Бен Ааронович Что Эбигейл делала тем летом 29-30

Глава 29
Эбигейл спускается по желобу для стирки белья

Снова сижу, прислонившись к стене под лифтом для подачи еды, только теперь там нет Индиго. Я всё ещё в настоящем доме, но чувствую, как истории раздвигают границы моего восприятия. Откуда-то снизу слышу тиканье старинных часов в холле на первом этаже и то появляющиеся, то исчезающие голоса из радио в гостиной.

Но всё, что я чувствую, – это запах малышки Индиго.

Я знаю, что должна сделать, и это мой последний шанс. А если я облажаюсь – что тогда?

Я держу дверной клин, который подобрала в предыдущей комнате. Кусочек твёрдого серого пластика с чёрной резиновой полосой внизу для лучшего сцепления. Либо он остался от прежних владельцев, либо им воспользовались строители, разбирая дом. Пластик шершавый и приятный на ощупь – он достаточно острый, чтобы помочь мне справиться с первым этапом.

Но недостаточно острый, чтобы вытащить меня из дома.

Что бы ни удерживало нас здесь, оно хочет, чтобы мы были счастливы. Я пыталась злиться и выплёскивала эмоции, но оно, казалось, просто перенаправляло эти эмоции – использовало их, чтобы усилить контроль над моим разумом. Если внешние методы не сработают, тогда мне придётся попробовать то, что мой гуманитарный преподаватель называл "интернализацией", что Википедия трактовала как переход извне внутрь.

И для этого мне нужно было что-то гораздо более острое.

Я чувствую, как внимание Дома перемещается из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Он не ищет меня. Он знает, где я, у него Саймон и Индиго – он может подождать. Ему нравится быть счастливым. Саймон умеет радоваться жизни. Он не отпустит Саймона без боя.

Дух места может питаться такими вещами, как эмоции – почему бы не счастьем?

Тогда зачем ему нужна я? Никто никогда не обвинял меня в умении радоваться жизни.

У меня хорошо получается расстраивать других, кажется. Миссис Георгиу, которая ведёт кружок латыни после уроков, усадила меня за стол, когда я захотела записаться, и сказала, что не уверена, хорошая ли это идея. И добавила, что мне может будет скучно, и я начну мешать другим. На что я ответила: "Ну, так не дайте мне заскучать". И она грустно сказала, что проблема именно в этом. Ещё я узнала от неё, что в учительской учителя заключали пари о том, будет ли следующий урок с Эбигейл хорошим или нет. Но они хотели, чтобы я вступила в клуб, надеясь, что это поможет мне устать.

– Так вы примете меня в клуб по латыни? – спросила я.

– У меня нет выбора, – сказала миссис Георгиу. – Другие учителя сказали, что не пустят меня в паб, если я этого не сделаю.

Это воспоминание поднимает мне настроение настолько, что я встаю. Поворачиваюсь и засовываю острый конец дверного клина в щель между створками дверей лифта для подачи еды. Даже когда я приоткрываю её, то чувствую приближение Хауса по топоту детских ног, когда они с криками и гиканьем спускаются по лестнице. Я ударяю ладонью по толстому краю клина, раздаётся треск, а руку пронзает острая боль. Шумные дети на мгновение отступают, а затем возвращаются, размахивая воздушными змеями, котятами и верёвками.

Я снова ударяю по клину, и боль заглушает смех детей, а двери распахиваются с таким треском, что я чувствую его всем телом, вплоть до пяток. Резко распахивая двери, сбрасываю рюкзак в шахту и, прежде чем успеваю передумать, бросаюсь за ним.

Это плотно обжимает меня и обшито металлом, думаю, жестью. Я чувствую, как оно скользит по моим плечам. Я понимаю, что это не лифт для подачи еды, а желоб для стирки белья – кто вообще устанавливает бельевой желоб в частном доме?

Если бы отверстие была на пару сантиметров шире, я бы уже летела вниз, а за мной гнался невероятно замедленный взрыв. Вместо этого я извиваюсь и обдираю костяшки пальцев о то, что могло быть люками на первый этаж. По моим расчётам, они находятся прямо у входной двери. Я стучу в неё, но она плотно закрыта – продолжаю стучать. Моё лицо наливается кровью, пыль забивается в нос, и я чихаю, раз, другой, а потом чихаю так, что... Я слышу лязг, дребезжание и приглушённые голоса внизу.

Почти на месте.

Внезапно стены исчезают, и последние два метра я пролетаю головой вперёд – к счастью, прямо в бельё. Оно грязное, но не воняет – это важно.

Глава 30
Кухня-призрак

Я на кухне, полной призраков. 

Все предметы вполне реальны, я только что получила занозу от большого грубого деревянного стола, возвышающегося в центре. Есть нечто, похожее на старшего брата плиты «Ага», оно тянется через половину комнаты. Стены побелены, а пол выложен серой неглазурованной плиткой. На стенах висят чёрные чугунные сковородки и жаровни, а в воздухе пар, дым и крики.

Но кричащие люди – это призраки, пустые, прозрачно-серые силуэты. Иногда едва различимые, видимые лишь потому, что человеческий мозг лучше отслеживает движение, чем очертания. Кажется, что здесь должно быть жарко и полно запахов, но то и другое едва уловимо, словно эхо. Как мечта об утраченном воспоминании.

Как будто рассказывающий эту историю никогда не бывал на кухне.

Но на столе есть ножи, и это то, что я искала. Потому что это только вопрос времени, когда...

– Привет, Эбигейл.

Чарльз стоит в дверях, держа на руках уродливого рыжего терьера с длинной мордой и заострёнными ушами. На Чарльзе длинная розовая ночная рубашка и ночной колпак с откидной тульей, свисающей на одно ухо. Он, похоже, рад меня видеть.

– Я ждал тебя.

Я прислоняюсь спиной к кухонному столу, но Чарльз стоит в дверном проёме, будто не знает, безопасно это или нет. Будто он не хочет ссориться со мной, чтобы не попасть в переделку. Это интересно и, признаюсь, меня подбадривает. Но не настолько, чтобы выставить меня дурой.

Я слегка отодвигаюсь, чтобы кухонные ножи оказались прямо за моей спиной. Это ножи-призраки, но повара-призраки всё ещё гремят кастрюлями и что-то помешивают, и я надеюсь, что присутствие здесь Чарльза означает, что они будут достаточно реальными для нас обоих.

– Это ты, Саймон? – спрашиваю я.

– Не обращай внимания на Саймона, – говорит Чарльз, но уродливый терьер прижимает уши, услышав мой голос.

– Жалуйся, – печально говорит Чарльз.

– Тебе нравится Саймон, потому что он счастлив, не так ли? – я пытаюсь задеть его. – А что с остальными детьми?

Чарльз делает шаг в комнату.

Его лицо – это несколько лиц сразу, не смешанных, а наложенных друг на друга, как в каком-то странном приложении для телефона – Snapchat для коллективного разума. Мне кажется, я вижу немного волос Саймона, немного Мальчика-гота, но за этим – другое лицо. Измождённое, бледное, с большими глазами. Младше, лет восьми-девяти.

– Приятно иметь друзей, – говорит он.

– Так чего же ты от меня хочешь? – спрашиваю я. – Почему именно я?

– Потому что в тебе столько всего.

– Всего, – повторяю я, нащупывая за спиной нож.

– Любовь, гнев, любопытство, страсть, упрямство. Ты похожа на рождественский пудинг. Ты – моя вторая любимая вещь.

“Вторая, – думаю я. – История моей жизни”.

Я чувствую рукоять ножа под ладонью и хватаю его. Держу его перед собой – направив на Чарльза. Или на проявление Хауса... или на что-то похуже? Рождественский пудинг – что, если этот Дом ест детей?

Чарльз смотрит на кончик ножа, а затем снова на меня.

– Послушай, – говорит он. – Что ты собираешься с этим делать?

– Что-то, что тебе не понравится, – сказав, я режу себе руку. По крайней мере, пытаюсь.

В моём классе была девочка, которая делала это регулярно, пока ей не сделали пару хороших сеансов когнитивно-поведенческой терапии, и она сказала, что нужно использовать верхнюю часть руки, чтобы случайно не перерезать артерию или сухожилие.

Она не сказала лишь, как трудно на самом деле заставить свою руку нажать на лезвие. Мне приходится отвести взгляд и резать вслепую. По моей руке проходит огненная линия, и я задыхаюсь от боли.

Когда я посмотрела, то увидела что-то вроде тонкой розовой полоски – даже крови не было.

Но Чарльз отступил на шаг.

Второй порез дался легче, но немного болезненнее.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает Чарльз, его голос неподдельно язвителен. Хочу, чтобы он подумал, что я с приветом.

Я снова поднимаю нож, и Чарльз отступает в узкий коридор. Я чувствую, как кровь стекает по моей руке, ощущаю её запах в воздухе.

Выхожу вслед за ним, скептически думая, что, должно быть, я очень умная, раз взяла себя в заложники, потому что Чарльз начинает отступать вверх по лестнице. Следую за ним шаг за шагом, пока мы не оказываемся на середине лестницы. Нож исчезает.

– Пойдём, навестим на венгров, – говорит он.

– Нет, – я бью себя по предплечью.

Больно. Очень больно. Но в этой боли есть что-то странным образом привязывающее меня к месту. Я чувствую себя увереннее. Становлюсь больше собой.

Множественное лицо Чарльза морщится, будто он собирается плакать, но я снова даю себе пощёчину, и он пятится вверх по лестнице, направляясь в коридор.

Теперь я стою в прихожей с вешалкой для одежды и потрескавшимися зелёными плитками, выложенными, кажется, ещё в древности. За мной входная дверь, но в крошечном промежутке между нами толкутся венгерские беженцы. Чарльз стоит меньше чем в метре от меня, и вид у него несчастный.

Изуродованная собака в его руках смотрит на меня большими глазами и ничего не говорит.

Я на пределе своего героизма, почти передумала, боль в руке убивает меня.

– Извини, – говорю я псу. И, распахнув входную дверь, выбегаю в...

*
Ночь. Мусорный контейнер и груды строительных материалов кажутся тенями. Но это прямая дорога к выходу, и если следующая дверь не откроется, я проломлюсь сквозь неё.

Она открывается. Я выхожу.

И вдруг сталкиваюсь лицом к лицу с немного перегруженным бронежилетом. Это мистер Федерал, которого я видела давным-давно, на прошлой неделе.

– Привет, – говорит он. – Откуда ты?

– Из дома, но это неважно. Вам нужно отвезти меня в безопасное место, предпочтительно в полицейский участок на Холмс-роуд. А затем побеседовать со мной в присутствии подходящего взрослого.

Удивительно, но он не спорит со мной, а вместо этого ведёт к видавшему виды темно-синему "Хендаю", припаркованному вдоль дороги, словно в рекламе "Квик Фит моторс". Когда мы проходим мимо дерева, я вижу на нём листовку с надписью "ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ" и фотографией девушки, в которой узнаю Джессику, в основном потому, что это та же фотография, которую федералы показали мне в тот первый день. Выглядит самодельной. На следующем дереве тоже такая листовка, как и на следующем.

Заметьте, на ней ничего про меня.