Монахи. Диалог второй

Я всё ещё держал в руках каменную пластину. Тоньше лепестка, тяжелее зеркала, в котором можно увидеть отражение собственной сути. Солнечный свет проходил сквозь неё, и на моей ладони дрожали тени древних раковин, впечатанные в породу. Мысль о себе и ценности всего, что я мог бы успеть в этой жизни, — зыбкая и затягивающая — возникла перед вниманием. Я попытался её отогнать, но она не уходила. Молчаливый монах чуть заметно качнул головой, словно увидел мой мыслеобраз раньше меня самого.

— Ты хочешь спросить о цели, — произнёс он. Его голос был как шорох песка, пересыпаемого ветром. — Ты увидел дорогу и спросил: «Куда?» Ты увидел мудрость и спросил: «Зачем?»

Я не стал отрицать. После всего, что случилось, было бы неразумно находить ложное успокоение в самообмане о себе, как о неразгаданной личности в глазах монахов. Они видели меня насквозь.

— Да. Я хочу спросить о цели. Вы говорите о том, как идти. Но вы ещё не сказали о том, что манит нас в путь.

Монах, сидевший у почти погасшего костра, взял горсть холодного пепла и медленно начал ссыпать его тонкой струйкой обратно в очаг. Пепел, приближаясь к углям, подхватывался жаром, начинал сиять всё ярче, впитывая дух огня и воскресая новой жизнью. Другую горсть пепла он высыпал рядом с огнём, и она осыпалась в рыхлую пыльную серую массу, на которую тут же набросился поток озорного ветра и стал разбрасывать, сравнивая с землёю.

— Во всех мирах и временах этой вселенной есть сила устремления, — сказал монах, — она двигает всё. Вы называете её «целью», или «мечтой». Без неё вы останавливаетесь и не можете жить. Но она же вас и губит. Вы становитесь одержимы ею, бежите за ней, не видя ничего вокруг. Топчете тех, кто рядом, ломаете себя. И в конце… часто оказывается, что цель была ложной. Миражом. Отражением чужой мечты в вашем желании. Мы называем это Сообэ — Ложное Солнце. Свет, который манит, но не греет. Он рождается не из мира, а из твоего собственного отражения. Ты видишь образ мечты, но чаще это не твоя мечта. Это образ залитой в тебя информации, искажённый страхом или желанием. Ты бежишь за ним, а он убегает, потому что это всего лишь иллюзия, даже воплотив которую, ты получил бы пустоту вместо насыщения. Та мечта, исполнив которую, ты бы получил только материю, но не получил бы того вкуса счастья, о котором мечтал на самом деле. И потому желание достичь может быть ярким, но исполнение ты сам же удерживаешь страхом достижения. Не осознавая ещё, но уже зная, где-то внутри, о пресности достижения, об иллюзии наслаждения.

Он стряхнул остатки пепла с ладони в костёр, и они вспыхнули искрами, вернувшись в ядро очага. Потом продолговатой веткой он подцепил уголёк и выкатил его в сторону от огня. Красноватый цвет угля стал покрываться серым наростом. Ветер подхватил его жар и унёс, отдавая всему окружению. Уголь быстро стал куском серого пепла.

— Если твоё желание рождено тем, что стало далеко от эпицентра твоего горящего «я», то это желание будет прахом. Ложным солнцем, которое поманило, а когда ты приблизился и коснулся его — рассыпалось, как рассыпается ложь при соприкосновении с истиной. И только то, что рождено в эпицентре твоей Души, что дышит Духом твоего истинного огня, — оно вечное, настоящее солнце. Оно всегда греет тебя своей мудростью, даже когда ты не замечаешь. Оно всегда ищет тебя своей надеждою, когда ты потерялся во лжи фальшивых мнений о себе и забыл себя настоящего. Оно всегда верит в тебя своей любовью и радуется, когда ты возвращаешься домой, прекращая быть марионеткой ложных целей и ценностей.

В твоём мире есть только одно истинное солнце и множество-множество ложных солнц. Их зажигают каждую секунду. Их продают. Их навязывают. И люди страдают от холода, пытаясь согреться в их лучах.

— Но если все цели ложны, тогда зачем вообще идти? Зачем Дороба и Абород, если впереди только пустота? — почему-то вдруг спросил я.

— Этот вопрос сейчас был задан одним из твоих ложных солнц. Тем, которое уже почувствовало ложные цели в стороне от себя, но вместо того чтобы найти путь внутрь, предлагает сесть на распутье внешних дорог и ничего не делать. Правильнее было бы спросить: если многие пути ложные, в какую сторону сделать шаг, чтобы войти в покои истинной цели и ценности?

Второй монах поднялся. Его тёмная фигура заслонила солнце, и я на мгновение оказался в прохладной тени.

— Правильный путь есть всегда, — сказал он. — Мы называем его Эбоос. Это даже не цель. Это Родина. Это тепло, которое ты помнишь ещё до рождения. Это радость, которая сразу в тебе, ещё до того, как ты начал движение к цели. Это тепло не манит. Оно просто есть. Оно не снаружи. Оно внутри. Ты не бежишь к нему. Ты возвращаешься, когда начинаешь обращать на него внимание.

Он замолчал, и тишина снова стала густой, как вода.

— Сообэ и Эбоос, — прошептал я. — Солнце обмана и Тепло правды.

Первый монах усмехнулся.

— Ты быстро даёшь имена. Это привычка твоей культуры. Но ты и прав. Вопрос в том, какое солнце владеет тобою сейчас. Если ты служишь ложному, то даже самая мудрая дорога приведёт тебя в холодные горы праха. Если ты хранишь истинное, то даже в горах льда тебе будет тепло, ибо всякий прах будет возрождаться силой твоего Духа.

Я смотрел на каменную пластину в своей руке. Свет проходил сквозь неё и рисовал на моей ладони движущиеся фигурки и образы, в которых я пока не мог уловить нечто мне известное или на что-то похожее. Где-то внутри неё, в глубине кристаллической решётки, прятался целый мир, которого я ещё не знаю, но который уже пытается со мною говорить. Говорить на особом языке, которому не подходит ни одно из знакомых мне названий.

— Как отличить одно от другого? Как отличить ложное от настоящего? — спросил я.

— Пока ты пытаешься «отличить», ты используешь ум. А ум — это зеркало. Он всегда покажет тебе только часть, и чаще ту, что ты ожидаешь увидеть. Истинное солнце отличается от ложного не формой, а содержанием. Содержание — это всегда чувства, они есть как основа и тонкая структура, которая обрастает физической проявленностью материи всего. Когда ты идёшь к ложному, ты направляешь силу истинного солнца на материализацию желаемой цели. Это не истощает, ибо поток становится шире при отдавании. Но это уносит течением созданного потока. Уносит от себя настоящего. Разгоняет одержимостью. А увеличение скорости пропорционально уменьшению управления. Когда тебя понесло, ты теряешь власть управления. Перестаёшь управлять своими мыслями, своими чувствами, своими настроениями, а значит и теми событиями, которые становятся неожиданными валунами, выпрыгивающими на тебя из-под воды течения твоей жизни.

Когда ты идёшь к истинному — ты наполняешься, потому что возвращаешь силу источнику. Ты источник, но ты и река. И когда ты направляешь своё русло в эпицентр своего «я», тогда перестаёшь расплёскивать направо и налево, собираешься в круговорот силы, который начинает расти сразу во все направления, соединяясь со всем миром сразу. Когда ты направляешь своё русло на истинное я других людей, ты ощущаешь к ним глубокое уважение, теплоту и заботу, тихое настоящее любование, ибо в этот момент ты смотришь на крупицу образа и подобия того, кто нас всех сотворил. Если же, взирая на себя и людей, тебя одолевают отрицательные чувства, или многие иные чувства, которые далеки от истинного принятия с уважением — это означает что ты смотришь на форму, а не на содержание. Смотришь на оболочку, на Сообэ, а не на настоящего человека, живущего внутри всей этой совокупности проявлений, в эпицентре многослойных информационных одеяний.

Я подбросил в костёр ещё одну ветку. Сухая хвоя вспыхнула с тихим шипением. Искры взметнулись вверх, навстречу просторному небу. Пластина в моей руке всё ещё была прохладной, но что-то в ней менялось. Или это во мне что-то менялось, пока я заботливо продолжал её держать?

Монах, что дал мне её, сидел неподвижно. Второй вытащил из золы прутик и принялся медленно чертить что-то на камне. Я прислушался к звуку. Уголь скрипел о шершавую поверхность.

— Ты спросил о цели, — произнёс он, не поднимая головы. — Ты хочешь знать, какая сила манит вас вперёд и почему она же вас губит. Ты назвал её мечтой. Мы называем её Сообэ.

— Сообэ, — повторил я. Слово прозвучало глухо, словно камень упал в глубокий колодец.

— Ложное Солнце, — тихо добавил второй. — Свет, который не греет. Ты смотришь на него и думаешь, что это цель. Ты думаешь, что если добежишь до него, то станешь счастлив. Но это не солнце. Это всего лишь отражение в зеркале, и часто даже не твоих желаний. Вы успокаиваете себя: «Нет! Это моё собственное желание». Но очень часто ваше «собственное» на самом деле СООБственное, — протянул начало слова монах, и мне стало наглядно ясно, что это слово рождено от «Сообэ» — именно то, что собралось из СООБщества вашей современной культуры, морали, моды и чужой выгоды, в привлекательной упаковке для вашего хотения. Вы ищете СООбственное и потому дальше уходите от изначальной оси единого, что соединяет все миры и времена в одно настоящее.

Сообэ горит, но не дарит тепла. Оно манит, но удаляется. У вас говорят, что нет предела жадности. Мы скажем, что жадность — это погоня за миражом изобилия.

Я невольно перевёл взгляд на восходящее солнце над горами. Настоящее. Живое. Его лучи уже касались моей груди, и я чувствовал, как кожа солнечного сплетения нагревается. «На небе всего одно солнце, оно настоящее? — подумалось мне. — Или монах говорил о другом солнце, которое мы носим в себе?» Лёгкое жжение в груди разливалось мягким теплом и, казалось, проникало куда-то вглубь моего тела.

— В твоём мире, — продолжал монах, — таких солнц больше, чем звёзд на небе. Они вспыхивают каждую секунду. Вы бежите за ними, пока не упадёте. Вы думаете, что это ваши мечты, но чаще всего это чужие мечты, которые вам приятно считать своими собственными.

Он наконец поднял голову и посмотрел на меня в упор.

— Это и есть Сообэ. Состояние, в котором ты перестаёшь различать, где ты и твой истинный путь, а где ложь о себе и мираж желаемого. Многие идут за ложным светом. Им трудно заметить, что весь их путь, вся их жизнь возможна лишь благодаря свету внутреннему. И глубоко внутри, под всеми слоями масок и ложных названий о себе, есть ось твоего «я». Это и называется Эбоос.

— Эбоос, — произнёс я, и звук этого слова был совсем другим. Не глухим, как «Сообэ», а тёплым, протяжным. Как выдох после долгого бега.

— Родина, — сказал первый монах. — Тепло. Тепло тихой радости. Ты можешь забыть его. Ты можешь заслонить его десятками ярких, красочных эмоций от впечатления картинок ложных солнц. Но эти картинки не рождают новой жизни. Они используют твою силу, чтобы продолжать жить. Они используют твоё солнце, чтобы купаться в лучах твоего внимания, твоего бега за ними. Твой свет рождает эти солнца, как твоё отражение рождается в зеркале, отражая тебя. Но разве прикасаешься ты к самому себе, когда пытаешься дотянуться и дотронуться до отражения?

Второй монах легко коснулся рукой своей груди, там, где у людей сердце.

— Оно не манит. Оно не убегает. Оно есть всегда. И когда ты перестаёшь гнаться за миражами, когда ты останавливаешься и затихаешь, ты вдруг начинаешь чувствовать его. Это не цель. Это твой истинный дом. Его называют сердцем, и это действительно сердцевина, где живёт твоё истинное «я». То «я», что рождает миры. То «я», что по образу и подобию создавшего всех нас.

Я молчал. Где-то внутри меня, глубоко под слоями формул, расчётов, амбиций, под слоем самого себя, который я притащил сюда из будущего, что-то тихо отозвалось. Не мысль. Не слово. Скорее, эхо забытого чувства.

Монах, рисовавший на камне, закончил свой рисунок и повернул камень ко мне. Там были две линии. Одна извилистая, хаотичная, с множеством ответвлений, упирающихся в тупики. Вторая — прямая, но не жёсткая. Скорее, ровная, как луч.

— Жизнь по Сообэ, — он указал на первую линию. — Ты мечешься от одного ложного солнца к другому. Каждое обещает счастье. Каждое сжигает время. Когда гаснет одно, ты зажигаешь другое. Ты боишься темноты. Ты боишься тишины. Ты боишься остаться один на один с самим собой. И поэтому становишься Сообэ, укутываясь ложным мнением о себе, и тогда ты всегда в пути. В ложном пути.

Он указал на вторую линию.

— Жизнь в Эбоос. Здесь нет множества целей. Здесь есть одна дорога. Она не всегда легка. Но она всегда твоя. Ты не бежишь, ты идёшь. Ты не сжигаешь время, ты его проживаешь. Ты наполняешься настоящим.

Он отложил камень.

— Вопрос не в том, есть ли у тебя цель. Вопрос в том, какое солнце движет тобою. Ложное, которое требует от тебя жертв и бесконечной гонки? Или истинное, которое тихо греет и не требует ничего, кроме того, чтобы ты просто был настоящим?

Тишина после его слов стояла такая, что я слышал, как кровь пульсирует в висках. Две линии на камне — хаотичная и прямая — всё ещё были перед моими глазами, даже когда я зажмурился. Сообэ и Эбоос. Ложное солнце и истинное тепло. В моём мире это назвали бы депрессией и счастьем, но здесь, в этом древнем горном воздухе, всё обретало иной, куда более глубокий смысл.