Наследие Белого конвоя. Том 2. Глава 24

   ГИБЕЛЬНЫЕ ГРАНИ

   По прошествии двух полнолуний, ночной прозрачный небосвод, словно приблизившись, озарился неугасимым сиянием Севера. Звезды светили ярче, словно крупная алмазная россыпь, напоминая в пору созревшие, осенние ягоды, ставшие красивыми, сладкими и манящими. Онега мало спал и подолгу смотрел на далекое пространство Млечного пути, делясь с ним неодолимой болью утраты. Уснувшее становище шамана Атунды, лишившись женского, заботливого участия, поблекло и выглядело неживым, и вялым, контрастируя с блеском небосвода, распластавшегося над сонной тундрой. Молящий взор Онеги, как глаза усталого Карибу, наполнились грустью и ожиданием возвращения Анчики. Без любящей супруги, молодой муж при всей своей занятости, не мог наполнить жизнь важным и нужным содержанием. Однажды, увидев в тревожном взгляде Онеги тоску вселившейся безысходности, которую хорошо знал Атунда, шаман подошел к нему с мудрой мыслью.
     -  Теперь и ты, Онега, знаешь, как болит сердце. Так случается, когда душе одиноко. И отцу с матерью тоже бывает грустно, когда долго ждут сына, а он все не едет…
   Онега обернулся и посмотрел на мудрого шамана. В его простых и доступных словах, укрылся большой смысл. Он понял Атунду и стал собираться в дорогу. Там, в далекой Парабели, где он не был с самой весны, жили его родители. Они будут рады его приезду.
     -  Мне не хотелось оставлять стан и тебя, уважаемый Атунда, здесь много работы, и ожидание Анчики до поры давало мне силы. Но тревожные мысли все чаще стали посещать мой ум и, наверное, стали заметными. Я обернусь быстро и расскажу родителям, с каким нетерпением мы ждем возвращения вашей дочери. Славный охотник Югры будет благодарен доброму участию шамана Атунды, в судьбе его сына.
   Следующим утром проводил Атунда мужа дочери до чистого ручья и простился с ним, передав в подарок родственнику, в знак почитания и уважения, роскошную шкурку, добытого прошлой зимой, черного соболя.
   Шли дни за днями, а Онега не возвращался в стан Атунды. Нарастала тревога у шамана. В один из одиноких вечеров, он зашел в ярангу Чалгая, чтобы исполнить обряд камлания. Духи понесут его на крыльях надежды в дом Югры, чтобы узнать; отчего не воротился в его стан молодой Онега, что могло задержать его в Парабели, точно так же как Анчику, покинувшую землю своих предков еще в пору мягкого ягеля. Теперь он стал жестким, ломким и хрупким, хрустящим под его ногами. А они все продолжают ждать Анчику, без которой всем стало трудно жить.
      Приболел охотник Югры, а тут сын навестить приехал. Радостная весть почти поставила его на ноги. Но печаль, которая сильнее заставила грустить Онегу, взволновала всех. Уже давно шла большая война, а в стане об этом ничего не знали. Да и как узнать, коли стоянка Атунды оторвана от всего мира, и радио у него нет. И только в родительском доме Онеге сообщили, что город Ленинград, куда еще в начале лета уехала Анчика, окружен вражескими войсками и все люди, не успевшие эвакуироваться, теперь оказались в ловушке. Наверное, по этой причине Анчика не смогла вернуться домой, размышлял Онега, и долго потом грустил, уходя к берегу могучей реки, чтобы с кручи смотреть на далекий Запад и думать о войне: «Пришла на его землю беда, разлучила с Анчикой, без которой грустит Атунда, без которой опустел стан великих шаманов и не может она вернуться, к отцу и мужу. Плохо это, надо идти в Ленинград, спасать свою любовь. Скоро там будет совсем голодно и впереди долгая, лютая зима. Но надо успеть попасть в далекий город, где идет война, где Анчика».
   А вечером, Онега сообщил отцу и матери, что ходил в военкомат и записался добровольцем; ему там сказали, что добровольцев отправляют быстрее на войну. Он не может ждать. Главное, о чем просил, сын охотника Югры, которого знали все, чтобы его отправили в город Ленинград, где блокада, так он скорее найдет свою Анчику и защитит ее от напасти. Военный начальник обещал исполнить его просьбу, и Онега был очень благодарен, что ему не отказали.
   Поздним вечером рядом с ярангой Чалгая полыхал костер, освещая становище шамана и проникая светом мерцавших всполохов огня до самых дальних уголков. Должно быть где-то там, на гранях света и тьмы, прятались духи. Кружа между чумами и загонами для оленей, Бойко то и дело подбегал к краю двора и лаял в темноту, словно видел движимые тени лавирующих соглядатаев предстоящего таинства камлания. Не было рядом с шаманом его дочери, и собака, повизгивая, скучала по своей хозяйке. Постояв в ожидании, пес принимался за поиски и вновь с напряжением всматривался в темноту. Глухой удар бубна привлек его и, вбежав в освещенный круг кострища, он увидел своего хозяина в странном и чудном облачении. Шаман пел и танцевал, а собака смотрела и видела то, что не и видят люди, что способен видеть и чувствовать лишь Атунда, владыка сегодняшней ночи, творец видений и оживающих преображений пространства.
   Ночь погружала в грезы. Виделась безлунная, темная долина, окаймленная лесом, ни холмика, ни звука… Лишь высокая трава, едва проглядывая сквозь завесу плотного, возникшего из ниоткуда тумана, тянула и манила, уводя в густой мрак окутывающей тайны. Ищущий дух шамана скользил неслышно, проникая в сокровенную суть происходящего. Сквозь шепот густой травы влекло в неведомую глубь видения. Обволакивало тишиной ночи и тьмой, какую не проглядеть. Лишь шаману ведомы пути пытливого духа. Взору неожиданно открылась брошенная, нехоженная тропа, безмолвное представление разыгрывалось на ней. А шаман продолжал бить в бубен, петь и кружиться по двору, сопровождаемый духами помощниками. Вдали возникло видение; охотник Югры спешит к Атунде, торопит вьючного оленя, спешит донести весть, которая была уже однажды в сновидении шамана. Почему он забыл о ней?.. Югры спешит напомнить ему ветхое, прошлое видение. Мрак скрывает детали… Атунда замер, остановился и вслушался. Из пространства тьмы и покоя лилась песня: «Бродила устало в дремучих лесах, укрытая мхами, шамана душа… Ее покровители; тайна ночи и преданный пес, что со станом кочует…» Доносился едва различимый шелест шепота. Присмотревшись, Атунда разглядел одинокую собаку, бродившую вблизи хижины. Это Бойко, он узнал его. В одно мгновение округа словно ожила; видения сменяли друг друга, кружились в сонном хороводе, блистая гранями невиданных, загадочных сюжетов: «Жди гостя из тундры!..» - по птичьи шепнули шаману духи и Атунда тихо опустился у костра, положив рядом утомленный бубен. Он смолк и не тревожил становище до самого утра. К шаману подошел Бойко и прилег рядом. В их недвижимых взглядах, тускнеющим отсветом огней костра, переливалось гранями неведомых оттенков, грядущее, которое принес с собой Атунда. 
   Следующим днем, шаман уже ждал гостя; он знал, Югры, бывалый охотник Парабели, уже в пути, и ему надо приготовить для дорогого гостя, вкусное мясо оленя. А потом долгим, теплым вечером сидел Югры рядом с Атундой. Они пили настой ароматного чая, заготовленного в прошлом сезоне Анчикой и жалели о том, что молодая жена Онеги сейчас занята совсем не своим делом. И от грустных мыслей старикам становилось еще грустнее.
   Всю долгую ночь Атунда не спал. Спал Югры, удобно устроившись среди оленьих шкур. Атунда думал о видении, которое пришло к нему еще весной, до похода с дочерью во владения Лиственной личины. Его предупреждали духи о гостях, которые спешат отнять у таинственной Ели то, что по праву принадлежит Варваре и о великой войне народов они тоже говорили: «Но ведь он отыскал родовой талисман, почему же они забрали Онегу на войну?» - задавался вопросами шаман. Духи торопили его, устраивая переполох, не желая отпускать душу Чалгая в «Верхний мир», к землям предков. Онега, как доблестный воин пошел спасать Анчику, стал защитником родной земли. Зачем же духи грозились забрать его жизнь? Не мог понять Атунда обиженных духов, говоривших, что за сокрытым уже идут: «Но кто?..» - от того и не спал шаман, выйдя в ночь и озадаченно глядя на звезды. Грусть воспоминаний сужала его глаза еще больше, но старого шамана не страшило одиночество, которое ощутилось острее прежнего с отъездом охотника Югры.
 
   Приговор звучал жестоко и по мнению Андрея, был несправедлив. Ну какой же он «Враг народа», когда идет война и фронт остро нуждается прежде всего, в пилотах высокого класса. Его же везут по пересылке, куда-то далеко от родных мест, уличив в предательстве интересов народа и Родины. Но он никого не предавал, а защищая отца, лишь исполнял, по совести, долг сына по отношению к родителю. Считая это святым предназначением каждого порядочного человека, способного любить до конца мать и отца, какой бы жестокой не оказалась их судьба. Об этом же он говорил и судьям, но его не услышали. И вот теперь, будучи осужденным по пятьдесят восьмой статье, он лишен свободы на долгие десять лет; он стал политическим преступником, ничего не смысля в истинной политике вообще. А как же Варвара, ведь она совсем не виновата, что ее мужа сделали преступником и увозят от нее, ломая жизнь? Как же Софья Павловна, отец и мама, они страдают не меньше его? Им не разрешили видеться, проститься, даже после вынесения приговора. За что такая нелюбовь, за что неволя и гонения? Андрей не находил покоя и ждал с нетерпением прибытия на конечный пункт. Быть может, на месте его выслушают, поймут и появится возможность хоть что-нибудь сделать, чтобы защитить себя и вернуться к нормальной жизни: «Он не преступник, - уверял себя Андрей, - он прежде всего человек, желающий быть понятым и услышанным, а не сидеть в безлюдных, сырых и холодных камерах, подобно зверю, лишенному права быть свободным». Однако в первый же день прибытия, Анрею ясно дали понять, что это не так. Он заключенный, и слово свобода, совсем скоро и навсегда, должно исчезнуть из его лексикона. В тюремных камерах терпеть издевательства тварей самых разных мастей было еще сносно, там существовал хоть какой-то надзор и за драки наказывали невыносимым карцером. От нестерпимых условий грубого обращения, потом приходилось долго отходить, ища уединения. Хуже стало в лагере, где «Врага народа», могли лишить жизни при самых неясных обстоятельствах, не скупясь на изощренность способов и средств. Андрей терпел частые побои, стараясь лишний раз не отстаивать свое право, зная, что его давно отняли, заменив тяжким трудом на гиблом и изнурительном лесоповале.
   Андрей свыкся, и уже не видел смысла в частых допросах, на которые его то и дело выдергивали из кошмара общепринятого выживания. Но вот, спустя довольно продолжительное время отсидки, которого вполне хватило, чтобы перестать чувствовать себя еще нужным и полезным для страны человеком, после тяжелой работы, когда гудят руки, и глаза смотрят лишь под ноги, перед собой, его привели в отдельный кабинет для беседы. Следователь, странным образом посмотревший на молодого, измученного заключенного, предложил сесть на табурет. Андрей присел, уронив тяжелый взгляд на темно-зеленую поверхность стола. Перелистывая страницу за страницей, военный человек в звании майора внимательно вчитывался в их содержание, словно ранее не нашлось времени заглянуть в дело: «Кто он такой, раньше он имел дело с натасканными, хитрыми и алчными оперативными работниками, которых мало занимала суть. Этим занимались при досудебном расследовании. А здесь тебя исправляли…»  Молчание затянулось и начинало утомлять, желание рухнуть на пол и уснуть, не обращая внимания на незамедлительно последующие за этим побои, готово было возобладать в любую минуту. Стиснув себя в бесчувственный ком безразличия, Андрей обреченно терпел:
     -  Крупинин, - обратился наконец следователь, - как-то мне не совсем понятно из материалов дела; кто ты есть, какого полета птица? Что такого успел натворить в столь молодом возрасте, что Родина причислила тебя к «Врагам народа»? - Андрей не совсем понимал упреки и настороженно, но безразлично продолжал молчать. - Ты же летчик-испытатель, каких мало, бывший старший лейтенант. Родина тебя выучила, доверила боевую технику, чтобы ты защищал ее, а не валялся на нарах без пользы для народа: «Другие, пусть жизни свои на фронте кладут, а я обожду, - так по-твоему? Наверное, ты сильно обижен за плохое детство или думаешь, что можно отсидеться в лагере?»
     Андрея задели отчасти нелогичные и лживые выводы. Он силился, но не мог понять; к чему клонит тюремный следователь, если он таковым является. Слушать несносные упреки, будто замаранную совесть словно тряпье можно бесконечно промывать, не видя в этом никакого морального смысла, не хватало терпения и обыкновенной выдержки:
     -  Так отправьте на фронт, я об этом всегда просил. Я готов защищать Родину, но честь отца и матери всегда буду отстаивать, - Андрей сказал, все, в чем был убежден. Его не интересовало, как с ним поступят вновь; отправят ли в карцер, расстреляют или бросят для перевоспитания к блатным с одной лишь целью, унизить и раздавить.
     -  Ты не Родину защищать будешь, а искупать свою вину перед ней кровью. И я тебе это устрою. Пойдешь рядовым в отряд штрафников. Проявишь живучесть, тогда сам и определишь свою судьбу. Думаю, это достойный выход для таких как ты. А сейчас ступай, Крупинин, война идет и Родина предоставляет тебе возможность оправдать ее доверие.
   Андрею с трудом верилось в то, что он только что услышал из уст, не весть откуда взявшегося майора, готового таким счастливым образом изменить его тяжкую меру наказания, на еще более тяжкую судьбу штрафника. Так не бывает…
   На следующий день, была новая пересылка, но уже туда, где громыхала война, неся гибель и разрушения народу, стойко сражавшемуся на рубежах Отечества, наполняя смыслом и надеждой души, готовые защитить страну, искупая вину кровью.