Последний

В отделе продаж компании «ГлобалИнвестТех» его называли «Граммар-наци», но без капли уважения, с той тупой усмешкой, которая обычно сопровождает людей, замечающих то, что другие принципиально не хотят замечать.

На работе Алексей сидел в углу  у окна, выходящего на серую стену соседнего бизнес-центра. Его мама, Зоя Петровна, сорок лет простоявшая у школьной доски с мелом в руках, научила его не просто говорить, а мыслить словами. Для Алексея «ресепшен» звучал как пощечина чувству меры, а «кейс» — как издевательство над простым и емким «случай».

— Вахта, — поправлял он курьера, который искал «ресепшн».

— Да пофиг, Леш, — отмахивался курьер.

— «По фигу» — это равнодушие. Ты имеешь в виду «безразлично». Или «неважно». Речь — это не одежда, которую можно менять каждый день. За англицизмами стоит желание подражать чужой, «успешной» жизни. А за речевыми ошибками — интеллектуальный упадок.

Его перестали звать на обеды. Потом — на «тимбилдинги» (он неизменно называл их «слетами»). А когда отдел праздновал день рождения начальника в караоке-баре, Алексея «забыли» включить в рассылку. Он сидел один в пустом офисе и правил орфографию в ежедневных отчетах, которые никто не читал.

Коллеги перешептывались:
— Он что, думает, мы в Лицее имени Пушкина?
— Слышал, он сказал, что наш язык — это новояз общества потребления. Новый дискурс мещанина.
— У него мама — училка. Вот и тащит это в офис.

Их раздражала его правота. Потому что в глубине души они знали: когда он поправлял их «ложить» вместо «класть», он поправлял не речь — он поправлял их жизнь, их нежелание думать.

Однажды на летучке менеджер Кристина, сверкая наращенными ногтями, объявила:
— По итогам квартала мы крайние в рейтинге. Крайний день сдачи отчетов — пятница.

Алексей поднял голову. В наступившей тишине его голос прозвучал как удар колокола:
— Если человек заменяет слово «последний» словом «крайний» — с ним что-то не так. Это какую же кашу надо иметь в голове, чтобы думать, будто если скажешь «последний день», то он и станет последним в жизни! «Крайний» — это у парашютистов. Или у плотников. Мы не прыгаем с самолета и не строгаем доски. Мы просто заканчиваем отчет. А ведь с этими людьми когда-то хотели построить идеальное общество! — он обвел взглядом комнату. — Неужели вы не видите, что язык — это единственное, что нас еще делает людьми?

За столом начальника, в кожаном кресле, шевельнулся Вадим Сергеевич. Он слушал молча, поигрывая перьевой ручкой «Монблан». Вадиму Сергеевичу было сорок пять, он носил дорогие часы и считал себя прагматиком. Идеальное общество его не интересовало. Его интересовал KPI.

Через неделю пришло письмо о «структурной оптимизации». Алексея сократили. Формулировка была красивой: «В связи с изменением бизнес-процессов и пересмотром штатного расписания». В отделе кадров (он мысленно одернул себя: не «эйчары», а кадры) ему вручили расчетный листок и предложили подписать обходной.

— Можете сегодня не выходить, — сказала девушка-эйчар, с сочувственной улыбкой.

Алексей собрал вещи:  кружку с портретом Чехова и комнатный фикус, который коллеги называли «декоративным растением», а он — «фикусом Бенджамина».

Он шел по опенспейсу в последний раз. Коллеги отводили глаза. Кристина что-то бойко строчила в мессенджере, не поднимая головы.

Он вышел на улицу, где висела табличка «Бизнес-центр» (почему не «Деловой дом»?). В кармане пиджака лежала трудовая книжка. Он посмотрел на небо, серое и низкое, как потолок его бывшего офиса.

Он вздохнул и пошел к метро. В голове крутилась фраза Маяковского, которую мама когда-тр читала ему перед сном: «Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть».

Он не знал, будут ли такие люди. Но он точно знал, что язык — это единственная страна, в которой он еще остается гражданином.