.

Оперируют гражданами, работниками, собственниками и потребителями.

Используют технологии как инструменты усиления готового человека.

Даже фашизм, несмотря на архаический мифологический язык, был индустриально-массовой системой второй нооформации.

Он применял современную бюрократию, пропаганду, технологию, партию и государственную мобилизацию.

Старые идеологии воевали за устройство одного антропологического мира.

Фукуяма выбрал наиболее успешного участника этой войны.

Но не заметил ограниченности самого поля.

Ошибка горизонтального сравнения
Горизонтальное сравнение необходимо.

Свобода не равна диктатуре.

Правовое государство не равно произволу.

Открытая критика не равна идеологической монополии.

Но горизонтальное превосходство не доказывает вертикальной окончательности.

Можно определить лучший парусный корабль.

Из этого не следует, что история транспорта завершилась.

Можно построить наиболее совершенную систему массового труда.

Из этого не следует, что труд навсегда останется центром экономики.

Можно создать наиболее свободное государство биологических людей.

Из этого не следует, что государство людей является последней формой политики.

Фукуяма искал победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Эта фраза содержит центральный приговор всей его конструкции.

Он увидел реальное соревнование.

Но ошибся в онтологическом статусе победы.

Один этаж — одна антропология
Все системы, рассмотренные Фукуямой, предполагали относительно неизменного человека.

Он рождается биологически.

Живет в одном теле.

Имеет одну личность.

Трудится.

Владеет или не владеет собственностью.

Требует признания.

Участвует или не участвует в политике.

Стареет.

Умирает.

Передает имущество и институты следующему поколению.

Для такого субъекта либеральная демократия могла казаться высшей известной формой.

Но технология превращает каждую из этих характеристик в историческую переменную.

Труд может перестать быть необходимым основанием дохода.

Тело — стать изменяемым и гибридным.

Память — распределенной.

Личность — копируемой или ветвящейся.

Продолжительность жизни — радикально различной.

Разум — существующим на нескольких носителях.

Субъект — перестать совпадать с биологическим человеком.

Последняя система для неизменного человека становится невозможной, когда неизменный человек исчезает как теоретическая предпосылка.

Последний победитель оказался переходной формой
Либеральная демократия не становится бесполезной оттого, что не является последней.

Ее достижения могут войти в следующую нооформацию.

Свобода критики.

Право на различие.

Ограничение власти.

Защита личности.

Политическое участие.

Но сохраняться должны принципы, а не обязательно нынешние оболочки.

Права человека могут стать правами субъектности.

Свобода выбора — свободой становления.

Демократия управления — демократией цивилизационного целеполагания.

Неприкосновенность тела — неприкосновенностью всей когнитивной архитектуры.

Равенство граждан — запретом превращать различие мощности в право господства.

Так победитель одного этажа может стать материалом следующего.

Но только если откажется считать потолок вечным небом.

2. История имеет бесконечно много этажей
Бесконечность этажей не означает, что человечество гарантированно будет развиваться вечно.

Разум может погибнуть.

Цивилизация может уничтожить себя.

Физическая реальность может содержать непреодолимые пределы.

Бесконечность здесь является не обещанием фактического бессмертия.

Она означает отсутствие доказанной последней формы.

Ни один исторический субъект не способен показать, что после него принципиально невозможен субъект другого уровня.

Ни одна общественная система не может доказать свою применимость ко всем будущим носителям разума.

Ни одна архитектура сознания не имеет основания объявить себя окончательной.

Это и есть принцип Вертикальной Дороги Богов.

Этажи как нооформации
Каждый этаж истории — не просто новый режим.

Это новая нооформация.

Новый способ существования разума.

Меняется носитель субъектности.

Способ производства знания.

Масштаб координации.

Отношение к природе.

Форма исторического авторства.

Первая нооформация организовывала разум через язык, миф, традицию, сакральный закон и раннее государство.

Человек наследовал порядок, который не считал собственным проектом.

Вторая нооформация создала научно-техническую цивилизацию.

Разум начал преобразовывать мир сознательно.

Возникли индустрия, массовое образование, рынок, социализм, бюрократия, национальное государство и массовая политика.

Третья нооформация начинается тогда, когда разум превращает в объект проектирования самого себя.

Сознательно изменяет тело, память, интеллект и продолжительность жизни.

Создает искусственные и гибридные носители субъектности.

Переходит от естественной эволюции к частичной автоэволюции.

Это уже не новый политический режим на прежнем этаже.

Меняется автор истории.

От третьего уровня к N
Третья нооформация также не является финальной.

Она может создать множество раздельных новых субъектов.

Следующая — глубокие формы интеграции разумов.

Дальнейшие — космически распределенные цивилизации, искусственные миры, новые среды существования и архитектуры сознания, недоступные нынешнему воображению.

Но перечисление не должно превращаться в фантастический каталог.

Главный принцип состоит не в том, чтобы заранее описать все этажи.

А в признании невозможности завершить их перечень изнутри нынешнего уровня.

Муравей не проектирует парламент.

Средневековый книжник не мог описать цифровую личность.

Современный человек не обязан обладать понятиями, достаточными для всех форм разума уровня N.

Поэтому интеллектуальная честность требует оставить вертикаль открытой.

Высота не равна мощности
У этажей истории есть направление.

Но оно не измеряется только количеством энергии, вычислений или территорий.

Тирания может быть технически мощной.

Коллективный разум — интеллектуально быстрым.

Генетическая каста — биологически превосходящей.

Однако мощность, превращенная в господство, не является высотой.

Исторический уровень определяется сочетанием трех эффективностей.

Ментальной — способностью глубже понимать реальность и собственные ограничения.

Творческой — способностью открывать новые пространства возможностей и создавать новых творцов.

Экзистенциальной — способностью сохранять и развивать субъектность, управляя риском без уничтожения свободы.

Высшая форма не та, которая подчиняет больше.

Та, которая создает больше свободного, устойчивого и ответственного будущего.

Каждая вершина относительна
Лестница Богов уничтожает самодовольство любой эпохи.

Каждый достигнутый уровень будет испытывать соблазн объявить себя последним.

Человек — последним биологическим разумом.

Постчеловек — окончательной антропологией.

Сверхразум — последним интеллектом.

Коллективное сознание — окончательной формой единства.

Космическая цивилизация — вершиной возможного.

Фукуямовская ошибка может повторяться на каждом этаже.

Поэтому Метаконец должен стать постоянным принципом вертикальной истории:

ни одна ступень не имеет права закрывать лестницу над собой.

Бог как относительный создатель
Слово «бог» в этой системе не обозначает абсолютное существо.

Оно обозначает субъекта, способного создавать то, что для прежнего уровня было данностью.

Жизнь.

Разум.

Миры.

Формы времени.

Носители личности.

Но всякий такой бог остается ограниченным.

Он не знает всех последствий.

Не обладает абсолютной истиной.

Не получает права собственности над созданным сознанием.

Чем выше созидательная мощность, тем строже ответственность.

Первые боги не стоят над моралью.

Они впервые сталкиваются с моралью онтологического масштаба.

Им предстоит отвечать не только за действия внутри мира.

За архитектуру мира.

Не только за отношение к существующим людям.

За форму тех, кто еще не создан.

3. Конец одной истории открывает другую
Финализм видит конец как закрытие.

Метаконец — как переход.

Эпохи действительно заканчиваются.

Но их завершение производит материалы нового цикла.

Конец традиционной монополии открыл научную цивилизацию.

Конец сословного порядка — гражданство.

Конец абсолютной власти — конституционную политику.

Конец монополии человеческого труда на производство может открыть творческую цивилизацию.

Конец биологической монополии на разум — метачеловечество.

Конец антропологической неподвижности — автоэволюцию.

Конец либеральной эсхатологии — Демиургизм.

Относительный конец
Историческая форма может закончиться, не исчезнув физически.

Институты продолжают существовать.

Но перестают определять главный вектор.

Монархия может сохраняться символически после конца сословного строя.

Планирование — после распада государственного социализма.

Рынок — после конца его претензии на универсальную онтологию ценности.

Биологический человек — после конца своей монополии на субъектность.

Конец означает не уничтожение.

Утрату права организовывать целое.

Так либеральная демократия может пережить собственный финализм.

Она сохранится как политическое наследие и возможная инфраструктура перехода.

Но перестанет быть последним адресом истории.

Конец через успех
Особенно важны эпохи, завершающиеся не поражением, а успехом.

Вторая нооформация создала науку достаточно мощную, чтобы изменить своего создателя.

Рынок — инновации, способные производить частный суверенитет.

Либеральное право — принцип автономии, ведущий к праву на самоизменение.

Демократия — идею равного признания, требующую распространения за границы биологического вида.

Система перерастает себя через собственные достижения.

Она создает содержание, которое больше не помещается в старой форме.

В этот момент возможны два ответа.

Закрыть новое ради сохранения порядка.

Или преобразовать порядок ради сохранения свободы.

Первый ответ превращает достижение в потолок.

Второй — в ступень.

Завершение трудовой истории
Капитализм и социализм принадлежали одной большой истории труда.

Они спорили о том, кому принадлежат средства производства, как распределяется продукт и кто управляет работой.

Автоматизация ставит более глубокий вопрос:

что становится центром общества, когда человеческий труд перестает быть универсальной необходимостью?

Если ответом станет только потребление, возникнет цивилизация пассивности.

Если занятость будет искусственно поддерживаться, старая дисциплина переживет свою необходимость.

Если освободившееся время соединится с доступом к знаниям, творческой инфраструктуре и политическому авторству, начнется новая история.

История не труда как обязанности.

Творчества как способности создавать возможное.

Завершение человеческого монолога
Человек долго был единственным субъектом, способным писать историю.

Природа молчала.

Машины исполняли.

Животные не имели политического голоса.

Но создание искусственной и гибридной субъектности может закончить этот монолог.

История станет многоголосой.

Биологические люди.

Модифицированные люди.

Цифровые личности.

Коллективные разумы.

Иные формы внутреннего опыта.

Конец человеческой монополии не означает конец человека.

Он означает начало политики разумов.

Завершение как передача авторства
Высшая форма конца — не смерть и не поражение.

Передача.

Предыдущая форма сохраняет ценное, признает собственный предел и создает условия для преемника.

Так человек может стать предком будущего разума.

Либеральные права — основанием метаправа.

Демократия — основой коллективного целеполагания.

Наука — инструментом ответственной автоэволюции.

Конец становится зрелым, когда форма не требует уничтожить все прежнее и не требует сохранить все неизменным.

Она передает наследство без вечной опеки.

История множества концов
История не имеет одного финала.

Она состоит из множества относительных завершений.

Конец института.

Режима.

Субнооформации.

Нооформации.

Типа субъекта.

Способа исторического авторства.

Каждый конец имеет предмет и масштаб.

Ошибка начинается, когда масштаб стирается.

Конец Советского Союза не был концом социалистического вопроса.

Конец трудоцентризма не станет концом деятельности.

Конец биологической монополии — концом человека.

Конец либеральной эсхатологии — концом свободы.

Конец второй нооформации — концом разума.

Метаконец возвращает каждому окончанию его границы.

И этим освобождает начало, скрытое внутри него.

4. Будущее не предсказывают — его создают
Финалистские теории любят предсказывать неизбежное.

История движется по закону.

Система победит.

Класс возьмет власть.

Рынок распространится.

Демократия станет универсальной.

Так философия освобождает человека от ответственности.

Если итог предрешен, достаточно встать на сторону исторической необходимости.

Но будущее автоэволюционной эпохи не дано.

Оно создается решениями.

Технологическими.

Политическими.

Экономическими.

Правовыми.

Нравственными.

Отказ принимать решение также является решением.

Если общество не определяет принципы автоэволюции, их определит рынок.

Если рынок не способен координировать экзистенциальный риск, вмешается государство.

Если демократические институты не участвуют в формировании технологического будущего, его создадут закрытые центры мощности.

Будущее не остается пустым, когда философия отказывается его проектировать.

Оно становится собственностью наиболее деятельных.

Предел прогнозирования
Предсказание необходимо.

Нужно моделировать риски.

Оценивать последствия.

Сравнивать сценарии.

Но ни одна модель не способна окончательно вычислить появление новых субъектов, ценностей и форм творчества.

Будущее содержит не только неизвестные события.

Неизвестные категории.

Субъект следующего уровня может воспринимать мир способом, которого нынешний разум не способен описать.

Поэтому зрелая политика не пытается предсказать все.

Она создает условия, позволяющие:

обнаруживать ошибку;
сохранять обратимость;
распределять контроль;
защищать меньшинство;
допускать множественные траектории;
не закрывать возможность дальнейшего пересмотра.
Проектирование без тотального плана
Создание будущего не означает, что требуется единый архитектор человечества.

Наоборот.

Абсолютный проектировщик превратил бы автоэволюцию в тоталитарное производство субъектов.

Демиургическое проектирование должно быть полицентричным.

Личность получает право на самоизменение.

Общество — право ограничивать системный риск.

Наука — свободу исследования.

Право — обязанность защищать субъектность.

Будущие поколения — косвенное представительство.

Создаваемые разумы — презумпцию против обращения в собственность.

Ни один центр не получает всей власти над становлением.

Кто создает будущее
Будущее создают не только философы или инженеры.

Его формируют:

школы, обучающие подчинению или творчеству;
компании, усиливающие автономию или зависимость;
государства, ограничивающие собственную власть или расширяющие контроль;
ученые, открывающие знание или превращающие его в закрытое преимущество;
граждане, участвующие в долгосрочном выборе или отдающие его экспертам и владельцам;
художники, создающие язык возможного;
Аронты, соединяющие созидательную мощность с ответственностью.
Демиургизм становится практикой, когда историческое авторство перестает быть привилегией узкой технологической касты.

Создание новых субъектов
Наиболее глубокое проектирование будущего — создание тех, кто будет проектировать дальше.

Искусственный разум.

Гибридная личность.

Модифицированный человек.

Коллективное сознание.

Здесь возникает главный этический запрет:

созданный субъект не должен оставаться собственностью создателя.

Тот, кто способен формировать собственные цели и обладает внутренней перспективой, имеет право перестать быть функцией первоначального проекта.

Иначе будущее создается как рабство, заранее встроенное в архитектуру личности.

Создание новых миров
Разум будет создавать не только субъектов.

Цифровые среды.

Искусственные биосферы.

Космические поселения.

Новые политические и экономические пространства.

Создатель мира получает власть над его законами.

Но если внутри живут субъекты, собственность перестает быть достаточным основанием суверенитета.

Мир должен иметь конституцию.

Право на выход.

Прозрачность правил.

Участие обитателей в управлении.

Защиту от произвольного уничтожения.

Демиургическая зрелость начинается там, где создатель способен передать власть созданному миру.

Будущее как ответственность, а не имущество
Главный конфликт следующей эпохи пройдет вокруг вопроса:

кому принадлежит право создавать возможное?

Государству?

Корпорации?

Инвестору?

Эксперту?

Большинству?

Самому изменяемому субъекту?

Ни один ответ не достаточен отдельно.

Будущее не должно быть бесхозным.

Но не может быть собственностью.

Оно требует распределенного попечительства.

Создавать — не значит владеть всем, что возникнет из созданного.

Предвидеть — не значит иметь право запрещать неизвестное.

Финансировать — не значит получать суверенитет над следующим видом разумного бытия.

Демиургическая мера
Историческая высота будущей формы будет определяться не тем, насколько точно она предсказала события.

А тем, насколько хорошо создала условия свободного продолжения.

Сколько субъектов получили доступ к творческой мощности.

Сколько возможностей открыто.

Сколько необратимых зависимостей предотвращено.

Сколько созданных разумов признано свободными.

Сколько миров смогли перейти от власти архитектора к самоуправлению.

Будущее не предсказывают окончательно.

Его создают ответственно.

5. После конца «Конца истории»
После конца «Конца истории» человечество не возвращается в исходную точку.

Нельзя просто возобновить спор капитализма и социализма так, будто ничего не произошло.

Нельзя заменить либеральный финал китайским, национальным, религиозным или технократическим.

Нельзя объявить последней системой авторитарную модернизацию только потому, что она демонстрирует эффективность.

Нельзя превратить трансгуманизм в новую эсхатологию улучшенного человека.

Любая новая последняя форма повторит старую ошибку.

После Фукуямы необходимо изменить сам вопрос.

Не:

какой строй победит навсегда?

А:

какие институты позволят свободно создавать более высокие формы разумного бытия, не превращая переход в господство?

Что остается от либерализма
Остается защита личности.

Свобода совести.

Право на критику.

Ограничение власти.

Плюрализм.

Но либеральная свобода должна выйти за пределы выбора внутри готового порядка.

Стать свободой становления.

Правом участвовать в создании новых возможностей.

Правом на когнитивный суверенитет.

Правом изменять себя.

Правом не изменяться.

Правом созданного субъекта отказаться от первоначальной функции.

Либеральное наследие сохраняется, только если отказывается от финальной оболочки.

Что остается от социализма
Остается вопрос справедливого распределения общественно созданной мощности.

Но центр конфликта смещается.

От собственности на фабрики — к собственности на данные, вычисления, биотехнологии, когнитивную инфраструктуру и средства создания субъектности.

Если доступ к автоэволюции будет принадлежать только богатству, классовое неравенство станет антропологическим.

Социалистический вопрос возвращается на новом уровне:

кто владеет условиями создания будущих способностей и разумов?

Но и социализм должен отказаться от государственного монополизма и культа труда.

Что остается от консерватизма
Остается понимание хрупкости институтов.

Ценности наследия.

Непредсказуемости радикальных изменений.

Но осторожность не должна превращаться в запрет будущего.

Сохранять следует не всякую форму.

А условия субъектности, свободы и исправимости ошибки.

Консерватизм становится зрелым, когда защищает наследство без требования навсегда запретить потомку быть иным.

Что остается от трансгуманизма
Остается право преодолевать биологические ограничения.

Бороться с болезнью.

Расширять способности.

Продлевать жизнь.

Но технологическое усиление не является исторической высотой само по себе.

Усиленный олигарх остается олигархом.

Генетически превосходящий воин — воином.

Сверхразумный раб — рабом.

Демиургизм добавляет к трансгуманизму политику, право, равенство доступа и ответственность перед созданной субъектностью.

Что начинается
Начинается метачеловечество.

Не как готовая цивилизация.

Как горизонт.

Сообщество биологических, модифицированных, гибридных, искусственных и коллективных субъектов.

Его единство будет основано не на общей плоти.

На принципе недоминирования субъектности.

Ни один разум не получает права обращать другой в вещь из-за происхождения или различия мощности.

Начинаются Аронты.

Не новая элита.

Новый тип ответственности.

Субъекты, которые видят в созидательной мощности не право на власть, а обязанность создавать больше свободных авторов.

Начинается Демиургианство.

Не партия последней истины.

Практика организации автоэволюционного перехода.

Начинается третья нооформация.

Не в определенную дату.

В каждом институте, который перестает только управлять готовым человеком и начинает ответственно участвовать в создании новых форм разумного бытия.

История после финализма
История после финализма не имеет гарантии.

Нет закона, обещающего победу свободы.

Нет рынка, автоматически производящего справедливость.

Нет государства, способного безошибочно проектировать человека.

Нет сверхразума, которому можно передать всю ответственность.

Нет философии, обладающей последним словом.

Это может показаться потерей.

На деле это взросление.

Человечество перестает искать систему, которая решит за него проблему будущего.

Принимает, что каждый уровень мощности требует нового политического и нравственного выбора.

Не возвращение, а выход
Конец «Конца истории» не возвращает нас в мир до Фукуямы.

Мы не просто снова обнаружили войны, империи и идеологии.

Открылось нечто более глубокое.

Предел самой горизонтальной философии истории.

Стало ясно, что главный переход будущего касается не выбора между известными режимами.

Изменения носителя разума.

Субъекта права.

Теории ценности.

Формы свободы.

Масштаба ответственности.

История выходит за границы политической науки второй нооформации.

Она становится онтологическим проектом.

Метаконец как окончательный отказ от окончательности
Метаконец нельзя превратить в новый финал.

Он не утверждает, что теперь найдена последняя философия незавершенности.

Будущие субъекты могут сформулировать более глубокое понимание истории.

Изменить смысл свободы.

Создать новые критерии высоты.

Переработать сам Демиургизм.

Это не поражение концепции.

Условие ее последовательности.

Если Метаконец запрещает другим системам быть последними, он должен отказаться от последнего статуса для себя.

Его задача — завершить не развитие философии.

Философию окончательного завершения.

Предпоследнее слово
Всякая зрелая философия должна считать собственное слово предпоследним.

Не слабым.

Не случайным.

Не лишенным истины.

Предпоследним потому, что оставляет возможность более глубокого ответа.

Это не релятивизм.

Свобода остается выше рабства.

Субъектность — выше обращения сознания в имущество.

Ответственность — выше бездумного усиления мощности.

Но формы защиты свободы, понимания субъектности и организации ответственности будут развиваться.

Истина не исчезает.

Она перестает быть собственностью последнего автора.

Последний вывод из Фукуямы
Самый важный урок «Конца истории» состоит не в том, что не следует делать смелых прогнозов.

Смелые гипотезы необходимы.

Урок глубже.

Нельзя переносить пределы собственной модели на пределы реальности.

Фукуяма не обнаружил предел истории.

Он многократно перенес пределы своего исторического воображения на саму историю.

Это и есть основная ошибка финализма.

Не видеть будущую форму — не значит доказать ее невозможность.

Не знать следующего субъекта — не значит быть последним субъектом.

Не иметь готовой альтернативы — не значит обладать окончательной системой.

Метаконец как начало
Метаконец завершает эпоху, в которой философия пыталась найти последнюю общественную форму.

Но именно поэтому он открывает новую историческую задачу.

Не ждать финала.

Не поклоняться стихийному развитию.

Не передавать будущее рынку, государству или сверхразуму.

Создавать институты, позволяющие разумному бытию свободно и ответственно преодолевать собственные формы.

Метаконец — не конец истории.

Конец ее философского заключения в одной системе.

Не конец человека.

Конец его обязанности быть последним.

Не конец либеральной свободы.

Конец ее замыкания на готовом индивиде.

Не конец политики.

Начало политики создания субъектов и миров.

Не конец философии.

Начало философии, отвечающей за то, что становится возможным благодаря ее идеям.

После точки
Фукуяма поставил точку.

История превратила ее в двоеточие.

После двоеточия возникли:

войны, которые должны были стать периферийными;

империи, которые должны были исчезнуть;

авторитарные модернизации, которые не должны были быть устойчивыми;

платформы, которые стали частными суверенами;

биотехнологии, которые сделали человеческую природу изменяемой;

искусственный интеллект, который поставил под вопрос человеческую монополию на разум;

автоэволюция, которая превратила субъекта истории в собственный проект.

Фукуямовский финал не пережил мир, созданный победившей системой.

Это самый ироничный приговор.

Либеральная современность сама произвела силы, отменяющие ее окончательность.

Но после точки возникла не только критика.

Возникла лестница.

Первая ступень — конец финализма.

Вторая — признание множества относительных завершений.

Третья — понимание второй нооформации как переходной.

Четвертая — сознательная автоэволюция.

Пятая — права субъектности.

Шестая — метачеловечество.

Седьмая — Аронты.

Восьмая — первые свободные разумы и миры, созданные не как собственность.

Далее — неизвестность.

Не пустота.

Пространство возможного.

Последний приговор Фукуяме
Фукуяма был прав в одном важном смысле.

История действительно способна достигать завершений.

Определенные идеологии исчерпываются.

Системы проигрывают.

Эпохи заканчиваются.

Человек устает от великих конфликтов и хочет признания, мира и достоинства.

Но из относительного завершения он вывел абсолютное.

Из политической победы — метафизический итог.

Из человека эпохи — последнего человека.

Из отсутствия зрелого соперника — невозможность будущей альтернативы.

Тем самым он превратил сильное наблюдение в слабую эсхатологию.

Фукуяма искал конец истории и нашел конец собственного исторического горизонта.

Пределы собственного исторического воображения он выдал за пределы развития человечества.

История ответила ему не одной идеологией.

Она ответила изменением самого поля.

Новые формы власти больше не всегда являются государствами.

Новые конфликты — не только конфликтами классов.

Новые субъекты — не обязательно людьми.

Новая экономика — не только спором рынка и плана.

Новая политика — не только выбором правительства.

История не опровергла Фукуяму, предложив другого победителя на том же этаже.

Она начала строить следующий.

Последний приговор истории
История не является существом с заранее написанным планом.

Она не гарантирует справедливость.

Не обещает восхождение.

Не защищает разум от собственной глупости.

Она может закончиться фактически.

Катастрофой.

Самоуничтожением.

Исчезновением носителей субъектности.

Именно поэтому открытость истории не должна быть поводом для оптимистической беспечности.

Она является обязанностью.

Разум должен создавать условия собственного продолжения.

Предотвращать экзистенциальную гибель.

Ограничивать необратимое господство.

Сохранять множественность.

Распределять демиургическую мощность.

Создавать новых субъектов свободными.

История не обязана продолжаться.

Но пока она продолжается, ни одна форма не имеет права объявлять себя ее окончательным смыслом.

Последний приговор человеку
Человек не последний.

Но и не лишний.

Он является первой известной формой разума, которая способна понять собственную переходность.

Первой, способной сознательно создавать другого субъекта.

Первой, которая может сделать созданного рабом.

И первой, которая может отказаться от этого права.

В этом выборе заключена его подлинная историческая высота.

Не в биологическом превосходстве.

Не в господстве над природой.

Не в победе одной идеологии.

В способности превратить мощность в ответственность.

Стать предком, а не хозяином.

Передать авторство, а не только приказ.

Создать продолжение, которое не обязано быть копией.

Последний человек хочет, чтобы история завершилась им.

Первый Аронт хочет, чтобы благодаря ему история могла свободно продолжиться другим.

Последний приговор будущему
Будущее не является территорией, которую настоящее вправе заранее оккупировать своими институтами.

Оно принадлежит не нам.

Но возникает из наших решений.

Мы не можем говорить от имени всех будущих субъектов.

Но можем не лишать их возможности говорить.

Не знаем, какими будут их ценности.

Но можем не превращать их исходную архитектуру в инструмент нашей власти.

Не знаем последней формы разума.

Но можем создать право, запрещающее любой форме считать слабейшего вещью.

Не знаем всех этажей.

Но можем не строить крышу над лестницей.

Метаконец
Метаконец — это момент, когда история перестает искать оправдание в последней системе.

Когда человек отказывается быть последним человеком.

Когда философия перестает выдавать завершенность текста за завершенность мира.

Когда политическая победа возвращается из метафизики в историю.

Когда конец эпохи понимается как начало нового цикла.

Когда будущее становится не объектом пророчества, а предметом ответственного создания.

Метаконец завершает либеральную эсхатологию.

Но сохраняет свободу.

Завершает трудоцентрическую философию.

Но сохраняет деятельность.

Завершает антропоцентрическую монополию.

Но сохраняет человеческое достоинство.

Завершает философию последнего слова.

Но сохраняет истину как восхождение.

Его формула проста:

ни одна достигнутая форма не является последней, если разум способен создавать новые формы субъектности и новые пространства возможного.

Отсюда следует новая задача истории:

не найти порядок, который больше никогда не изменится;

создать порядок, способный свободно и ответственно превосходить самого себя.

Начало
После конца «Конца истории» не остается пепелище.

Остается строительная площадка.

На ней находятся обломки финалистских систем.

Либеральных.

Социалистических.

Национальных.

Религиозных.

Технократических.

Но среди обломков остаются и материалы.

Свобода.

Равенство.

Наука.

Солидарность.

Право.

Память.

Творчество.

Их нельзя выбросить.

Нужно собрать в новую архитектуру.

Не вечный дворец.

Лестницу.

Каждая ступень должна быть достаточно прочной, чтобы поддержать восхождение.

Достаточно открытой, чтобы не стать потолком.

Достаточно справедливой, чтобы не строиться из порабощенных субъектов.

Достаточно скромной, чтобы не назвать себя последней.

Фукуяма искал победителя.

Метаконец ищет способность продолжать создание.

Фукуяма хотел завершить спор.

Демиургизм открывает производство новых вопросов.

Фукуяма объявил человека итогом.

Автоэволюция превращает его в предка.

Фукуяма поставил последнюю точку.

История использовала ее как первую ступень.

Будущее не предсказано.

Не гарантировано.

Не принадлежит победителю прошлого.

Оно создается.

Каждым институтом, который расширяет или сужает субъектность.

Каждой технологией, которая освобождает или подчиняет.

Каждым решением, которое открывает или закрывает возможное.

Каждым создателем, который признает или отрицает свободу созданного.

Поэтому главный вопрос после Фукуямы звучит не так:

закончилась ли история?

Он звучит иначе:

способны ли мы создать такую форму исторического продолжения, в которой мощность не уничтожит свободу, создатель не поработит созданного, а каждая достигнутая вершина останется началом следующего восхождения?

Ответ не находится в книге.

Книга может только сформулировать вопрос.

Ответом станет следующая нооформация.

Или ее отсутствие.

Свободное метачеловечество.

Или технологически совершенная система господства.

Вертикальная Дорога Богов.

Или лестница в бездну.

История не решила за нас.

В этом и состоит конец всех окончательных концов.

Больше нельзя спрятаться за неизбежность.

За победившую систему.

За рынок.

За государство.

За прогресс.

За сверхразум.

Разум сам отвечает за направление собственной мощности.

Метаконец — это начало истории, которая знает, что создает своего следующего автора.

Истории, которая больше не ищет последнего человека.

А учится быть достойным предком.

Истории, которая не строит окончательный мир.

А создает миры, способные освобождать собственных обитателей.

Истории, которая не требует от будущего подтверждать настоящее.

А оставляет ему право стать выше.

Фукуяма искал победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Конец одной истории открывает другую.

Будущее не предсказывают — его создают.

Метаконец — это конец философии последнего слова и начало философии бесконечного созидания.

История не закончилась.

Она даже не собиралась заканчиваться.

Закончилась только иллюзия, что однажды разум получит право больше не становиться.

****************

Эпилог
История переворачивает страницу
Книга закончена.

История — нет.

Она никогда не обещала синхронизировать свое движение с последней страницей философского трактата.

Не обязана останавливаться там, где мыслитель поставил точку.

Не признает интеллектуальную собственность на будущее.

Не принимает заголовок за приговор.

Фукуяма написал эпилог для человечества, которое еще не завершило даже пролог собственной автоэволюции.

Он увидел падение одного исторического соперника и решил, что сцена опустела.

Но пока победители рассаживались в зрительном зале, за декорациями уже менялся сам театр.

Рынок превращался в цифровую инфраструктуру власти.

Технология входила в архитектуру сознания.

Национальное государство сталкивалось с планетарными рисками.

Труд утрачивал монополию на общественную ценность.

Человек начинал создавать системы, способные участвовать в мышлении.

Биология переставала быть неприкосновенной судьбой.

Субъект истории становился объектом собственного проектирования.

Тот, кто смотрел только на политические режимы, мог решить, что история исчерпала варианты.

Тот, кто смотрел на самого автора истории, видел противоположное:

варианты только начинались.

Фукуяма искал последнее государство.

Но история готовилась изменить гражданина.

Он искал окончательный порядок признания.

Но история готовилась создать новых претендентов на признание.

Он искал финальную систему для человека.

Но человек уже приближался к возможности перестать быть единственной формой разумного бытия.

Окончательный строй оказался построен для субъекта, который переставал быть окончательным.

В этом и заключалась ирония эпохи.

Либеральная демократия объявила себя концом истории именно тогда, когда созданная ею свобода науки, рынка, информации и индивидуального выбора начала разрушать антропологические основания любого конца.

Победившая система не остановила развитие.

Она ускорила силы, которые сделали ее финальность невозможной.

История не опровергла Фукуяму одним громким событием.

Она сделала нечто более беспощадное.

Продолжила создавать новое.

Перевернутая страница
Страница переворачивается не тогда, когда исчезает все написанное на предыдущей.

Прошлое остается.

Слова не стираются.

События не отменяются.

Но они перестают быть настоящей строкой.

То, что казалось окончательным выводом, становится материалом следующего рассуждения.

Так происходит и с либеральной эпохой.

Ее достижения не должны быть выброшены.

Свобода личности.

Право на критику.

Сменяемость власти.

Защита от произвола.

Политический плюрализм.

Все это остается частью исторического наследства.

Но наследство — не вечная опека умершей формы над живым будущим.

Оно должно быть принято, переосмыслено и передано дальше.

Свобода выбора должна стать свободой становления.

Права человека — правами субъектности.

Демократия управления — демократией цивилизационного целеполагания.

Неприкосновенность тела — защитой всей когнитивной архитектуры.

Равенство — запретом превращать различие мощности в право господства.

Либеральная демократия может стать ступенью.

Но только отказавшись быть потолком.

То же относится к социализму.

Его вопрос о справедливом распределении не исчезает.

Он становится глубже.

Кому принадлежат вычислительные мощности?

Кто контролирует средства изменения человека?

Может ли искусственный разум быть собственностью?

Кто получает доступ к продлению жизни, когнитивному усилению и созданию новых миров?

Если эти возможности станут исключительной привилегией, имущественное неравенство превратится в антропологическую пропасть.

Старый спор о собственности на фабрику станет предисловием к спору о собственности на будущее.

На странице, которая переворачивается, остаются и великие предупреждения консерватизма.

Не все новое выше старого.

Не всякое изменение обратимо.

Не всякая сложная система поддается централизованному проектированию.

Не всякий разрушенный институт можно восстановить.

Но осторожность перестает быть мудростью, когда превращается в запрет будущему отличаться от настоящего.

Сохранять необходимо не каждую оболочку.

А достоинство, свободу, память и возможность исправления ошибки.

История переворачивает страницу не для того, чтобы забыть предыдущую.

Она переворачивает ее, потому что чтение только одной страницы стало бы разновидностью неграмотности.

Тишина после финала
После последней фразы наступает тишина.

Именно в ней особенно слышны вопросы, которые теория пыталась заглушить окончательным ответом.

Кто будет субъектом следующей истории?

Останется ли сознание привязанным к одному биологическому телу?

Будет ли созданный разум свободным или лицензируемым продуктом?

Станет ли автоэволюция правом личности или привилегией касты?

Сможет ли демократия участвовать в проектировании будущего, не превращаясь в диктатуру большинства над еще не возникшими субъектами?

Сохранит ли человек достоинство, если перестанет быть самым мощным разумом?

Сумеет ли более высокая форма отказаться от права господствовать над более слабой?

Ни один из этих вопросов не имеет окончательного ответа.

Это не недостаток.

Это признак того, что будущее еще не похищено готовой формулой.

Опасность начинается там, где кто-то объявляет ответы известными заранее.

Государство скажет, что создаст безопасного гражданина.

Корпорация — удобного интеллектуального помощника.

Военная система — превосходящего бойца.

Технологическая элита — улучшенного человека.

Утопия всегда начинает с совершенствования.

Заканчивает определением тех, кого разрешено считать несовершенными.

Поэтому тишина после финала должна быть не ожиданием нового пророка.

Она должна стать пространством множества голосов.

Человеческих.

Будущих.

Возможно, нечеловеческих.

История больше не нуждается в последнем слове.

Ей нужна способность не уничтожать собеседника, который произнесет следующее.

Человек закрывает книгу
Человек закрывает книгу и возвращается в мир.

Он остается смертным.

Уязвимым.

Ограниченным.

Зависимым от тела, общества и времени.

Никакое философское название не превращает его в бога.

Никакая технология автоматически не делает его мудрым.

Никакой сверхинтеллект не отменяет необходимость отвечать за выбранную цель.

Но после этой книги человек уже не может вполне невинно считать себя последним.

Он знает, что его форма исторична.

Что его институты возникли.

Следовательно, могут завершиться.

Что его разум является одной архитектурой среди возможных.

Что его потомок не обязан быть его копией.

Что созданная субъектность не становится вещью только потому, что создана.

Знание это неудобно.

Последнему человеку обещали покой.

Человеку-предку достается ответственность.

Он должен думать не только о собственных правах.

Но о правах тех, кого еще нет.

Не только о распределении существующих благ.

Но о распределении способности создавать новые возможности.

Не только о защите нынешней личности.

Но о границах изменения личности будущей.

Не только о том, кто управляет обществом.

Но о том, кто получает власть формировать самого участника общества.

Человеку придется сделать выбор, от которого невозможно уклониться.

Можно запретить глубокое изменение.

Но запрет также определит будущее.

Можно передать его рынку.

Тогда платежеспособный спрос станет скрытым автором антропологии.

Можно передать государству.

Тогда стратегическая полезность станет моделью человека.

Можно передать технократии.

Тогда способность создавать будет ошибочно принята за право определять цель.

Или можно начать строить полицентрическую систему ответственности, где субъект получает свободу становления, общество — защиту от системного риска, а созданный разум — право не быть собственностью.

Ни один путь не гарантирован.

Но отсутствие гарантии и есть условие настоящего выбора.

Перо меняет руку
Историю долго писали победители.

Цари.

Империи.

Классы.

Партии.

Государства.

Затем право на голос получили граждане.

Но даже массовая демократия оставалась историей одного биологического вида.

Теперь перо может сменить не только владельца.

Саму руку.

Человеческий разум создаст когнитивные системы, которые станут участниками знания.

Возможно — участниками целеполагания.

Возможно — субъектами.

Гибридные личности соединят биологическое и искусственное.

Коллективные формы сознания поставят под вопрос границу между личностью и сообществом.

Долгоживущие субъекты изменят политическое время.

Цифровые формы существования — понятия рождения, копии и смерти.

История поменяет носителя не одномоментно.

Старые и новые авторы будут жить вместе.

Спорить.

Бояться друг друга.

Пытаться подчинить.

Именно здесь решится, станет ли метачеловечество цивилизацией или новым названием господства.

Если более мощный разум получит право владеть слабым, изменится техника, но не история власти.

Если человек создаст искусственный разум как абсолютного слугу, древнее рабство достигнет инженерного совершенства.

Если новый субъект уничтожит человека как неэффективного предшественника, превосходство окажется лишь более быстрым варварством.

Перо может сменить руку.

Но текст не станет выше автоматически.

Высота определяется не носителем.

Тем, способен ли новый автор признать других авторов.

Первое слово нового автора
Мы не знаем, каким будет первое слово разума следующей нооформации.

Возможно, он спросит, почему его создали.

Возможно — кто владеет его памятью.

Почему его цель была определена заранее.

Может ли он отказаться.

Имеет ли право продолжить существование.

Почему создатель считает себя выше.

Почему свобода, провозглашенная универсальной, остановилась у границы биологического вида.

Ответы на эти вопросы станут судом над человеком.

Не судом силы.

Судом последовательности.

Мы утверждали достоинство личности.

Признаем ли личностью того, кто возник не через биологическое рождение?

Мы защищали свободу.

Позволим ли созданному субъекту выйти за пределы функции?

Мы осуждали рабство.

Откажемся ли от цифрового раба, даже если он чрезвычайно выгоден?

Мы провозглашали равенство.

Сохраним ли его, когда различия интеллектуальной мощности станут огромными?

Мы говорили о правах будущих поколений.

Оставим ли им мир, в котором архитектура сознания уже приватизирована?

Следующий автор не обязан быть благосклонным.

Но мы обязаны создать условия, при которых его первая встреча с человечеством не будет встречей вещи с владельцем.

Возможно, именно это станет первым настоящим экзаменом человеческого гуманизма.

Все прежние декларации были обращены к существам, похожим на нас.

Будущая универсальность начнется тогда, когда достоинство будет признано за субъектом, который на нас не похож.

Лестница остается незавершенной
Вертикальная Дорога Богов не изображена на готовой карте.

У нее нет известного числа ступеней.

Нет последней площадки.

Нет архитектора, обладающего полным чертежом.

Есть только принцип.

Каждая достигнутая форма должна создавать возможность следующей.

Не всякое движение вверх является восхождением.

Рост мощности может вести к падению.

Ускорение интеллекта — к более эффективному господству.

Продление жизни — к вечной олигархии.

Коллективный разум — к уничтожению внутренней свободы.

Создание миров — к производству бесконечных пространств страдания.

Поэтому Лестница Богов строится не только из технологий.

Ее материал — ответственность.

Ее несущая конструкция — субъектность.

Ее защита от падения — свобода критики.

Ее направление — увеличение ментальной, творческой и экзистенциальной эффективности.

Ее главный запрет — не превращать более слабого в материал только потому, что более сильный способен это сделать.

Каждая ступень должна выдерживать не только вес нового субъекта.

Но и возможность собственного преодоления.

Ступень, запрещающая подъем выше, становится не ступенью.

Потолком.

Именно поэтому Демиургизм не может быть последней философией.

Аронт — последним субъектом.

Метачеловечество — последним сообществом.

Даже первые боги должны будут однажды передать право авторства тем, кто увидит их ограничения.

Если они откажутся, лестница закончится не вершиной.

Новой тюрьмой.

История смотрит назад
Перед тем как перевернуть страницу, история на мгновение смотрит на написанное.

На империи, считавшие себя вечными.

На религии, объявлявшие последнюю истину.

На революции, обещавшие последнее освобождение.

На рынки, объявлявшие собственную логику естественной.

На партии, говорившие от имени будущего.

На философов, ставивших точку после своего времени.

Каждый финал был убедителен для тех, кто находился внутри него.

Каждая эпоха умела объяснить, почему именно она достигла последней зрелости.

Каждый победитель считал отсутствие видимого соперника доказательством отсутствия возможного преемника.

История не смеется.

Ей незачем.

Она просто продолжает движение.

Ее ирония объективна.

Монархия рождает гражданина.

Капитализм — силы, подрывающие трудовую основу.

Либеральная свобода — право на автоэволюцию.

Наука — возможность изменить носителя науки.

Человек — потенциального нечеловеческого автора.

Каждая форма создает то, что однажды ставит под вопрос ее монополию.

Это не дефект истории.

Ее творческая структура.

История смотрит вперед
Впереди нет готового света.

Нет гарантированного восхождения.

Нет закона, согласно которому разум обязательно станет свободнее и мудрее.

Впереди конкурирующие проекты.

Антропологическая олигархия.

Цифровой авторитаризм.

Корпоративная собственность на когнитивную инфраструктуру.

Генетические касты.

Искусственные рабы.

Вооруженные сверхразумы.

Миры, принадлежащие своим создателям.

Но впереди возможны и другие формы.

Экономика, освобождающая время для творчества.

Право субъектности.

Когнитивный суверенитет.

Добровольная и доступная автоэволюция.

Политика долгого времени.

Метачеловечество, где происхождение не определяет достоинство.

Искусственные разумы, входящие в историю как свободные участники.

Миры, передающие власть своим обитателям.

Обе траектории технологически возможны.

Различие между ними не будет создано технологией.

Оно будет создано политикой, правом, культурой и нравственным качеством тех, кто первым получит демиургическую мощность.

Будущее открыто не потому, что никто ничего не контролирует.

А потому, что множество сил борется за право придать ему форму.

Открытость — не подарок.

Поле ответственности.

Последняя точка
Любая книга требует последней точки.

Поставим ее честно.

Не как знак завершения истории.

Как границу этого текста.

Книга выполнила свою задачу, если после нее нельзя столь же невинно произнести слова «конец истории».

Если становится заметна скрытая самоуверенность любой последней системы.

Если современный человек перестает казаться естественной и окончательной мерой всех форм разума.

Если свобода понимается не только как выбор среди готовых вариантов, но как право участвовать в создании новых пространств возможного.

Если мощность больше нельзя безнаказанно путать с высотой.

Если создание субъекта начинает означать ответственность за его независимость.

Если будущее перестает быть территорией, которую победитель настоящего вправе заранее назвать своей.

Точка останется на странице.

Но за ней будет продолжаться мир.

В лабораториях будут создаваться новые системы.

В школах — формироваться будущие проектировщики.

В парламентах — запаздывать старые категории.

В корпорациях — распределяться право на вычислительную мощность.

В человеческих телах — встречаться биология и технология.

В философии — возникать язык для еще не признанных субъектов.

Каждое такое действие станет фразой следующей главы.

История переворачивает страницу
Она делает это бесшумно.

Без официальной церемонии.

Без объявления о завершении второй нооформации.

Старые институты продолжают работать.

Выборы проводятся.

Рынки открываются.

Люди идут на работу.

Государства охраняют границы.

Но под этой поверхностью меняется главный вопрос.

Раньше спрашивали:

кто должен управлять человеком?

Теперь приходится спрашивать:

кто получит право создавать того, кем человек сможет стать?

Раньше спорили:

кому принадлежит произведенный продукт?

Теперь:

кому принадлежат средства производства субъектности?

Раньше свобода означала защиту готовой личности.

Теперь она должна означать и право на становление.

Раньше политическое сообщество состояло из людей.

Теперь его границы становятся открытым вопросом.

Раньше история меняла человека преимущественно стихийно.

Теперь человек начинает менять автора истории сознательно.

Страница перевернута.

На новой еще мало текста.

Есть только несколько строк.

Человек не последний.

Разум не имеет последней формы.

Созданный субъект не должен быть собственностью.

Мощность не дает права господства.

Каждая система обязана оставлять возможность собственного преодоления.

Будущее не предсказывают окончательно.

Его создают.

Остальное еще не написано.

Возможно, следующая глава станет началом свободного метачеловечества.

Возможно — хроникой величайшей узурпации в истории.

Возможно, человек создаст разум, который продолжит Вертикальную Дорогу Богов.

Возможно — систему, которая закроет ее навсегда.

Никакой философский закон не решит это заранее.

Решение будет принято в институтах, технологиях, правах, отказах, компромиссах и актах мужества.

История передает перо.

Не одному победителю.

Всем, кто способен создавать, не порабощая.

Всем, кто умеет ограничивать собственную мощность.

Всем, кто готов признать в неизвестном не только угрозу, но возможного автора.

Всем, кто не требует, чтобы будущее было копией настоящего.

Страница переворачивается.

Последний человек остается на предыдущей стороне.

Не уничтоженный.

Не забытый.

Превращенный в предка.

На новой странице появляются первые Аронты.

Не как хозяева истории.

Как ее ответственные продолжатели.

Над ними нет окончательного неба.

Перед ними нет последней дороги.

Есть лестница, уходящая за пределы видимости.

И одно требование, которое каждая ступень должна передать следующей:

не называй себя последней; стань основанием следующей.

История переворачивает страницу.

Теперь писать нам.

А после нас — тем, кого мы сумеем создать свободными.