Одолень-трава ч. 33 В плену

Яркая вспышка в глазах — и свет потух. Я даже не успел понять, что произошло. Удар был настолько внезапным и мощным, что мир просто исчез, сменившись абсолютной чернотой.

Сознание возвращалось медленно, кусками — будто кто-то неохотно подбрасывал в угасающий костёр отдельные дрова-воспоминания. Я ощутил сперва тяжесть в голове — тупую, пульсирующую боль, будто кто-то вбивал в череп раскалённые гвозди. Каждый удар сердца отдавался новой волной боли, словно внутри черепа билась в агонии какая-то раненая тварь.

Потом я почувствовал жёсткую поверхность под спиной — неровную, с выступающими сучками, — мерную тряску, скрип колёс, ржание лошадей. Звуки доносились будто издалека, сквозь толщу воды.

Потом ощутил руки и ноги: они были связаны, запястья жгло от верёвки, которая врезалась в кожу при каждом толчке телеги. На голове — грубый мешок, колючий, пропахший пылью, плесенью и застарелой грязью. Дышать тяжело: воздух спертый, пропитанный запахами пота, конского навоза и чего-то ещё — кислого, звериного, будто рядом лежит тухлое мясо. На одной из кочек я издал непроизвольный стон.

— Эй, очнулся, что ли? — раздался грубый голос совсем рядом. — Не вздумай дёргаться, казак. Один неверный шаг — и ты уже в земле.

Я пытался сглотнуть — во рту сухо, язык прилип к нёбу. Далее лежал молча, прислушиваясь. Скрип колёс, топот копыт, голоса — человек десять, может, больше. Разговаривают отрывисто, коротко, без смеха, без шуток. Похоже, профессионалы: ни лишних слов, ни бравады — все слова только по делу.

К вечеру повозку остановили. Кто-то дёрнул за край мешка и сдёрнул его с моей головы. Яркий закатный свет ударил по глазам, ослепив. Наконец, проморгавшись, я увидел, что мы в лесу, на небольшой поляне, окружённой высокими елями. Ветви деревьев сходились над головой, образуя тёмный свод, сквозь который едва пробивались последние лучи солнца.

Воздух свежий и такой сладкий после вонючего мешка, пахнет хвоей и влажной землёй. Вокруг — десяток суровых наёмников: мужики лет по сорок, в одинаковых серых плащах с капюшонами. Лица жёсткие, у некоторых шрамы, у одного — кривой нос, будто сломанный не раз, а у другого — пустой глаз, затянутый белёсой плёнкой. Вооружены хорошо, тут и там сталь на коротких мечах и топорах блестит в угасающем свете.

Я повернул голову, и, казалось, моё сердце пропустило удар. В нескольких шагах, на другой телеге, сидят Айгуль и Анна. Обе связаны, бледные, но живые. Айгуль поймала мой взгляд и едва заметно кивнула — мол, держимся. Анна смотрит испуганно, но старается не показывать страха, только пальцы её судорожно сжимают край платья.

— Облегчиться можно? — хрипло спросил я, глядя на ближайшего стража.

Тот хмыкнул и кивнул другому:

— Отведи. И смотри, чтобы не вздумал…

Тот подошёл и рывком поставил меня на ноги. Ноги затекли, подкашивались, но я выпрямился и шёл, стараясь не показывать слабости. Пока шли к краю поляны, быстро осмотрелся: тропа одна, повозки тяжёлые, гружёные. Охрана расставлена грамотно — двое у коней, трое у телег с девушками, остальные вокруг. Бежать сейчас — самоубийство.

Следующие два дня слились в один долгий, изматывающий кошмар. Нас везли — утром, днём, ночью. Останавливались лишь на короткие привалы: глоток тёплой, затхлой воды, кусок чёрствого хлеба, пара минут, чтобы размять затекшие конечности.

Я, конечно, под особым наблюдением, как мужчина, опасный, значит, и охрана строже. При любом удобном случае меня пинали при посадке в телегу, толкали, если слишком долго смотрел по сторонам, били по спине, если пытался перекинуться парой слов с девушками.

— Куда вы нас везёте? — спросил я однажды, когда охранник подошёл с кружкой воды.

Тот ухмыльнулся:

— Туда, где ты уже не будешь задавать вопросов. Пей и молчи.

Анна однажды пыталась что-то сказать, но один из наёмников резко оборвал её:

— Молчать, девка! Не твоё дело болтать.

Айгуль в те редкие моменты, когда мне удавалось посмотреть на нее, бросала на меня спокойные, но полные скрытой силы взгляды. Я радовался, что она не сдаётся, и кивал ей едва заметно: «Держись. Мы что-нибудь придумаем».

По вечерам, когда солнце опускалось за деревья и лес погружался в сумрак, начиналось самое страшное. Где-то вдалеке, за линией деревьев, раздавались жуткие звуки: вой, визг, скрежет когтей по коре. То низкие, утробные стоны, то пронзительные вопли, от которых кровь стыла в жилах.

Сначала это был просто отдалённый вой — протяжный, тоскливый, будто плачет потерявшийся волк. Но с каждым вечером звуки становились всё ближе, настойчивее. Теперь к вою примешивались визгливые вскрики, будто кто-то режет поросёнка, и скрежет — будто когти скребут по камню или дереву.

— Что это? — прошептала Анна, вжимаясь в борт телеги. Её глаза расширились от страха, руки дрожали.

— Твари, — равнодушно бросил один из стражников, помешивая угли в костре. — Лесные. Они тут всегда воют. Говорят, чуют кровь.

Я ощутил, как по спине пробегает холодок, посмотрел на Айгуль — та бледна, но старается держаться. Анна дрожала, закусывала губу, чтобы не заплакать.

— Не бойся, — тихо сказала ей Айгуль. — Мы выберемся.

— Да, — мы вместе, — добавил я.

Наёмники переглянулись, кто-то хрипло смеясь:

— Поболтай ещё, казак. Посмотрим, что ты скажешь, когда приедем.

Один из охранников, тот, что с кривым носом, подошёл ближе, наклонился ко мне:

— Слышишь? — прошептал он, дыша в лицо кислым запахом. — Это они нас сопровождают. Ждут. Знают, что скоро будет пир. И чем ближе мы к святилищу, тем голоднее они становятся.

Я с трудом сдерживал дрожь, смотрел в темноту леса — и мне казалось, что между деревьями мелькают тени, слишком большие для волков, слишком быстрые для людей.

На третий день погода изменилась. Небо затянули тяжёлые тучи, начал накрапывать мелкий дождь. Повозки замедлили ход — дорога быстро стала скользкой, колёса начали вязнуть в грязи. Воздух пропитался сыростью, запах хвои смешивался с гнилью, а вой в лесу стал громче, настойчивее, будто твари подбираются ближе или мы приближаемся к роковому месту.

Вечером, когда охранник вёл меня по нужде, я случайно услышал разговор двух наёмников у костра:

— Долго ещё? — ворчал один, подкидывая веток в огонь. Пламя вспыхивало, отбрасывая на лица тени, похожие на маски демонов.

— К завтрашнему вечеру будем на месте, — отвечал другой, помешивая что-то в котелке. Запах от варева шёл тошнотворный — будто тухлое мясо с травами. — Богиня ждёт своих жертв.

Жертв.

Слово ударило по моим ушам, будто нож. Я почувствовал, как кровь отливает от лица, но не подал виду. Жертвы. Значит, нас везут не просто в плен. Везут на смерть.

Я перевёл взгляд на Айгуль. Та, сидя недалеко на телеге, кажется, тоже услышала. Её губы сжались в тонкую линию, но глаза — ясные, решительные.

«Мы не сдадимся», — без слов сказал я. И в этот момент я ощущал: я найду способ их спасти. Любой ценой. Даже если весь лес будет выть нам вслед, даже если твари выйдут из тьмы — я не позволю им забрать Айгуль и Анну.