Бен Ааронович Что Эбигейл делала тем летом 27-28

Глава 27
Как Лисы вновь обрели свой Голос

– Вначале, – начинает Индиго. – Все могли говорить. Деревья могли говорить, собака могла, кролик и кошка, небо и река – все умели говорить. Некоторые не любили это делать. Облака, дождь, реки и море – все они считали разговоры пустой тратой времени, отвлечением от работы.

– В чём заключалась их работа? – интересуюсь я.

– Неважно, – отмахивается Индиго и продолжает рассказ. – Некоторые предметы, такие как скалы, горы и деревья, были безразличны к речи. Да, приятно пообщаться с соседями, услышать новости и сплетни, но было ли это действительно важно или даже необходимо?

– Наша жизнь и так достаточно насыщена, – считали они.

– Некоторые, как кошка и ворон, любили поговорить, но только тогда, когда говорили жестокие вещи и делали других несчастными. Собаке и свинье нравилось хвастаться, какие они хорошие и умные.

– Но из всех существ больше всего на свете любили поговорить двое – лиса и человек. Эти двое могли говорить весь день и всю ночь о солнце, звёздах, о том, как ветер поёт в ветвях деревьев. Они так много говорили, что иногда забывали поесть или поспать, а другие существа начинали прятаться, слыша их приближение. Благо, они могли сделать это, находясь довольно далеко.

– Ты должна понять, что в те далёкие времена человек был другим – у него были мех, когти, настоящие зубы и настоящий хвост, такой пушистый и роскошный, о каком только можно мечтать.

– Но из-за того, что они любили разговаривать друг с другом, лиса и человек так и не узнали, что назревают проблемы с другими существами, пока не стало слишком поздно. Проблема заключалась в том, что от разговоров недалеко до споров, а там и до драки. Вскоре все стали бороться друг с другом, и ни у кого не оставалось времени на еду, совокупление, сырные палочки и другие жизненные блага. Тогда кот, больше всего на свете любящий поспать, убедил всех прекратить драки и созвал большой парламент, чтобы выработать решение.

– Значит, разговоры хоть в чём-то полезны, – говорю я.

– Погоди, – говорит Индиго. – Итак, они обсуждали проблему так долго, что солнце трижды уходило на покой, а они всё ещё разговаривали.

– Как мы можем перестать разговаривать? – сказала лесная тропинка. – Это единственное, что нас всех объединяет. Гора не похожа на небо, собака на рыбу, солнце не похоже на луну. Но мы все делимся своими мыслями.

– Но ты только и делаешь, что жалуешься, что мы наступаем на тебя, – возмутился медведь.

– Лично я, – сказала корова. – Устала выслушивать ваши мысли на эту тему.

И вот все на свете заспорили между собой – все, кроме человека и лисы, которые были где-то за горизонтом и упражнялись в своём хихиканье, которое они только что изобрели.

Наконец, когда солнце взошло после четвёртого сна с начала работы парламента, подошли лиса и человек и спросили, что происходит. Кот и лесная тропинка рассказали им о цели парламента, и они начали смеяться, хихикать и гоготать – ещё одно их новое изобретение, – пока не поняли, что все остальные настроены серьёзно.

– Но вы же не всерьёз? – удивился человек.

– На самом деле всерьёз, – сказал кот. – Более того, мы пришли к единому общему мнению – ради сохранения мира прекратить разговоры.

– Хорошо, – сказал человек. – Вы, ребята, прекращайте разговоры, раз так хотите, но мы с лисой продолжим, если вам всё равно. Согласна, лиса?

Но лиса была обеспокоена, потому что, несмотря на то, что ей нравился человек, у неё было много других друзей. Ей особенно нравились мягкая земля и яркая луна, и она знала, что если продолжит говорить, а они нет, то отдалятся друг от друга.

– Я тоже откажусь от разговоров, – сказала она. – Раз так все решили.

Но человек с ней не согласился. Ибо даже тогда человек считал себя важнее всего остального на свете. И он сердито посмотрел на лису за то, что та не встала на его сторону.

– Парламент всего сущего желает этих перемен, – сказала луна, временно исполняющая обязанности спикера парламента. – И решение парламента распространяется на всё сущее.

– Но, – сказал кот, всегда мечтавший о пушистом хвосте человека. – Возможно, мы могли бы как-нибудь договориться.

– Да, да! – воскликнули все существа. – Если ты хочешь сохранить дар речи, то должен отказаться от других своих даров.

Человек, даже в те времена знавший кошачьи обычаи, согласился. “Я отдаю свою густую шерсть обезьяне и её сородичам”, – сказал он. Так он потерял свою шерсть, только кое-где остались клочки, напоминающие ему о потере. Длинные когти он отдал собаке, которая до сих пор не втягивает их в его честь, зубы – медведю, а белке, назло коту, – свой красивый пушистый хвост.

– За это оскорбление я обращу в рабство тебя и всех твоих детей, – сказал кот, и это были его последние слова.

В конце концов, человек отдал все свои дары, мудрость он отдал лисе.

– Спасибо, – сказала лиса.

– Не благодарите меня, – сказал мужчина. “Я делаю это для того, чтобы вы и все вам подобные знали, какую ошибку вы совершили”.

Молчание затянулось вокруг парламента, словно петля. Но все замерли в ожидании, потому что земля, на которой всё зиждется, выдвинула последнее требование человеку: “Лично мне надоела эта болтовня. Если ты собираешься продолжать, пожалуйста, подними свой рот как можно дальше от меня”.

– Как пожелаешь, – сказал человек и, поднявшись на задние лапы, выпрямился.

Тогда все рассмеялись, потому что перед ними стоял голый человек, лишённый всех своих даров. Все, кроме лисы, которая глядя на человека увидела длинные тонкие пальцы без когтей, пальцы, которые могли брать, вещи и изменять их в соответствии с целями хозяина. И увидела живые глаза, полные интеллекта, не обременённого мудростью. И лиса вдруг испугалась.

Человек огляделся со своей новой высокой позиции и увидел, что весь мир раскинулся вокруг него, как заброшенный пикник. И сказал: “Предлагаю, чтобы человек стал хозяином всего сущего. Есть возражения?”

Возражений не последовало.

– Предложение принято, – сказал тогда человек.

– И теперь каждый желающий поговорить должен найти человека, который будет говорить за него, – завершила свой рассказ Индиго.

– Но лисы ведь говорят, – попыталась возразить я.

– Это потому, что мы вернули дар речи, – с достоинством отвечает Индиго. – Можно мне взять крошки?

– Так как же вы снова научилась говорить? – спрашиваю я и подношу пустой контейнер к её мордочке.

– Это секретная информация, – говорит она, собирая все крошки.


Глава 28

Эта цилиндрическая мерцающая мультяшная игрушка, название которой я не могу вспомнить

Вот вам немного человеческой мудрости – когда вы думаете, что хуже быть уже не может, тогда оно и случается.

По правде – мой отец родился в бедности в маленькой деревне, где не было ни здравоохранения, ни каких-либо перспектив, кроме ведения натурального хозяйства. Казалось, этого достаточно, пока не пришли повстанцы, убивая, похищая и отрубая руки. Он сбежал, но большинство жителей деревни – нет. Вы никогда не слышали об этом, потому что это была всего лишь одна из тысяч дерьмовых вещей, происходящих далеко отсюда, и вам, вероятно, было бы наплевать на это, даже если бы вы услышали.

Так вот, мой отец действительно сбежал. А мы остались – мама, Пол и я. Но первая половина жизни была сплошной чередой неприятностей – и ему повезло, помните? Зная это, я не должна была удивляться, когда Хаус (Дом) пришёл искать меня.

*
Снова темнеет, и я думаю, что слишком долго просидела здесь, слушая лисьи сказки. Индиго дрожит, когда я хватаю ее и вскакиваю.

– Вверх или вниз? – шипит она.

– Мы еще не пытались подняться, – говорю я и перемахиваю через перила. Но, ступив на первую ступеньку, я замечаю мерцание света с верхней лестничной площадки. Останавливаюсь и жду – свет дрожит и начинает опускаться. По мере приближения вырисовывается тень –  фигура, держащая свечу с пламенем на конце.

Это мальчик, белый мальчик моего возраста. Лицо знакомое. Это может быть Саймон, но может быть и Ботаник или Длинноволосый. В любом случае, он излучает счастье, не как клоун, и подниматься по лестнице внезапно кажется не очень умной идеей. На стене прямоугольная тень – дверь в гостиную. Я решила рискнуть и, всё ещё держа Индиго, спустилась с лестницы и направилась к двери.

– Надеюсь, здесь лучше, – говорю я и прохожу сквозь свет газовых ламп.

*
Телефон – чрезвычайно курьёзная штука, похож на очень удивлённое лицо, где колокольчики – глаза, переговорная трубка – нос, фирменная табличка – квадратный рот. Мама отказывается прикасаться к нему, но папа восхищён этим устройством и за ужином разглагольствует о его революционной роли в деловой практике Империи. Когда он говорит об Империи, сразу видно, что у него великие мечты о будущем. Проблема в том, что это мерзкое приспособление никогда не звонит, и сегодня папа провёл всё утро, как только мы вернулись из церкви, сердито глядя на него.

– Как мы узнаем, что это работает? – восклицает он.

– Глупый папа, – не выдерживаю я, давай позвоним кому-нибудь из наших знакомых.

– Но сегодня воскресенье, – говорит мама. – Будет возмутительно прерывать шаббат другой семьи.

– Тогда позвоним Эзре, – говорит папа. – У него шаббат был вчера. Как позвонить?

И я показываю ему, поднимая трубку для прослушивания и поворачивая ручку. Раздаётся треск, и оператор на другом конце спрашивает, какой номер мне нужен. Папа сияет, и я счастлива. “Здравствуйте, оператор, – говорю я. – Соедините меня со Скотланд-Ярдом”.

Раздаются хлопки, потрескивание и странные повторяющиеся трели,  женщина с грубым акцентом спрашивает, в какую службу экстренной помощи мне нужно обратиться.

– Помогите, – прошу я. – Меня держат в плену.

– Соединяю вас с полицией, – говорит оператор, но затем, как ни странно, я лежу на полу с острой болью в щеке, а папа стоит надо мной с таким хмурым выражением лица, какого я никогда раньше не видела.

– Зачем ты заставила меня это сделать? – он плачет, и я отскакиваю от него. Он вдруг становится таким пугающим и не похожим на папу. Он шагает ко мне с поднятым кулаком, но Индиана, благослови господь его маленькое сердце рыжего терьера, яростно лает, храбро вставая между мной и моим разъярённым родителем. Резкий запах, как из уборной на улице, заставляет меня...

*
Фу... и я пробираюсь через смежную дверь в другую комнату, Индиго за мной по пятам. На секунду мне кажется, что я вырвалась из сказок, но комната остаётся реальной лишь мгновение, прежде чем обои меняются, а мебель становится тёмной и мягкой. С потолка свисает шар, в его центре жёлтое пламя. Рука тянется вверх и дёргает за цепочку, и пламя становится слишком ярким, чтобы на него можно было смотреть.

*
Мне нравится моё новое пианино, доставленное Фредериком Реогом сегодня утром и настроенное старым слепым евреем, которого порекомендовал Эзра – забавный маленький друг Генри. Оно действительно украшает гостиную, и я знаю, что Генри любит показывать мою игру всем своим друзьям.

– Изабелла, – говорит он. – Я женился на тебе из-за твоей красоты, твоего ума и того счастья, которое ты приносишь, играя на пианино. Он всегда использует это выражение, чтобы напомнить мне о своём низком происхождении, проверить, не держу ли я на него зла. Как будто я так поступала. Ведь он – мой суровый Генри, всегда говорит то, что думает, и никогда не скрывает своей любви. Я вытягиваю пальцы и держу их над клавишами, не помня, куда их деть. Встаю, отшатываюсь от пианино в обмороке....

*
Ну да... Где бы вы вообще поместили пианино в моей квартире? В 7–м классе у меня был выбор – ноутбук или клавиатура. И я сказала "ноутбук". Направляюсь к двери, ведущей обратно в коридор, но внезапно понимаю, что Индиго со мной нет. Оборачиваюсь и вижу, что она стоит в центре комнаты и смотрит на что-то, чего я не вижу, и говорит: "Гав!"

*
Солнечный свет, пыль, и Генри, обводящий рукой комнату и говорящий, что это будет гостиная, и у нас будет музыка – столько музыки, сколько мы пожелаем.

*
Я стою в коридоре и вспоминаю, как девочка гонялась за моделью самолёта, пока дождь барабанил по окнам. Я поскальзываюсь и падаю, и моя рука натыкается на что-то нужной формы и размера, и я боюсь, что может быть уже слишком поздно.