Последний глоток свежего воздуха

Дождь кончился.
С трудом отворив под протяжный скрип ржавых петель покосившуюся от времени дверёнку, из обветшалого жилища вышел немощный старик, одетый в засаленную телогрейку, подвязанные медной проволокой брюки и обутый в резиновые калоши. Взглянул впалыми глазами на июльское полуденное небо, согретое солнечными лучами. Поправил на голове загрубевшую шапку-ушанку и нетвёрдыми шагами поплёлся по лежавшим на земле сгнившим доскам к изгороди.
Опёршись о калитку, за которой десятки последних лет после закрытия шахты разрушались брошенные соседями дома, тяжело выдохнул и потянулся дрожащей рукой в карман за махоркой. Скрутил козью ножку. Закурил. Откашлялся. И посмотрел на право. 
Где на месте невысокого пригорка, поросшего крапивой и кустами красной бузины, точно на яву возникло деревянное одноэтажное строение барачного типа, укрывавшееся от непогоды под тяжёлой шиферной крышей и тянувшееся к небу печными трубами. Старику бросилось в глаза знакомое с детства крыльцо, на котором они с другом в тени берёзовых веток играли с самодельными свинцовыми солдатиками. В его памяти всплыло весёлое лицо рыжеволосого Пашки, не дожившего и до шестидесятилетия.
Звучный женский голос заставил старика вздрогнуть и, слегка согнув коленки, попытаться рассмотреть за свисающей веткой сирени красивую фигуру тёти Наташи, вынужденной после гибели на шахте мужа в одиночку растить непослушную дочь и каждый вечер дожидаться её с прогулки на углу соседского курятника.
Но за разошедшимся в воздухе табачным дымом, резанувшим по глазам, он увидел в опустившейся темноте вечерних сумерек залитое электрическим светом окно угловой комнаты, за которым дед Иван, теперь уже его ровесник, осенив себя крестным знамением, молился Богу. В ту пору над всею округой принялась властвовать холодная снежная зима, угрожающая жителям посёлка бедами.
Волна порывистого ветра, поднявшегося из прошлого, сорвав с печной трубы клубы древесного дыма, обрушилась на старика, напомнив ему столь узнаваемый запах надежды, который был знаком каждому, в чьей печи трещали сухие дрова, вселяя уверенность в завтрашнем дне. Но осознание того, что будущее предстало совсем не в том виде, о котором мечтали жители посёлка, вернуло старика в реальность. А барак, на короткое время восставший в памяти последнего современника, навсегда осыпался в форму невысокого пригорка, поросшего крапивой и красной бузиной. 
Старик с сожалением выдохнул. Покачал седой головой и перевёл взгляд на бывшую детскую площадку, теперь уже раздавленную дорогой, по глубоким колеям которой молодые люди уезжали в город. И узнал в высоких тополях, роняющих сухие ветки, немых свидетелей расцвета и скорого упадка одного из развитых шахтёрских посёлков.
Он оттолкнулся от изгороди и, подойдя к дому, сбил приставшую к колошам грязь. Разулся. Выпил из ковшика колодезной воды. Прошёл к кровати. Скинул на стоявший тут же табурет свою телогрейку, снял шапку-ушанку, оголив вспотевшую на солнце макушку. Забрался под красное ватное одеяло. Последний раз взглянул на фотокарточку своей жены, стоявшей на столике.
И тихо умер.