Внутри телевизора сидят люди умнее, чем снаружи

Здравствуйте! Знаете, я в последнее время часто смотрю телевизор и думаю: до чего же мы великий, просто уникальный народ! Только у нас человек может включить новости, чтобы узнать погоду, а через сорок минут обнаружить себя записывающимся добровольцем на штурм Марса. Только у нас! Мы ведь умудряемся выживать в условиях, где здравый смысл даже не рождался, а логика покончила с собой еще при первых звуках позывных программы «Время». Только у нас человек может сесть перед экраном с тарелкой пельменей, просто чтобы узнать, брать ли завтра зонтик, а через сорок минут обнаружить себя стоящим посреди кухни в трусах, с половником в руке, готовым штурмовать марсианские хроники, потому что «наши геополитические интересы теперь простираются до пояса Койпера»! Вы посмотрите на этот гипноз! Телевизор у нас — это не бытовой прибор. Это портал в параллельное измерение. Включаешь его — и законы физики аннулируются. На экране сидит ведущий с таким монументальным лицом, будто он лично вчера ужинал с Мефистофелем и знает точную дату конца света, но выдаст ее только после блока рекламы средств от простатита. И он вещает! С такой железобетонной уверенностью, что если он скажет, будто трава синяя, а небо сделано из отечественного чугуна, зритель у экрана сначала протрет очки, потом посмотрит в окно, плюнет и скажет: «Надо же, как на улице всё запустили, опять коммунальщики вовремя пиксели не обновили!» Вся эта Останкинская индустрия работает на каком-то термоядерном цинизме. Репортеры создают мировые заговоры быстрее, чем варится чашка кофе. Самое прекрасное — они даже не пытаются договориться между собой! Левая кнопка пульта транслирует, что доллар умер и разложился, а правая в это же время крутит бегущую строку с актуальным курсом, где этот «труп» стоит уже как подержанная иномарка. Но наш человек уникален. Его мозг адаптировался к этой информационной шизофрении. Он умудряется одновременно верить, что мы уже победили весь мир, и при этом судорожно прятать под матрас последние триста рублей на случай, если завтра отключат гречку. Это великий, бесконечный аттракцион. Страна сидит, затаив дыхание, ложка с супом застыла на полпути к рту, а из динамиков струится такой густой, чистый, незамутненный бред, что им можно заправлять ракеты. И самое страшное — выключать нельзя. Потому что если ты нажмешь красную кнопку на пульте, магия рассеется, ты оглянешься вокруг, увидишь обои, которые отклеились еще при прошлом правителе, и поймешь, что Марс подождет, а вот кредит за этот самый телевизор надо платить уже завтра.
Смеркалось… Над великой, непостижимой нашей равниной, над бескрайними просторами, утыканными вышками сотовой связи, тихо догорала багровая, зловещая заря в лучших традициях классической литературы. В окнах многоэтажек, аки гнилушки в болоте, один за другим загорались мертвенно-голубые экраны. Наступал час, когда уставший от дневных трудов обыватель образца две тысячи двадцать шестого года садился вкушать свой поздний ужин, а главная телевизионная башня страны — эта железобетонная игла коллективного беспамятства — запускала свой вечный, циклопический конвейер. Вы готовы? Ну, поехали!
Знаете, я в последнее время часто смотрю по сторонам и думаю: а что это вообще такое — пропаганда в эпоху искусственного интеллекта и победившего цифровизма? По-научному это, конечно, когда вам через воронку заливают в уши чужие мысли, чтобы вы ими думали, как своими собственного изготовления. Но по-нашему, по-простому, современная пропаганда — это единственный в мире способ убедить человека, у которого на карточке осталось полторы тысячи рублей, а в холодильнике грустит половинка заветренной сосиски, что он живёт в эпицентре мировой цивилизации, а вся остальная планета бьётся в судорогах без нашего валежника и тайно мечтает украсть у нас рецепт квашеной капусты!
У этого эфирного гипноза есть потрясающее, почти мистическое свойство — он полностью, напрочь отменяет законы физики, биологии и здравого смысла. Ну ведь посмотрите, до чего дошел прогресс! В физике как? Если в квартире батареи ледяные — надо надеть свитер. В пропаганде всё изящнее, тоньше: если у тебя изо рта идет пар прямо на кухне, это не коммунальщики проворовались, нет! Это заграничные недоброжелатели со своими сателлитами тайно включили климатическое оружие, чтобы заморозить наши озимые! И наш человек сидит в неотапливаемой хрущёвке, зубы чечётку бьют, но в глазах — гордость великая: «Ага! Выкусили, гады? Нас не сломать!» В пуховике спит, под тремя одеялами, но с чувством абсолютного геополитического превосходства!
Вы посмотрите на этих ведущих в студиях! Боже мой, это же не люди, это какие-то верховные шаманы в безупречно отглаженных костюмах, купленных по параллельному импорту. Они не произносят новости, они их изрыгают в пространство. С таким лицом, будто им лично полчаса назад звонили из небесной канцелярии и продиктовали секретный шифр от вселенной. Причём цинизм такой густой, что хоть ложкой ешь. Главное правило — нести самую лютую, запредельную, квантовую ахинею с таким каменным, железобетонным выражением лица, чтобы у зрителя даже мысли не возникло проверить факты. Потому что если ты начнёшь проверять — у тебя мозг взорвётся, осколками соседей зацепит.
Они же теперь создают мировые угрозы из ничего за пятнадцать минут! Сидит режиссёр монтажа, лениво жует бутерброд. Ему говорят: «Так, Миша, к вечернему эфиру сопредельное государство должно стать логовом кибер-террористов и рептилоидов». Миша берёт архивные кадры из детского сада, накладывает тревожную музыку из триллеров, пускает пугающий, вибрирующий закадровый голос с придыханием — и готово! Зритель у экрана бросает ложку с супом, бежит к окну и проверяет, не летят ли уже вражеские нано-саранчи бомбить его любимые кабачки. Наш человек вообще уникален — он верит телевизионному пикселю больше, чем собственной интуиции, глазам и пустому кошельку. Если в эфире сказали, что инфляция упала до отрицательных величин, а он в это время стоит у кассы и видит, что банальная гречка подорожала вдвое, он не подумает, что ящик врет. Нет! Он восхитится: «Господи, как мне повезло, я успел урвать крупу по старой цене, а ведь где-то в параллельной, чистой телевизионной реальности люди уже берут её горстями бесплатно!»
В ту знойную, предгрозовую пору, когда воздух Отечества пах безумием и цветущей липой, в Останкино, кажись, окончательно изобрели свой собственный, сугубо приходской континуум. Цинизм тамошних мастеров экрана достиг таких монументальных высот, что если бы завтра в прайм-тайм объявили, что половина населения страны — это засланные рептилоиды-наемники, вторая половина безропотно пошла бы писать на них доносы, попутно сверяя расписание пригородных электричек. Сумасшедшие дома опустели, потому что их обитатели массово устроились продюсерами на федеральные каналы. Как говаривал один мой чрезвычайно нетрезвый знакомый: «Раньше, чтобы сойти с ума, требовались годы напряженной духовной жизни, а теперь достаточно на три дня забыть дома пульт от телевизора».
Вы посмотрите, как работает этот Останкинский конвейер! Это же не репортажи, это какой-то круглосуточный передвижной морг здравого смысла с элементами цыганского гипноза. Левая рука империи там не просто не ведает, что творит правая, — она с ней активно судится за авторские права на одну и ту же глупость! Творческие группы отправляются в провинцию с таким эпическим размахом, что все командировочные деньги пропиваются в первом же привокзальном буфете, а сюжеты потом ваяются на коленке из того, что удалось подслушать у глухонемого сторожа местной больницы. И ведь как берут, чертяки! Какой слог, какой гротеск! Картинка в ящике струится настолько живая, агрессивная и густая, словно деревенская сметана, что от неё ломаются даже тертые, прожженные телевизионные циники, которые сами этот навоз в эфир лопатами и закидывают. Что уж говорить о простом обывателе, у которого из всей защиты от ментальной радиации — только дырявый халат, граненый стакан да святая, нерушимая вера в то, что «внутри телевизора сидят люди умнее, чем снаружи».
Приготовьтесь. Сейчас я явлю вам хронику одного невиданного Останкинского затмения — историю о том, как из одного несчастного, перевязанного простынями гражданина наши доблестные инженеры человеческих душ умудрились за тридцать минут состряпать шпионский детектив, международный заговор и святого великомученика. Это похоронный марш по нашей с вами ментальности, исполненный на расстроенном патефоне под заливистый хохот кастинг-директора массовки.
Вот вы задумывались когда-нибудь, откуда вообще на наши головы свалилась эта ментальная чума под названием пропаганда? Наши современные останкинские мудрецы в дорогих пиджаках искренне уверены, что это они её изобрели — прямо в курилке, между третьим стаканом и получением чемодана с грантами. Но нет! Куда там! История этого грандиозного надувательства уходит в такую глубь веков, что даже старые кладбища кажутся на её фоне свежевыкрашенными новостройками. Пропаганда родилась ровно в тот исторический миг, когда первый первобытный человек взял в руки дубину, посмотрел на соседнее племя через овраг и понял: бегать за ними по болотам лень, мамонты дохнут, ноги стаптываются, да и схватить по кумполу неохота. И тут его осенило! Гораздо проще не воевать самому, а доходчиво объяснить своему собственному племени, что эти гады за рекой — не просто соседи, а исчадия ада! Они едят младенцев без соли, молятся неправильному хвосту дохлой ящерицы и тайно мечтают украсть наш самый лучший, священный, покрытый мхом булыжник! И всё! Пещерный Вася бросает недожаренную ногу дикого кабана, хватает копьё и с криком «За чистые наскальные ценности!» с безумными глазами бежит штурмовать чужую пещеру. А первобытный вождь сидит у костра, аккуратно складывает в кучку шкуры, которые Вася оставил дома, и думает: «Боже, какая гениальная штука! Ни логики не надо, ни пенсионного фонда, ни налоговой инспекции!» Вы понимаете? Это же был первый в истории аналитический репортаж! Только вместо телевизионной башни на скале угольком рисовали страшного трехголового соседа с рогами, а вместо тревожной музыки из триллеров шаман неистово колотил в бубен, доводя первобытных зрителей до коллективной истерики перед угрозой «пещерного закулисья».
Потом подключилась великая античность. Ну вы серьезно думаете, что Рим держался на легионах! Ха-ха три раза! Рим держался на том, что Юлий Цезарь лично писал отчеты в столицу. Он отправлял свитки, где черным по белому было написано, что он в одиночку, левой рукой, стоя на одной ноге в болоте, разогнал пять миллионов диких галлов, вооруженных лазерами! Римский обыватель сидел в своих трущобах, утопая в нечистотах, у него крыша текла, канализации не было, он жевал протухшую чечевицу, но читал эти свитки и гордился до слез: «Мы — великие! Мы — цивилизация! Подумаешь, у меня три дня назад тещу съели крысы, зато наши орлы топчут берега туманного Альбиона!» Именно римляне изобрели главный закон, который наши телевизионщики используют по сей день: если у тебя в столице дороги развалились к чертям собачьим — срочно начни победоносную войну на другом конце географической карты! Зритель тут же переключит внимание с дыры в собственном кармане на триумфальную арку в телевизоре.
А средневековье? Господа, это же был чистый, незамутненный золотой век останкинского кастинга! Собственно, само слово «пропаганда» официально придумали в Ватикане в семнадцатом веке. Создали целую «конгрегацию по распространению веры». Представляете картину? Сидят благообразные кардиналы в багровых шелках, пьют выдержанное вино за счет налогоплательщиков и официально утверждают штатное расписание для первых в мире политтехнологов. И как они работали! Если неграмотный крестьянин начинал подозревать, что святая инквизиция как-то слишком резво отжимает у него последнюю корову и участок земли, к нему выходил монах и вежливо объяснял: «Сын мой, корова твоя была агентом Сатаны! Она тайно мычала на латыни против папы римского и плевала в святую воду! Радуйся, дурак, что мы тебя самого на костер не пустили как спонсора международного заговора ведьм!» И крестьянин крестился дрожащей рукой, отдавал последнюю рубаху, плакал от счастья и уходил спать в хлев, гордый тем, что спас европейскую цивилизацию от коровьего экстремизма.
Так что, товарищи, когда вы сегодня, в две тысячи двадцать шестом году, включаете этот мерцающий цифровой ящик, знайте: ничего нового эти ребята в пиджаках не придумали! Они просто пересадили средневековый бубен на искусственный интеллект, а первобытную дубину завернули в графики макроэкономических показателей. Технология одна: напугать до полусмерти, отключить критическое мышление и заставить человека с восторгом смотреть.
В ту знойную, тревожную весну четырнадцатого года, когда тяжелый, солоноватый воздух южной приморской провинции, казалось, был наэлектризован предчувствием великого распада, а обывательские умы окончательно помутились от чтения утренних газет, в тихой городской больнице разыгралась драма столь гротескная, что в ней угадывались одновременно и окаянные дни нашего безвременья, и высший триумф национального абсурда. На казенной госпитальной койке, тоскливо пахнущей хлоркой, заскорузлыми матрасами и общим гуманитарным увяданием, возлежал некий местный гражданин. Был он слегка помят уличной круговертью, живописно забинтован с головы до ног и являл собою зрелище глубоко трагическое — истинный, скорбный осколок утерянной империи. Но именно к этой смиренной, перевязанной простынями плоти, аки коршуны на свежую падаль, одновременно устремились съемочные группы двух главных конкурирующих телеканалов. Журналисты так нестерпимо, так бешено спешили осчастливить отчизну эксклюзивной правдой, что напрочь позабыли сделать то, что наш человек вообще никогда не делает, — созвониться и сверить редакционные методички! Как говорится, умом Россию не понять, пока в ней работает телевидение, а наша пропаганда — это единственный способ заставить человека гордиться дырой в кармане, если из неё торчит флаг.
Левая рука Останкинской башни не ведала, что делает правая, и оттого конвейер эфирного безумия запустился на такую космическую мощность, что законы физики испарились вместе со здравым смыслом. И прямо у постели несчастного больного, под тихий шелест капельницы, две правды сошлись в смертельном клинче, доказав, что если на клетке со шпионом написано «герой», наш человек просто протрет очки и поверит телевизору.
Первым к постели страждущего, сокрушая благословенную тишину больничного полудня, прорвался корреспондент государственного вещания. Оглядев бинты пациента с чуткостью истинного художника и плотоядным прищуром Останкинского стервятника, он замер в священном экстазе. Перед ним лежал не просто больной, перед ним лежал Клондайк, готовый, стопроцентный, забинтованный казенным трикотажем миф! Репортер, мгновенно поймав дыхание эпохи, прямо на коленке, густыми мазками имперского пафоса начертал в эфире образ монументальный, до слез духоподъемный: этот человек — плоть от плоти местный суровый работяга, чистый сердцем русский титан, восставший аки скала против бесчинств и скверны столичного бунта! Какая драматургия! Бинты сияли в лучах южного солнца как ризы великомученика, а синяк под левым глазом Петкова оператор снял с такого ракурса, что он казался не результатом банальной уличной потасовки, а как минимум картой геополитического раздела Европы. Как говаривал классик, наш человек готов терпеть любые лишения, если ему грамотно объяснить, что в этот момент он спасает человечество.
Но какой размах, какой жест! Закадровый голос репортера, вибрируя от благородного пафоса, возвестил, что сей скромный обыватель привез с собою в чемодане — шутка ли! — ровно пятьсот тысяч евро. Наличными! В чемодане, обмотанном изолентой!  Привез не корысти ради, а исключительно на пропитание и горячие супы для соратников по протесту.
Казалось бы, триумф духа. Но ровно через полчаса на соседней кнопке, в программе криминальных расследований, грянул гром. В той же самой палате, при том же расположении медицинских бинтов, несчастного явили миру как… опаснейшего иностранного подданного, засланного диверсанта и шпиона. Зачем приехал? Подзаработать? Нет, у него в кармане обретались те же самые пятьсот тысяч евро, но уже — о ужас! — предназначенные для финансирования радикальных боевиков.

Зритель у экрана замер в когнитивном столбняке — у него в голове закоротило последние остатки серого вещества. Мозг издал тихий писк, выбросил белый флаг и катапультировался через уши. Вы только вдумайтесь в этот монументальный абсурд! Государственное телевидение на полном серьезе предлагало населению уверовать, что один и тот же перевязанный простынями гражданин, не вставая с казенной больничной койки, умудрился за какие-то полчаса провернуть операцию, от которой удавился бы от зависти любой международный наркосиндикат! Это же гениальный бизнес-план! Человек лежит в травматологии, у него из здоровых органов функционирует только левая ноздря, но при этом он — главный венчурный инвестор гражданской войны! Одной рукой он отсчитывает пятьсот тысяч евро на супчики и брезент для одних, а второй рукой, аккурат под капельницей, выписывает чек на аналогичную сумму для их кровных врагов. Если сложить вместе смету двух останкинских редакций, то этот николаевский самородок за один вечер инвестировал в конфликт целый миллион евро! И это в провинциальном городе, где пределом мечтаний местного бизнеса было владение чебуречной у вокзала! Черный юмор ситуации заключался в том, что по версии телевизора, чувак привез в Николаев миллион евро кэшем, но нанял съемочные группы, которые не смогли купить ему даже пачку нормального анальгина. Зато бинты на нем были намотаны с такой каллиграфической точностью, будто его готовили не к выписке, а к бальзамированию в Мавзолее. Зритель смотрел на это Останкинское чудо и понимал: если этот парень выживет, его надо срочно назначать министром финансов. Ведь только истинный гений может одновременно спонсировать две воюющие армии, быть немецким шпионом, не зная немецкого, и при этом бесплатно лежать в трехместной палате с облупленными стенами. Конвейер безумия работал на таких оборотах, что если бы в палату зашла третья съемочная группа, Петкова наверняка объявили бы межгалактическим трансплантологом, который привез полмиллиона марсианских тугриков для закупки боевых треножников. И ведь народ бы поверил! Люди бы сидели, кивали и судорожно гуглили курс тугрика к рублю.
Когда наиболее въедливые критики резонно поинтересовались у создателей шпионского детектива, отчего же их лютый заграничный диверсант не способен связать на родном европейском языке и двух слов, а лишь жалобно мычит на местном провинциальном наречии. Где тевтонская сталь в голосе? Где хотя бы аккуратное "натюрлих"?» Редакторы выдали пассаж, достойный лучших психиатрических лечебниц, после которого главврач любой психиатрической клиники тихо ушел бы на пенсию, осознав свою полную профнепригодность. Они на голубом газу объявили, что шпион внедрился в здешнюю глушь настолько глубоко, что родную речь почти подзабыл, а освежал её в памяти тайком, слушая по ночам старые граммофонные пластинки.  С кем не бывает? Увлекся человек конспирацией! Год не поел баварских сосисок — и всё, память стерлась, остался один николаевский говор. Вы вообще представляете этот шпионский триллер? Ночь. Больница. Спит уставший санитар. И тут в темноте раздается зловещее шипение заезженного винила, патефонный скрип, и загробный голос поет: «Дойче зольдатен, унтер официрен...» А наш забинтованный Штирлиц лежит под капельницей, шевелит губами и пытается поймать правильный прононс под шорох иголки! Оттого, мол, у него произношение и вышло такое — сугубо механическое, виниловое, с легким патефонным заиканием на поворотах дорожки. Это же готовый диагноз для всей съемочной группы! По их логике, в чемодане с пятьюстами тысячами евро у него лежал ручной граммофон и чугунная труба для усиления звука. Контрразведка сбилась с ног, вычисляя диверсанта по характерному хрусту винила в кустах! Самое прекрасное, что авторы сюжета даже не поняли, как они похоронили остатки здравого смысла. Они искренне считали, что версия с дедушкиным патефоном — это идеальное, железобетонное алиби для провалившегося агента.
Поняв, однако, что граммофонный аргумент лишь усугубляет всеобщее веселье, телеканал решил пойти ва-банк и объявил пациента… сумасшедшим мистификатором. Дескать, честные журналисты пали жертвой гениального шизофреника. Для вящей убедительности в палату был доставлен экстренно найденный двоюродный родственник героя. Телевизионный этот «брат» был похож на лежащего больного примерно так же, как вологодская балерина на монументальный фасад Большого театра. Тем не менее, лже-родственник послушно пролепетал в микрофон: «Да, он наш всегда был с приветом, не верьте ему, шпион из него — никакой».
Но истинный, неописуемый финал этой оруэлловской комедии наступил тогда, когда к госпитальному крыльцу с воем сирен подкатил отчаянно опаздывающий круглосуточный новостной канал. Команда этого вещания так страстно желала припасть к истокам патриотического мифа, что у них физически не было времени смотреть, какие фокусы с пластинками и подставными родственниками вытворяют конкуренты.
Они просто взяли первую, духоподъемную версию о меценате, приправили её новыми красками и запустили в бесконечную круглосуточную ротацию. Дабы намертво зацементировать святость пострадавшего, в сюжет спешно вмонтировали заявление городского градоначальника. Диктор с металлом в голосе объявил: сам мэр города лично подтвердил, что раненый — его близкий друг детства, кристальной честности человек!
И началась невиданная в истории журналистики шизофрения. В течение целой недели (!) один канал со слезами на глазах доказывал, что пациент — безумный иностранный агент, выучивший язык по патефону, чья легенда разрушена братом-балериной. И ровно в те же дни, каждые два часа, опаздывающий, но упорный новостной рупор. Эти ребята вообще не смотрели, что там крутят конкуренты. Они включили автопилот, зажали гашетку имперского пафоса и на всю планету трубили совершенно противоположную историю. По их версии, этот же самый гражданин в тех же самых простынях был кристально чистым сыном отечества и по совместительству — лучшим другом детства местного мэра-градоначальника. И он продолжал гордо томиться на своей скрипучей койке, аки узник замка Иф, бережно сжимая в умах завороженных телезрителей свои призрачные, кочующие из сюжета в сюжет пятьсот тысяч евро, которые он пытался вроде бы дать в качестве взятки врачу, чтобы его отпустили. Зритель у экрана чувствовал себя зрителем на теннисном матче, где вместо мяча через сетку летал несчастный больной: налево посмотришь — сумасшедший немец с пластинкой, направо посмотришь — зять мэра с чемоданом денег на супчики! Самое прекрасное, что оба канала вещали со стопроцентной, железобетонной уверенностью.
В те смутные, апокалиптические годы, когда отечественное вещание окончательно воспарило над грешной землей, отринув законы физики, географии и здравого смысла, на экранах зародился совершенно особый, почти мистический подвид человечества — профессиональные случайные прохожие. Эти существа обладали уникальным даром оказываться в нужном месте, в нужной роли и с правильным выражением лица, с легкостью преодолевая пространственно-временной континуум.
Ну ведь вы посмотрите, до чего дошел прогресс! Раньше шпионов годами готовили, легенды им сочиняли, паспорта подделывали. А тут — выдали женщине три разных платка, и завертелся Останкинский театр!
Главным феноменом этой эпохи стала одна невзрачная дама, чья жизнь, если верить выпускам новостей, была соткана из сплошных шекспировских трагедий, а актерский диапазон заставлял нервно курить в кустах всю труппу театра «Комеди Франсез». За считанные месяцы эта скромная бродячая артистка останкинского кастинга совершила такое количество идеологических и географических перевоплощений, которому позавидовали бы лучшие агенты мировых спецслужб, включая выдуманных шпионов с граммофонными пластинками. Тут пространственно-временной континуум не просто прогнулся, он свернулся в бараний рог! Представьте себе масштаб этого гастрольного тура. Сначала дама со слезами библейского масштаба на глазах предстает перед камерами в Севастополе как несчастная «солдатская мать», собирающая последние копейки на памятники павшим. Проходит буквально неделя — зритель включает другую кнопку пульта, а наша безутешная героиня уже материализовалась в Киеве! Но теперь по сценарию она — «мирная жительница палаточного городка», которая в одном домашнем халате бежала от бесчинств радикалов. Еще через пару дней, словно оседлав невидимый телепорт, она материализуется в Одессе, где её являют миру как «коренную одесситку», рыдающую на пепелище. А к выходным, нацепив другие очки и повязав свежий платочек, она уже вовсю штурмует Харьков в роли «руководителя комитета разгневанных матерей» и возглавляет женский бунт против новой власти! Кошмар, этой трагикомедии заключался в том, что дама перемещалась между городами и амплуа быстрее, чем режиссеры успевали монтировать сюжеты и менять ей закадровые титры. Всякий раз её лицо, искаженное искренним, профессиональным, высокобюджетным горем, должно было символизировать монолитный «глас народа». Но вместо этого оно символизировало лишь то, что у кастинг-директора новостей банально закончился бюджет на массовку, и несчастную женщину возили по воюющим регионам в багажнике съемочной машины, выдавая на ходу то каску, то кружевной платок, то новую биографию. Зрители у экранов завороженно следили за этой многосерийной драмой одной актрисы, искренне переживая: «Господи, да за что же на одну бабу столько несчастий-то свалилось?! То в Севастополе сына в армию заберут, то в Одессе хату спалят, то в Харькове митингом придавит!» Она стала настоящим ангелом смерти отечественного репортажа — если в каком-то городе появлялась эта женщина со скорбным лицом, местным жителям можно было смело сушить вёсла: значит, по версии телевизора, их сейчас будут круглосуточно спасать.
Но если бродячая плакальщица работала в жанре трагедии, то следующая героиня перевела имперский эфир в плоскость чистой научной фантастики. Страна затаила дыхание, когда на традиционных встречах главы государства с передовой молодежью обнаружился эффект квантовой запутанности. В одном репортаже зрителю во всех красках живописали встречу лидера в Челябинске. За круглым столом сидела скромная, прилежная студентка местного вуза. Она преданно, с благоговением ловила каждое слово, кивала в такт государственным мыслям и задавала удивительно правильные, заранее отрепетированные вопросы. Казалось бы — гордость уральской земли, самородок!
Но не успели утихнуть овации в Челябинске, как через неделю транслируется аналогичная встреча уже из Екатеринбурга. И о чудо! На том же самом месте, с тем же преданным выражением лица, в той же самой кофточке и с тем же пробором в волосах сидит… та же самая «местная» студентка!
Вот тут у любого нормального человека мозг окончательно встает на дыбы. Это как понимать? В двух огромных уральских областях, где молодежи пруд пруди, одна и та же съемочная группа умудрилась снять одну и ту же девушку для двух разных регионов! То ли в нашей многомиллионной стране внезапно закончились благонадежные студенты, то ли столичные тележурналисты просто-напросто подчистую пропили все свои командировочные в первом же челябинском привокзальном кабаке? Ну ладно бы пропили — дело житейское, но они же поленились даже кофточку на ней поменять! Решили, видать, на автопилоте: «И так сойдет, Урал большой, пипл схавает!» В итоге девицу возили за кортежем как живую деталь интерьера. Она оказалась настолько универсальной, что могла символизировать собой студенчество любого города земли русской — хоть Магадана, хоть Краснодара. Главное — вовремя посадить в кадр и включить суфлер.
Однако апогей этой бытовой комедии наступил чуть позже — в дни великой и мучительной реформы по продлению пенсионного возраста. Власти требовалось показать, что народ принимает это известие не просто с пониманием, а едва ли не с сыновним восторгом. И тогда режиссеры эфира замахнулись на святое — на святилище простого человека, на обеденный перерыв.
По всем канонам парадного репортажа был состряпан сюжет из заводской столовой. Картинка была почти бунинской, пасторальной: тихий полуденный свет, простые, честные рабочие в синих халатах чинно сидят за столами. Перед ними — тарелки с дымящимся борщом, компот в граненых стаканах и хлеб на блюдечке. Настоящая элегия труда! И тут на настенном телевизоре начинается сорокаминутное обращение лидера, разъясняющее, почему трудиться им придется еще на пять лет дольше.
И вот здесь драматургия эфира вошла в жесточайший, смертельный клинч с суровой физикой жизни. По замыслу авторов, рабочие должны были замереть с поднятыми ложками, благоговейно глядя на экран. Закадровый голос с придыханием вещал: «Люди простые, президент говорит — они слушают...»
Господи, ну какие же они там, в Останкино, деревянные! Они хоть раз в жизни в рабочей столовой были?! Русский человек — существо глубоко практичное. Зритель у экрана, с детства приученный к культуре общепита, мгновенно почуял неладное и взвыл от абсурда. Ведь всякий, кто хоть раз обедал на заводе, знает непреложный, железобетонный закон: речь речью, а суп имеет свойство остывать!
Вы только представьте, что творилось в душе этого несчастного, замершего в кадре мужика. В его умах проносилась лавина невысказанных, но абсолютно монументальных мыслей: «Вот ты вещаешь оттуда, из золоченого зала, уже тридцать пятую минуту. Рассказываешь про макроэкономику, демографический сдвиг и дефицит бюджета. А у меня тут борщ. Мой родной, законный борщ, положенный мне по КЗоТу! Я человек простой, президент говорит — это, конечно, святое, но обед-то стынет! И жир в этом борще за сорок минут твоего спича не просто остынет — он покроется унылой, сизой, непоколебимой коркой! И ложка в нем встанет, аки памятник этой самой пенсионной реформе. Нам через десять минут снова к станку, смена горит, а мы сидим, гипнотизируем этот парящий натюрморт, пока государственная мысль ворочается в телевизоре. Нам еще пять лет лишних пахать, так дайте хотя бы суп горячим доесть!»
Этот репортаж вошел в историю как пример абсолютной глухоты создателей мифов к законам биологии. Попытка доказать, что ради правильных слов чиновника простой русский рабочий добровольно пожертвует теплым обедом и согласится жевать остывшие, заветренные макароны, окончательно зафиксировала: телевизионная реальность и реальность кухонная существуют в совершенно разных, никогда не пересекающихся вселенных. В одной вселенной люди восторженно кивают экрану, а в другой — тихо плачут над остывшим борщом, проклиная Останкинских режиссеров.
Это был великий, незабываемый конвейер. Пропаганда тех лет окончательно доказала, только наш человек способен сотворить такое чудо: сварить кашу из топора, шпиона из патефона и святого из пропойцы. Это ведь только в нашей мифологии хромой умудряется догнать слепого, чтобы продать ему карту несуществующего Крымского моря за призрачные пятьсот тысяч евро! Наш телевизор — это единственный в мире аппарат, который может превратить обывателя в диверсанта быстрее, чем водка превращает интеллигента в скотину.
В общем, картина маслом: страна сидит у голубых экранов, разинув рты и затаив дыхание. Суп остыл, ложка встала, мозг разжижился до состояния киселя. На часах вечность, в ушах — шипение заезженной граммофонной пластинки, а по телевизору снова показывают, как балерина Большого театра пытается изобразить двоюродного брата немецкого шпиона. И ведь устоять перед этим не было ни единого шанса. Главное — упаси вас бог, никогда, слышите, никогда не выключайте этот ящик! А то вдруг очнетесь, посмотрите в тарелку — а там вместо величия империи холодный, заветренный жир. Приятного, как говорится, аппетита!