Солнце на босых ступнях. Гл. 1. География детства

Станция Мардакяны. Отсюда уходили электрички к морю

* * *

Предисловие

Я люблю заниматься лоскутной техникой. Эту любовь мне привила моя бабушка, папина мама.
Чтобы собрать красивый узор, нужно сначала продумать рисунок. Он складывается из тысяч лоскутов. Мы их группируем в блоки, а из блоков создаём полотно. Так и я собираю мозаику своей жизни.

Это пока лишь один фрагмент моей композиции, созданный из лоскутов детства. Бакинский…

Здесь Время выступало не в роли бережного реставратора, а в роли жёсткого каменщика. Оно возводило серый бакинский камень поверх старого фундамента из скалы, превращая конюшни хана в наши бараки, а усадьбы нефтепромышленников — в санатории с закрытыми воротами.

Память здесь работает иначе. Она пахнет не только пылью барханов и сладостью хартута (крупной шелковицы), но и свободой открытых дверей. Мы жили без замков, потому что координаты нашего мира были выбиты на камне намертво: улица 26 Бакинских Комиссаров. Мозгу нужны такие маяки, когда душа учится чувствовать боль.

Я долго боялась подступаться к этому солнцу. Казалось, если достать эти осколки из памяти, они обожгут руки и сегодня. Но несгибаемость — не неумение держать удар. Это пружина — способность оттолкнуться от горячего асфальта детства и пойти вприпрыжку дальше, даже когда мир давит со всех сторон холодом девяностых.
Располагайтесь удобнее. Мы начинаем с камня, пыли и солнца.

* * *

 Всё начиналось с нашей станции — величественного здания из светлого камня. На днях в бакинской группе под архивным снимком кто-то из Емцовых оставил комментарий: их прабабушка Мария Афанасьевна, родившаяся ещё в девятнадцатом веке, видела здесь алтарь. Я перечитывала эти строчки на экране смартфона, стоя мысленно на тех самых гулких плитах нашего зала ожидания, где всегда было прохладно без всяких кондиционеров. Эта древняя стать чувствовалась во всём: в высоте сводов, строгости линий и массивности стен. Никакой вокзальной суеты, горячего гравия или запаха мазута — только гулкая прохлада каменных плит под ногами.

Остановка называлась «Мардакяны» — станция стояла прямо на границе двух миров. Станция делила главную улицу надвое: стоило сделать шаг в одну сторону — начинались Мардакяны, в другую — Шувеляны. Наши посёлки были удивительно чистыми, я их очень любила.

Улица 26 Бакинских Комиссаров служила позвоночником всему огромному организму посёлков. Шувелянская её часть вытягивалась лентой от самой насыпи, проходя сквозь нас и уходя дальше, связывая всё воедино — это была центральная улица жизни. Справа оставались переговорный пункт, Дом пионеров и военкомат; слева — школа милиции и базар, чуть дальше манил прохладой тот самый Зелёный сад — закрытый санаторий, куда нас никогда не пускали. Мимо проплывали витрины магазинов, а ближе к дому маячили тяжёлое выбеленное здание райкома партии и незаметная арка в здание райисполкома. Всё здесь дышало своим отдельным порядком.

Дорога вела к перекрёстку, где стоял высокий глухой забор райкома. Его сложили из красного кирпича и густо побелили — летом он сиял так ярко, что глазам становилось больно. На равном расстоянии друг от друга над кладкой поднимались острые декоративные башенки. Завершал забор огромный старый тутовник. Таких великанов я больше не встречала никогда в жизни. Его ствол невозможно было обхватить даже вдвоём: кора пошла глубокими продольными трещинами, а ветви начинались так высоко над нашим асфальтом, что казалось, будто они подпирают само шувелянское небо.

Наш почтовый адрес звучал просто, почти по-деревенски: улица 26 Бакинских Комиссаров, дом 41-А. Замков мы не знали ни на квартирах, ни на калитках. На каждой висел маленький почтовый ящик. Почтальон знал, кто за каким живёт, поэтому он просто шёл вдоль улицы и опускал письма прямо в почтовые щели.

И вот за этим белым кирпичным углом официальная часть улицы заканчивалась. Здесь кончался казённый порядок, уступая место нашему миру.

* * *

В следующем лоскутке мы познакомимся с нашим двором и пойдём воровать абрикосы.