Павел Луспекаев - Госпожа Удача

Видели ли вы глаза тех, кто прошёл войну? Знакома ли вам та серьёзность, которая делает из мальчиков - пусть даже великовозрастных мальчиков - мужчин? Ордена, медали, истории о битвах на передовой?

И, как бы мы ни говорили о том, что мужчиной стать не так сложно... Нет. Это откровенная ложь.

Множество персонажей, которые сегодня возводится в ранг моральных ориентиров, ориентирам этим не соответствуют.

И речь не о тех, кто жертвует свои деньги и свою кровь незнакомым людям, рискует своей жизнью и совершает подвиги будучи спасателем или врачом, вытаскивает людей из огня, постоянно играя со смертью.

Речь о певунах и горлопанах, о хохмачах, весельчаках, которых возводятся в статус идолов и уже предлагают, как пример взрослым и детям.

Но разница между ними и моральным ориентиром слишком велика. Ведь детей, как ни крути, нужно учить разбираться в том, где добро, а где зло. И что разница между борьбой против и созиданием во имя – громадна.
 
Позже они вырастут и сами решат, по какой дороге им идти. Если им, конечно, удастся разобраться в хитросплетениях судьбы, которая постоянно меняет правила игры и превращает героев в злодеев и наоборот.

И быть ориентиром мужества, силы и отваги можно и нужно даже не будучи героем. Это простая бытовая необходимость стать примером стойкости и мужества, которые слишком часто подменяются нам наспех склеенными фантомами.
И вот она – очередная жизнь. Моя жизнь. Которая начинается 20 апреля 1927 года в Ворошиловграде, ныне Луганске. Ничто, казалось бы, не предвещает… за окном удивительная весна. И детство – как всегда волшебная сказка, которой суждено будет закончится в 43 году, в 16 лет, как и положено мужчине – ответственному, уже абсолютно взрослому к этому возрасту.

В этом возрасте я уже служу в партизанском отряде «опергруппа 00134». Мы –настоящий кошмар для наших врагов – люди, которые жертвуют своей жизнью и своим здоровьем ради большого невероятного праздника победы, который принесёт нашей стране – и всей Земле, без преувеличения - свободу и мир.

Во время одной из наших партизанских вылазок я несколько часов вынужден был лежать в холодном снегу, где получаю сильное обморожение ног.

Повоевать мне придётся совсем немного, но каждый из этих тревожных опасных дней в твоём сознании превращается в вечность. Маленькую вечность, которую нужно суметь пережить.

Мы участвуем во множестве боевых операций и в ходе одной из них мне в руку уже прилетает жало раскалённой осы, врезающейся в мою плоть - разрывной пули, раздробившей мне локтевой сустав.

Меня доставят в Саратовский военный госпиталь, мир перед глазами плывёт, и я, словно в каком-то странном бреду, слышу, что руку мою хотят ампутировать. И кем я буду без неё? Ведь уже в 16 лет я привык работать руками, я закончил ремесленное училище, я работал слесарем на заводе. Мне не хочется терять себя, и врача я просто не подпускаю, пока он не поклянётся, что постарается обойтись без ампутации.

И он справится – этот замечательный доктор. Потому что видит перед собой не просто пациента, а молодого пацана, у которого впереди вся жизнь. И который хочет прожить её ярко и достойно.

Из госпиталя меня направят в штаб партизанского движения 3-го Украинского фронта, а в 1944 году демобилизуют из армии. В это время мне исполняется 17 лет, я возвращаюсь домой – потрёпанный, но живой и счастливый. И поступаю в труппу Ворошиловградского драматического театра, где служу два года. Ведь театру тоже служат, как и Родине – возможно, вы не знали этого.

В 1946 году я приезжаю в Москву и пытаюсь поступить в театральное училище имени М. С. Щепкина. Мой специфический южный говор и харизма затмевают всё – отсутствие образования, необходимого для столичной сцены, общий недостаток простых актёрских умений, которые в родном городе тоже заменялись харизмой. Ведь вы знаете, мне некогда было заниматься самообразованием, за моей спиной вполне простые вещи – слесарка, война. Но я больше не хочу воевать. Я хочу творить.
Читая перед комиссией басню, я воодушевлённо жестами иллюстрирую каждое своё слово, изображаю действующих лиц, движениями рук передаю полёт птиц, шевеление звериных ушей, взмахи хвостов, остроумно отвечаю на вопросы экзаменаторов. Но следующий этап - знание теоретических дисциплин и я, конечно, не справляюсь. Отдаю комиссии пустой лист, за который преподаватель литературы Василий Сидорин, с его слов, не может поставить даже единицу. Однако режиссёр Константин Зубов что-то видит во мне и обращается к своему коллеге: "Изобретайте, что хотите - я все равно его возьму!"

Учёба моя, в дальнейшем, проходит очень успешно, по актерскому мастерству я получаю только высшие оценки, и когда я впервые вижу четвёрку от Зубова, что-то внутри меня закипает и начинает бурлить. Я встревожен, раздосадован и разбит. Прямо в ночь, еду скандалить к нему дачу. Подхожу к воротам дома, начинаю долбить в них кулаком так, что бужу людей в соседних домах. А когда заспанный преподаватель выходит ко мне, падаю перед ним на колени, восклицая: "Отец родной, прости! Ты для меня дороже всех, я за тебя землю есть стану!” Пальцами своими выскребаю пядь чернозёма и кладу себе в рот.

С танцами было хуже. "С этим студентом просто невозможно работать”, - жаловалась пожилая учительница. Она не знала, что обмороженные в юности ноги дают о себе знать и постоянно повторяла мне: "Легче, молодой человек, легче прыжок”. Мне было неловко за себя, я смущался и хлопая её по плечу – такое уж у меня дурное воспитание - отвечал: "Спасибо, мамаша! Я постараюсь!”

Но время идёт, танцы мне так и не даются и вот, в один прекрасный день я уже направлен по распределению в Тбилиси - в государственный драматический театр имени Грибоедова. Уж очень мой южный говор показался преподавателям, подходящим для этих мест.

Потом будет Киев и Театр русской драмы имени Леси Украинки. Моей первой ролью на киевской сцене станет военный моряк Бакланов в спектакле "Второе дыхание". Она очень полюбится публике и, благодаря ей, меня заметит режиссер киностудии имени Довженко Леонид Эстрин, который пригласит меня на роль начальника штаба в фильме "Голубая стрела". В 1959 году, появившись на экранах, эта картина займёт третье место в прокате.

В том же году к родственникам в Киев, приезжает актёр Ленинградского БДТ Кирилл Лавров. Он приходит в театр и видит там меня. Об этой встрече Лавров позже скажет так: "Он произвел на меня огромное впечатление. Такое проникновение в суть характера своего героя, такое поразительно органичное существование на сцене мне редко приходилось видеть, хотя я знал многих прекрасных актеров".

Вернувшись в Питер, Лавров расскажет обо мне режиссеру БДТ Георгию Товстоногову, и уже скоро я буду приглашён на роль актёра в Большой драматический театр.

«В то время Товстоногов ставил спектакль «Варвары», - рассказывал Лавров. - На роль Черкуна был назначен я. И Георгий Александрович, чтобы сразу включить новенького в работу, предложил ему вместе со мной репетировать роль Черкуна. После репетиции я пошел к Товстоногову и попросил снять меня с этой роли.»
Английский актёр и режиссёр театра и кино, один из трёх наиболее востребованных британских актёров середины XX века Лоуренс Оливье, увидев меня в БДТ, скажет: «В России есть один актер - абсолютный гений! Только фамилию его произнести невозможно...»

В 1962 году отмороженные ноги снова дают о себе знать. На одной из них образуется серьёзная рана, но всё, как кажется, в порядке - врачам удаётся сохранить мне ногу. Во время лечения я нахожу отдушину в творчестве. Много пишу, но никому не показываю, делюсь только со своим коллегой и приятелем – Олегом Басилашвили. Он будет вспоминать: «Однажды, когда я вошел к нему в комнату, он смущенно-торопливо спрятал под подушку какую-то тетрадку. Я понял, что лучше не спрашивать его ни о чем. Но он предложил мне прочесть его рассказ. Потом еще что-то подобное. Ясно было, что пером движет рука совершенно неопытного литератора, но точность увиденного, непривычность взгляда на жизнь, подлинная искренность, самобытность рассказов произвели на меня ошеломляющее впечатление»
В 1965 году я исполняю роль учителя физкультуры в фильме Геннадия Полоки "Республика ШКИД".

И это будет моя последняя роль, сыгранная до той жуткой операции. Ампутация. Почти для всех это слово звучит как приговор. Прозвучало они так и для меня, поскольку врач убеждён, что ноги мне нужно ампутировать до колена. Но я прошу начать с малого и сначала прощаюсь с одной ступнёй, а потом и с другой. После операции меня продолжает преследовать адская боль, которую я пытаюсь заглушить сильнодействующим средством, прописанным врачами. Но, когда доза его доходит до шестнадцати ампул в день, понимаю, что превращаюсь в наркомана. Пытаюсь отвлечься от боли. Прошу жену купить мне мешок подсолнечных семечек. Ну вы понимает, да? И она покупает. Но всё это не работает.

И вот в один прекрасный момент министр культуры Екатерина Фурцева заказывает для меня заграничные лекарства, а также – протезы, сделанные во Франции. В своем дневнике я считаю часы и дни, прожитые без наркотиков: "Люди! Я боюсь даже верить, но через три часа будет трое суток, как я сделал последний укол... Муки адовы я прошел. Дай Бог, наверное, с каждым днем будет лучше... Терплю!.. Вымотало страшно, вот уже почти неделя, как я ничего не ем, ослаб, ужасно устал".

И новая запись: "Да, да! Поборол! Самому не верится! Конечно, эта гадость еще долго будет выветриваться из организма, но главное - я поборол! И могу смело сказать себе - молодец?!"

И вот в тот момент, когда не то чтобы сыграть, сложно и больно даже просто стоять, мне достаётся роль всей моей жизни. По которой большинство из вас помнит и любит меня. И когда я смотрю на вас, мой любимый зритель, мне хочется сказать – ничего не потеряно и ничего не упущено, даже если хуже быть, как кажется, уже не может!

В 1968 году режиссер Владимир Мотыль приглашает меня на роль таможенника Павла Верещагина в своём новом фильме "Белое солнце пустыни". Он ещё не знает, что у меня нет ступней, а когда узнаёт об этом, то торопится переписать сценарий, сделав Верещагина героем Первой мировой войны на костылях. Но я его останавливаю, показываю ему чертеж металлических упоров, которые будут вделаны в сапоги и говорю: "Я сыграю то, что ты придумал. А инвалида успею в другой какой-нибудь картине".

Съёмки картины проходят в Дагестане и в Туркмении. В пустыне, неподалёку от города Байрам-Али, никакого транспорта для нас предусмотрено не будет, и мы шагаем по барханам, словно заправские верблюды – гордые, величавые корабли пустыни. И – среди прочих – я с женой. Дорогая Инна моя постоянно носит с собой алюминиевый раскладной стульчик, через каждые 20 метров я присаживаюсь чтобы отдохнуть и… чувствую, чёрт возьми, счастье – снимаюсь в замечательной роли. И восторгаюсь ей. После съёмок плачу от осознания боли и жизни, которая, очевидно, проходит. И не так, как я мечтал, разумеется.

Но со мной моя жена, и я люблю её – вот главное. А ещё жизнь – какой бы тяжёлой и страшной она не показалась вам да или мне самому, каждый её момент я делал то, что мог с тем, что имел вокруг себя. Кто-то, может, сделал бы и лучше, но я смог именно так. И пробуйте, повторите, а потом уже осуждайте мужчину – прошедшего войну и боль – за его слёзы. Осуждать всегда проще. Для этого не требуется ни минуты раздумий. Понять. Вот что намного сложнее! И полюбить. А тем более простить.

И солнце жадно терзает нас своим жаром, а я смотрю на свою Инну и не понимаю до конца, сколько же силы нужно ей, если они кончаются даже у меня. Во время учебы в Щепкинском училище все говорили, что наша с ней любовь друг к другу была одной из самых трогательных в учебном заведении. Потом была свадьба, рождение дочери Ларисы. Мой уход из семьи к знакомой девушке из Ростова.

Слёзные мольбы простить. И последовавшее за ними прощение. Потом ещё одно – за три дня в гостинице с Аллой Ларионовой. И теперь снова – на съёмках "Белого солнца", где я по уши влюблюсь в молодую актрису, исполнившую роль старшей жены в гареме Абдуллы. Она всегда меня прощала.

И Инна видит это. Всё это происходит на её глазах, но никакой ревности она не показывает – ни в мою, ни в её сторону. Наверное, чувствует что-то. Что-то приближающееся слишком быстро. Быстрее, чем хотелось бы.
После "Белого солнца пустыни" Михаил Казаков приглашает меня на роль в фильме "Вся королевская рать". Я успеваю сняться в одном эпизоде. Потом опять начинаются боли. При встрече с драматургом Володиным заявляю: "Ты думаешь, почему я так живу - выпиваю, шляюсь по ночам? Мне ведь жить недолго осталось".
Я, конечно же, застану триумф этой гениальной картины, в которой, как и в жизни, несмотря на какую-то внутреннюю потерянность я упёрт и отважен. Словно снова попавший на передовую мальчишка, рискующий жизнью. Правда теперь не ради людей, а ради искусства. На премьеру пойдём вместе с Михаилом Казаковым. Он радуется: "Журналисты станут брать у тебя интервью, фотографы замучают вспышками. Привыкай".
И вот прекрасная, словно любовь, весна 1970-го. Мы с Женей Весником в три часа ночи бродим по волшебному нашему Ленинграду и где-то на Невском садимся на скамейку. Я спрошу у него: "Палка моя нравится? Я с ней много километров по пустыне прошел, когда в "Белом солнце" снимался. Теперь это мой талисман. Чувствую, если потеряю, ей-богу, не смейся, умру!".

В тот же момент нас окружает компания парней. Просят закурить. Мы даём им спички, они шумно что-то обсуждают и уходят. И через пару минут... "А палка? Где моя палка?" Оказалось, подростки похулиганить решили.

По дороге домой в такси я плачу. Как будто потерял что-то, на чём только ещё держался. Не просто палку, а какую-то внутреннюю опору.
17 апреля 1970 года звоню из гостиницы "Минск" Михаилу Казакову, и говорю, что нужно продолжать съёмку в "Королевской рати", что мне стало лучше. Что вчера приезжали друзьями из Еревана, мы с ними замечательно посидели, я бодр и готов к новым свершениям!

Спустя час после этого разговора меня не станет. Разорвётся сердечная аорта, и я отправлюсь туда, где мы и сегодня можем с вами встретиться – на Северное кладбище Ленинграда. Вы найдёте меня достаточно быстро – спросите Верещагина, которому петербургские таможенники поставили памятник с надписью: "С поклоном от таможенников Северо-Запада". Именно там, до сих пор, как один из самых настойчивых и сильных героев Советского кинематографа я несу свою вахту и по сей день, торгуясь с Удачей и Победой о том, чтобы они никогда не оставляли нас.