Глава 21

     Невеста – графиня Шантавуан – молода, богата и мила. Ты увидишь её завтра – завтра!
    Филип давно уже покинул герцога, а слова эти всё звучали в его ушах. Он почувствовал, что судьба схватила его за горло. Ощущение было так реально, что, проходя через огромный холл, где висели портреты предков герцога, он непроизвольно сделал движение руками и шеей, словно хотел освободиться от хватки.
     Почему до сих пор он не подумал, что такой пункт может быть в планах герцога? Он забыл, что в обычае суверенов было убедиться в том, что их наследник способен продлить род. Его первым порывом было сказать герцогу, что его желание представить его графине ни к чему не приведёт, потому что он уже женат. Но тут же мысль о том, что его высочество никогда не примет дочь корабельного мастера с Джерси, остановила его. Происхождение Джильды из благородного семейства Де Мопра из Шамбери ничего не будет значить для герцога, который увидит в ней лишь краснощёкую крестьянку, которая будет путаться в шлейфе своего придворного платья.
     Любопытно, что герцогу даже не приходила в голову мысль, что он может быть женат – хотя, если подумать, ничего странного в этом нет, его полное молчание об этом факте само по себе указывало на то, что он не женат. В душе он признавал неблаговидность такого молчания и его унизительность для Джильды, ибо ложь умолчания ничем не лучше словесно выраженной лжи.
     Но ведь его можно понять! Он просто ещё не привык к тому, что он – женатый человек! Он забывал об этом! Один день жизни в браке, а вернее, несколько часов, проведённых наедине с Джильдой, оставили по себе скорее впечатление романтического приключения, а не супружества. Чем дальше во времени уходило это приключение, тем более остывал любовный пыл, тем меньше он вообще переживал по этому поводу. И всё же его нежность была достаточно сильна, чтобы принимать факт своей женитьбы без неудовольствия, даже в свете новых искушений и чаяний.
     Если б перед ним была поставлена дилемма – оказаться от Джильды или отказаться от герцогства Берси – он бы не колебался точно так же, как и в случае выбора между герцогством и флотом. Но вопрос не был так поставлен. К несчастью для тех, кого судьба подвергает искушению, она почти никогда не предоставляет простой и понятный выбор, но вместо того предлагает жеребьёвку вслепую. Человек, который проигрывает доверенные ему деньги в надежде на их удвоение, никогда не выбрал бы воровство и бесчестье, если б судьба не искушала его, а прямо поставила бы его перед выбором  «или-или?». Можно же не хотеть никакого зла, и всё-таки быть обвинённым в силу стечения обстоятельств. Предположим, он занял у соседа пилу, так как его собственная в починке; но он сломал соседскую пилу, а его пилу потеряли в мастерской, и у него нет денег на покупку новой, и вот его судили и признали виновным в краже. Так общество налагает моральное обременение на изначально досадный случай поломки. И не только на это – вообще на весь принцип того, что то, что доверено тебе, должно быть бережно хранимо, с соблюдением как буквы, так и духа закона. 
    Филип не мыслил в терминах морального императива. Он не лгал о Джильде, до сих пор он и не имел такого намерения. Он даже иногда представлял себе, как изумится Джильда, когда он объявит ей, что она отныне принцесса Джильда д’Авранш, и когда-нибудь станет её светлостью герцогиней де Берси. Разве было что-то нарушающее мораль в его мечтаниях? Если правящий принц избрал его своим наследником, кто вправе осудить его?
     Что касается его, как офицера английского флота, принимающего наследование герцогства, находящегося под сюзеренитетом у французского правительства, с которым Англия ведёт войну, то герцог не однажды объяснял ему ситуацию. Поскольку герцог, в силу отсутствия у него наследника, не мог занять сторону роялистов против Красного правительства, ему пришлось ради самого существования своего герцогства водрузить триколор рядом с собственным флагом. Как только будет обеспечено наследование, исключающее слабоумного Леопольда Джона, он, разумеется, встанет против дьявольского правительства за свергнутую династию.
     Сейчас Англия воевала с Францией не только потому, что Франция стала революционной, но и из-за убийства Людовика XVI, за реставрацию династии. Англия сочувствовала Вандее в её борьбе и оказывала ей всю возможную помощь. Филип считал, что его долг, как капитана английского флота, бороться с революционерами извне, и, конечно, как герцога де Берси, его долг бороться с ними внутри страны.
     В виду этих обстоятельств, второй военный чиновник герцогства за несколько дней до того был послан в Сент-Джеймсский дворец, чтобы заручиться поддержкой при обмене Филипа. Этот чиновник также должен был получить согласие английского короля на принятие Филипом наследования герцогства, сохраняя при том своё положение в английском флоте. Посланцу также были даны инструкции донести до короля тайную приверженность герцога роялистам, которая станет явной, коль скоро Филип будет утверждён в правах наследования.
     По мнению Филипа, для него всё складывалось благоприятно и согласовывалось с его понятиями о профессиональной чести. Своей личной честью он был не так озабочен. Сказать герцогу сейчас о своей женитьбе значило бы поставить себя в заведомо ужасное положение, момент для такого откровения был упущен.

    В своей комнате он сел за стол и достал из кармана письмо Джильды, написанное много недель назад, в котором она сообщала, что не сказала никому о своём браке и не скажет, так как только он должен сделать это, и на Джерси никто не знает их секрет.
    Перечтя письмо, он ощутил, как любовь возвращается к нему. Он видел силу её духа в этих строчках, каждая из которых дышала правдивостью и ясностью.
    Кризис приближался, и он должен быть готов встретить его. Герцог сказал, что он должен жениться на женщине, которую уже выбрали для него, и завтра он с ней встретится. Но ведь это ещё ничего не значит, подумал он. Встретиться – не означает обязанности жениться.
     Жениться на этой женщине! По телу пробежал холодок при этой безобразной мысли. Какой-то мелкий бес зашептал ему на ухо, что ведь принцы обычно имеют двух жён – одну неофициальную. Он готов был ударить себя за это беззаконное предположение, он покраснел от стыда за себя. Но как часто грешники так же краснели, прежде чем вступить на торную дорогу, ведущую в ад. Тем не менее, он должен выдержать этот фарс и притворяться свободным до тех пор, пока усыновление и вступление в наследование не станут свершившимся фактом.
    В досаде на непрошенные мысли, он встал и беспокойно прошёлся по комнате. «Джильда, бедная Джильда!» - повторял он. Он стыдился этих позорных малодушных мыслей.  Он искупит их все – искупит с лихвой! - когда станет принцем, а она принцессой д’Авранш.  Но пока он не находил себе места. Джильда была далеко, на Джерси – совсем одна.
     Вдруг новая мысль мелькнула в его уме. Предположим – только предположим! – о Боже, какой же он безответственный негодяй! – предположим, что появится кто-то ещё, кто будет иметь право на их имя! Она там одна, о её тайном замужестве неизвестно ни одной живой душе – под какой удар попадёт её честное имя! Но в её письмах не было ни единого намёка на это. О нет! глупо даже думать об этом! Он схватил её письма и перечитал их, каждое слово, каждую строчку. Нет, нигде, ничего. Вздор! Если б, то она бы… но нет, она не стала бы… Джильда не похожа ни на кого.
    Он прочёл снова и на этот раз ему показалось, что он уловил что-то в одном из писем: какое-то иное звучание, необычную серьёзность, скрытое напряжение, которые сигнализировали о какой-то перемене в ней.  Он оцепенел на миг. Небывалая гордость хлынула в его сердце, совершенно новое ощущение огнём пробежало по жилам - возвышающее пьянящее чувство отцовства. Но тут же он вскочил на ноги при новой неожиданной мысли.
     Положим, что это так, что благодаря Джильде будет доказана его способность продолжить род. Предположим, что он пойдёт к принцу и расскажет ему всё, убедит его в её пользу, всё остальное будет просто. Точно! Так и будет! Но спешить он не станет, выждет благоприятного часа, потому что надо принять в расчёт одну важную вещь: герцог болен. Неделю назад врач сказал ему, что любое физическое или душевное потрясение опасны для его жизни. Поэтому надо продолжать, как обычно, ничего пока не говорить, встретиться с графиней, не спорить с герцогом и просто ждать… ждать!
     Обдумав всё и решившись, он сел за стол с намерением написать Джильде. Он не писал ей до сих пор, подчиняясь требованию Далбарада никому не писать. Он не мог послать письма, пока не освободится от этого обязательства. Это было горько, и он не раз боролся с искушением написать Джильде  несмотря ни на что, потому что, каковы бы ни были его новые амбициозные планы, где-то далеко жила женщина, за благополучие которой он отвечал, для счастья которой он ещё ничего не сделал, если не считать того, что он дал ей своё имя. Всё, что он сделал в свое оправдание за столь поспешное безоглядное вступление в брак, это – послал своей юной жене пятьдесят фунтов. Вспомнив об этом сейчас, он почем-то почувствовал стыд; этот поступок имел в себе неприятный коммерческий оттенок. Возможно, это чувство могло быть объяснено как телепатия, потому что Джильда, действительно, приняла этот дар с мучительным чувством неловкости, даже отчуждения.
     Этот голый факт посылки денег сейчас как будто иронически подсветил его настоящее положение. Он осознал, что  Джильда предпочла бы какой-нибудь простой подарок, какую-нибудь безделушку, из тех, что так любят женщины, как знак любви и сувенир на память, денежной сумме для оплаты обычных жизненных потребностей. Он со стыдом подумал, что с тех пор, как покинул её на Джерси, ни разу не послал ей никакого, даже самого маленького, подарка. Единственное, что он когда-либо подарил ей – это крестик с Мальты, когда она была ещё маленькой девочкой, да обручальное кольцо. А ведь кольцо, вдруг понял он, она не может носить на людях, если только надевать его ночью. Он не знал, что она каждую ночь засыпала, прижимая к сердцу руку с его кольцом, единственным свидетельством её новой жизни, которая началась со сладости, обернувшейся горечью, и с горечи, на дне которой таилась сладость.
     Филип не мог заставить себя написать письмо. Слишком много противоречивых чувств разрывали его. Возможно, в этот критический момент своей жизни он ближе всего подошёл к тому, чтобы стать, наконец, самим собой и поступать так, как действительно хочет его сердце. Действительно, был момент, когда ему захотелось послать герцога и всё, что до него относилось, к черту или на дно моря, и принять свою судьбу. Но тут же что-то тёмное поднималось со дна его души и нашёптывало ему, что отбросить сейчас счастливый шанс – не значит сделаться ближе к Джильде, а значит  вернуться в тюрьму.
     В конце концов он решил, что напишет Джильде сейчас, а пошлёт письмо тогда, когда будет вправе это сделать. Его бодрость возвращалась к нему по мере того, как бумага покрывалась строчками. Он сделался красноречив. Он поведал ей, как тяжелы ему дни и ночи вдали от неё. Он изливал на бумагу чувства одиночества, тоски, страстного желания. Вдруг он остановился. Ему пришло в голову, что в своих письмах он всегда описывает лишь свои чувства, пишет только о самом себе, но никогда не говорит о её жизни, не спрашивает о её занятиях и тех маленьких вещах, которыми полнится жизнь женщины, не потому что она так уж любит их, а потому что она – женщина, и должна знать и контролировать их всю свою жизнь. Он осознал свой эгоизм и попытался преодолеть его. Он задал ей много вопросов. Не задал лишь одного, который интересовал его больше всего. Он не знал, как спросить о таком. Сам факт того, что он не мог приступить к этой теме, говорил многое об его отношении к ней, о его безрассудном ухаживании и опрометчивой женитьбе. Так что эта часть его письма не звучала искренне и убедительно, как могла бы звучать подлинная любовь, свободная от себялюбия.  Только в самом конце начал он писать от всего сердца. Возможно, виной тому были угрызения совести в предчувствии грядущего несчастья. Возможно, то говорила в нём жалость к ней. А может быть, то было подсознательное желание вырваться из золотой клетки, вернуться в тот день на Экрео, когда он понял, что любит её. Острота теперешнего переживания заставила зазвучать громче слова любви. Фразы так и летели по бумаге. «До свиданья! А la bonne heure*, моя драгоценная! Придут хорошие дни – славные и великие дни, когда я буду свободен, и снова буду сражаться за Англию, как в ней самой, так и во Франции. Когда я буду зваться принцем д’Авранш, герцогом де Берси, а ты будешь моя прекрасная принцесса. До свиданья! Твой Филип, qui t’aime toujours**!»
     Он едва успел дописать, как раздался стук в дверь и вошёл слуга.
- Его высочество шлёт наилучшие пожелания месье, и спрашивает, не спустится ли месье повидать маркиза Гранджон-Ларисс и графиню Шантавуан, которые только что прибыли?
     Филип едва смог сохранить самообладание, но просил передать, что сейчас спустится.
     Итак, настал решающий час – и не завтра, а сегодня. Значит, надо продолжать рискованную игру.  Со вздохом, в котором смешались стон и смех, он схватил коробочку для посыпки чернил, встряхнул её над письмом и сунул его в карман. Спускаясь по лестнице, он всё повторял про себя последние строки своего письма:
«Твой Филип, qui t’aime toujours!»

Примечания переводчика:

* а la bonne heure [франц.] – В добрый час!
** qui t’aime toujours [франц.] – который любит тебя всегда