Бабушко и Вороно 4

Исполать вам братья мои и сестры славные- православные. Избавились мы надысь от нехристя  поганого.
И вот, когда, всё вроде бы улеглось, когда вздохнули мы с Алефтинушкой полной грудью, думая, что худое позади осталося, — случилось чудо чудное, диво дивное, вовсе уж невиданное и небывалое.
Токмо ночкой темною полицейские сапоги по крыльцу простучали, а в доме тишь да гладь  воцарилася, так вдруг как заскрипела половица под кроватью. Сперваначалу тихо, будто мышка- норушка скребётся, потом всё громче, громче… Я уж было подумала небось опять тот нехороший жилец, ирод бусурманский вернулся, да токмо звук шёл не из угла, а прямо изпод досок.
Привстала я, хвонариком вооружилося, под кровать глянула, да обомлела, ажно душа в пятки схоронилося! Тама, где давеча была простая доска да с паутиною, таперича зияла чёрная дырень, будто бездонный колодезь в самую преисподнюю. И не просто зияет, а играет, переливается, будто живая, и тянет к себе, манит…
И вдруг как зашуршит, как завоет, словно в печной трубе, аки лютый буран! А следом — ка-а-ак звякнет, заскрежещет железная сетка панцирная!
 Подзоры кружевные вглубь затягивает, набалдашники хромированные от натуги трясутся, а под самой сеткой — ни пола тебе, ни половиц! Дыра там черная-пречерная, крутится, что твоя воронка в омуте, и звездами какими-то сиреневыми поблескивает.
— Вот оно что! — так и хлопнула я себя по бокам. — Так вот откудова ента нечисть к тебе в квартиру перла! Галька-то наглая, поди, еще в позапрошлом месяце из-под твоих пружин выпорхнула, а мы-то думали —из хворточки! И Онжелика пудовая жабеня оттедава же приковыляла! Не зря твоя кровать по ночам так подозрительно скрипела!
Не успела Алефтина «Господя и Суся» выговорить, как дыра эта проклятая ка-а-ак зачнет засасывать всё подряд! Из соседней комнаты прилетел баул бусурманский, следом с кухни полетела кадушка с капустой, а за ней — и мы все гуртом в спальне со свистом в эту воронку ухнули! Галя каркаить, Рупьпяйсят орет дурным голосом, когтями за пружины железные цепляется — да куды там! Онжелика летит, аки ядро царь-пушки, а мы с Алефтиной крестимся на лету да подолы юбок придерживаем, дабы срам  не видать было.
Летели мы недолго, бах — и повалились все в кучу.
Очухались, обтряхнулися. Глядим — а вокруг мир какой-то чудной, не нашенский. Земля под ногами синяя, как купорос, а заместо травы — какие-то фиолетовые лопухи растут и ушами шевелят. Небо зеленое, и на нем ажно три солнца светят, да все пучеглазые, словно на нас смотрят.
— Куды ж нас занесло-то, Томарочка? — воет Алефтина, за мой халат цепляясь. — Неужто на тот свет?
— Хрен тебе, а не тот свет! — каркнула Галя, взлетая на ближайший лопух. — Это моя историческая родина, тундра космическая! Разойдись, мелюзга, тетя Галя домой вернулася!
Глядим, а к нам из этих сиреневых лопухов ползет чудо-юдо. Ростом с тубаретку, само круглое, пупырчатое, на лицо -  вылитый огурец с Алефтининого огорода, но о шести тонких ножках и с одним большим глазом на макушке. Подползло это существо, глазом моргает и говорит человеческим голосом, только тоненьким, как пищалка:
— Приветствуем тебя, о Великая Галина, предводительница пернатых! И слугу твоего усатого приветствуем! А это что за две старые ветоши с вами прилетели? Их на удобрения надобно сдать, или в зоопарк посадить?
Алефтина как это услыхала, у нее ажно дух перехватило. Нас — да на удобрения?!
— Ах ты, кочерыжка недосоленная! — закричит Алефтина, позабыв про всякий страх. Да как выхватит из-за пазухи заныканную банку с малиновым вареньем, да как замахнется! — Я тебе покажу «ветошь»! Я тебе ентот твой глаз-то на ухо натяну, бусурман космический!
Рупьпяйсят, углядев, что пахнет жареным, сразу от Гальки отпрянул и за Алефтинину юбку спряталси — понял, ренегат, у кого сила-то православная! А жаба Онжелика набрала в легкие местного зеленого воздуха, раздулась уже до двух пудов да как выдаст пророчество:
— Ква-а-а! Назад дороги не-е-ету, пока не раскурим трубку мира с Главным Кабачком!
Сказано — сделано. Назад под кровать ходу нет, дыра захлопнулась, токмо пружины панцирные в пустоте где-то звякнули напоследок. Пришлось нам, как в той сказке про город Изумрудный, идти дорогой трудной, неизведанной. Токмо заместо ихней англосаксонской Елли с еешным псом Тотошкой пошли мы — две бабулечки-красотулечки в домашних халатах,  с нами наглая птица, кот-ренегат да жабище весом с хорошего поросенка.
Глядим — а через фиолетовые лопухи вглубь этого синего мира ведет тропинка, да непростая. Выложена она синим кирпичом, аккурат под цвет земли, и вся мхом каким-то светящимся заросла.
— Ну, девки, запевай нашу, славную-православную! — скомандовала я, поправляя платок. — «Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной...»
Алефтина подтянула тонким голоском, жаба Онжелика понизу басом подквакивала: «Ква-а-а-а!», а Рупьпяйсят под ногами путался, хвост трубой держал. Только ворона Галя на плече у шестиногого огурца ехала, как барыня, и всю дорогу ворчала, что репертуар у нас устарел и слон на уши насупил.
Шли мы час, шли другой, три солнца над головой припекают, ажно халаты к спине прилипли. Вдруг синий кирпич кончился, и вышли мы на огромную поляну. А посреди поляны стоит терем — не терем, дворец — не дворец, а огромная, в три обхвата, тыквища золотая! Окна в ней прорублены, из трубы сизый дымок идет, а на крыльце сидит сам — Главный Кабачок по имени Кукум.
Батюшки святы, ну и вид! Ростом он повыше нас с Алефтиной будет, пузо зеленое, в полосочку, на голове — шапка из лопуховых листьев, а вместо рук и ног — длинные усы кабачковые, узелками завязанные. Сидит на завалинке, трубку из сушеной полыни курит и одним глазом, что посреди лба вырос, на нас лупает.
— Преве-е-ед, пришельцы из-под кровати! — загудел Кукум голосом, словно шмель в пустой крынке. — Пошто, старые кошелки, пожаловали к Великому Кукуму? Какого рожна покой моей огуречной грядки нарушаете?
Ворона Галя сразу с огурца слетела, перед кабачком крылья расправила, хвост распушила:
— О Великий Кукум! Я привела тебе этих двух рабынь со швейной фабрики прошлого века! Они умеют крутить банки и варить сладкую жижу из ягод! Прими их в дар, а меня назначь министром обороны твоей тундры!
Рупьпяйсят при этих словах испуганно мяукнул и забился Алефтине под подол, поняв, что Галька-то его в списки министров не включила. Ренегат-то он и есть ренегат, да ещё и дурак дураком!
Тут Алефтинюшка вперед выступила. Руки в боки переставила, банку с малиновым вареньем перед носом у Кукума поставила и говорит строго:
— Ты мне тут, овощ недозрелый, девок моих не смущай! Какая я тебе рабыня Изавура? Я ветеран труда и почетный донор! Нам твои министерства без надобности. Ты нам дыру под железной кроватью взад открой, чтоб мы домой, к телевизиру и квашеной капусте возвернулися. А за это —  тебе деликатес, малина чистая, сахару не пожалела!
Кукум усом кабачковым банку подцепил, крышку открутил, понюхал — и аж зажмурился от удовольствия. Жаба Онжелика в этот момент как затрещит, как запрыгает на месте:
— Ква-а-а! Кабачок варенье сожрет, а бабок обманет! Вижу змея летучего, у него ключ от панцирной сетки в ухе спрятан!
 

 


 
Почесал Кукум усом свое зеленое полосатое пузо, утерел малиновые усы и говорит хитро так, с прищуром:
— Ладно, бабки, варенье у вас — чистый нектар, спорить не стану. Только открыть портал под панцирной сеткой — дело сурьезное, кучу энергии требует. Космического электричества, по-нашему. Хотите домой? Ступайте на Облезлую гору. Там в пещере живет страшное чудище — Тупорылый Хренобык. На шее у него висит Золотая Ступка из чистого чугуния. Принесете мне эту ступку — верну вас к вашему телевизиру. А не принесете — скормлю огурцам!
Делать нечего. Собрались мы всем нашим табором и поплелись на гору. Ворона Галя всю дорогу ворчала, что Хренобык из нее подушку сделает, Рупьпяйсят от страха Алефтине халат когтями изорвал, а жаба Онжелика еле пузо свое полторапудовое в гору волокла, сопя как паровоз.
Пришли к пещере. Слышим — храп стоит такой, что камни синие трескаются. Заглянули, а там и правда — ешки-матрешки! Лежит туша огромная, шерстью фиолетовой заросшая, огромная голова бычья, а из ноздрей вместо пара хрен тертый летит, ажно глаза слезятся! И на шее на цепи блестит та самая Золотая Ступка.
— Так, банда, слушай мою команду! — шепчу я. — Действуем по плану «Перехват»! Галька, лети и клюй его в левое ухо! Рупьпяйсят, ори дурным голосом у правого уха! Онжелика, прыгай чудищу на темя! А мы с Алефтиной ступку скрутим!
Как мы пошли в атаку! Ворона Галя ка-а-ак гаркнет: «Кар-р-р! Сдавайся, рогатый!» — и давай ему глаза крыльями закрывать. Кот Рупьпяйсят от страху такой ультразвук выдал, что Хренобык охренел. Жаба Онжелика с размаху — хлоп! — пудом прямо на нос чудищу приземлилась. Бык чихает от собственного хрена, ничего понять не может! Мы с Алефтиной подскочили, Алефтина фартуком Хренобыку морду замотала, а я зубами цепь перекусила — благо, протезы немецкие, крепкие!
Схватили мы Золотую Ступку и припустили со всех ног назад к тыквенному дворцу. Прибегаем, запыхались, Алефтина ступку чугунную Кукуму под усы бросает:
— На, подавись, кочерыжка полосатая! Выполняй уговор, отворяй немедля портал под кроватью!
Кукум ступку усами сцапал, к пузу прижал, глазом своим единственным луп-луп. А потом как затрясется, как загрохочет на всю поляну!
— Ха-ха-ха! Ой, не могу! Ну и дуры вы старые, плесневелая ветошь! — заливается кабачок, ажно семечки из него полетели. — Да никакой я вам портал не открою! Мне просто ступка нужна была, чтоб огурцы с хреном толочь и хреновуху делать! Остаетесь вы тут навечно, будете у меня на плантации огурцов сорняки полоть вручную! Ха-ха-ха!
Огурцы шестиногие вокруг выстроились, зубы пупырчатые скалят, Галя на ветку отлетела — ждет, чья возьмет, а Рупьпяйсят совсем к полу прилип от ужаса.
Погнали нас, значит, шестиногие огурцы на плантацию. Земля синяя, жесткая, что твой цемент, а сорняки тут растут — чистый кошмар: длинные, колючие да липучие, усами за халаты цепляются и шипят, словно гадюки подколодные. Спина не разгибается, суставы крутит, а над душой огурцы-надсмотрщики стоят, палками бамбуковыми по синей земле стучат и пищат: «Быстрее, ветоши, быстрее! Кукуму нужен план по прополке!»
Ворона Галя на самом высоком лопухе устроилась, крылья сложила и делает вид, что она тут ни при чем — надзиратель птичьего полета, тьфу! Кот Рупьпяйсят, ренегат несчастный, сперва пробовал к огурцам-надсмотрщикам ластиться, да те его пупырчатым хвостом по морде съездили, чтоб от работы не отвлекал. Приполз со стыдом к Алефтине, сел в борозду, усы повесил.
— Ну что, усатый, — шепчет ему Алефтина, выдирая очередной шипящий сорняк, — понял теперь, каково оно, чужеземцам-то служить? Дома-то тебе сметанка была да миска чистая, а тут — синяя грязь да хреновуха.
Жаба Онжелика посреди плантации уселась, притворилась большой синей кочкой. Огурцы ее не трогают, боятся — пуд с половиной всё-таки, наступит и мокрого места не оставит. Гляжу я, стража огуречная немного отвлеклась — пошли из кадушки Кукумову хреновуху хлебать. Я Алефтине тихонько кулаком в бок и шепчу:
— Слышь, Алефтинюшка, долго мы тут горбатиться будем на этот овощ полосатый? Надо ноги делать, покудова нас тут совсем в компост не переработали.
— Истину глаголешь, Томарочка, — тихонько отвечает она, утирая пот грязным подолом халата. — Нам бы только к тыквенному дворцу пробраться, пока Кукум спит после нашей малинки. У него под завалинкой я видела трубу какую-то огроменную, от нее пружинами нашей железной кровати пахнет. Точно там портал припрятан!
Собрали мы тайный совет прямо в фиолетовых лопухах. Даже Гальку со шкафа… то бишь с листа, сманили.
— Слышь, Галина, — говорю я вороне, — Кукум-то твой тебя министром так и не назначил. Сидишь тут на диете из сорняков. Поможешь нам сбежать — дома тебе цельную буханку «Бородинского» лично куплю и корки салом смажу!
У Гальки от слова «сало» аж в зобу дыханье сперло. Глаза загорелись, клювом щелкнула:
— Кар-р-р! Идет! Ради сала я этот кабачок на икру изрублю! Мой план такой: Рупьпяйсят ночью крадет у главного огурца ключи от кандалов, Онжелика отвлекает часовых, а я сверху Кукуму единственный глаз пометом залеплю, чтоб дорогу не видел!
Жаба Онжелика лапкой по синей земле топнула, раздулась и выдала ночное пророчество:
— Ква-а-а! Побег будет громкий, с треском и свистом! Главное — не наступить коту на хвост в темноте!
Ночка выдалась — темнее, чем под Алефтининой кроватью. Луны местной не видать, только три пучеглазых солнца на том краю неба тихонько похрапывали. Поползли мы на пузе через синее поле. Рупьпяйсят ключи у огурца-надсмотрщика зубами сцапал, Онжелика на часовых аккуратно приземлилась — те только пискнуть успели, как превратились в огуречное пюре.
Добрались до тыквенного дворца. Ворона Галя уже крылья расправила, чтоб Кукуму глаз залепить, как вдруг этот пушистый ренегат Рупьпяйсят со страху ка-а-ак наступит Онжелике прямо на перепонку!
Жаба от неожиданности как заорет на всю космическую тундру:
— Ква-а-а-а-а! Пожа-а-ар! Убива-а-ают!
В ту же секунду в тыкве свет загорелся, двери с петель слетели, и на крыльцо вывалился сам Великий Кукум. Усы кабачковые от злости во все стороны торчат, глаз сонный, но злой, изо рта хреновый перегар на три версты разит.
— Ах вы, ветоши старые! — загрохотал Кукум, аж Золотая Ступка у него на пузе звякнула. — Бунт на кабачковой грядке?! На шашлык вас пущу! Стража, ко мне!
Шестиногие огурцы со всех лопухов со сна посыпались, зубы пупырчатые скалят, кольцом нас окружают. Галя со страху на крышу тыквы взлетела, Рупьпяйсят Алефтине на голову запрыгнул и когтями в платок вцепился, орет как резаный.
— Ну всё, кочерыжка полосатая, отбегался ты у меня! — закричала Алефтина. Глаза горят, халат на груди порван, чистый комиссар в юбке!
Полезла она за пазуху да как выхватит оттуда свою заветную шляпную булавку! Да не простую, а еще тридцатых годов, со швейной фабрики имени Клары Цеткин, толщиной с хороший гвоздь и острую, как бритва.
Кукум усами замахнулся, хотел Алефтину с ног сбить, а она увернулась шустро, словно ей снова восемнадцать лет, подскочила к нему вплотную да ка-а-ак вожмет эту булавку Кукуму прямо в левый бок, пониже полосатого пуза!
Раздался страшный свист: «Пссссссссс!..»
Кабачок-то, оказывается, внутри пустой был, одним космическим воздухом да малинным вареньем надутый! Стал Кукум на глазах сдуваться, аки старая резиновая грелка. Летает по поляне, усами воздух рассекает, матерится по-бусурмански, а сам всё меньше, меньше... Огурцы-надсмотрщики, углядев, что хозяин в тряпочку превращается, в панике в фиолетовые лопухи попрятались.
Жаба Онжелика на кадушку с хреновухой вскочила, лапами машет и вещает:
— Ква-а-а! Все в трубу, да поживее! Сейчас портал закроется!
Схватила Алефтина сдувшегося Кукума, который теперь на ощупь был как старая сморщенная галоша, запихала его в Золотую Ступку и кричит: «Томарка, хватай шланг!» Нашли мы под завалинкой енту космическую трубу, пахнущую родной панцирной сеткой, зажмурились да как прыгнем туда всей гурьбой! Внутри всё завыло, закружилось, жаба Онжелика пудом в спину поддала, Рупьпяйсят за халат когтями вцепился — и бах!
Вылетаем мы снизу вверх, аккурат из-под Алефтининой железной кровати тридцатого года выпуска. Сетка панцирная над нами жалобно звякнула, заскрипела, и повалились мы на родной гдр-овский ковер с узорами.
— Господя и Суся, да неужто дома! — зарыдала Алефтина, целуя половичок. — Живые! К телевизиру вернулись!
Да только рано мы возрадовались, дурынды старые. Выпал сдувшийся Кукум из Золотой Ступки на пол, глотнул нашего родного воздуха, смешанного с запахом жареной картошки и валерьянки, да как зачнет надуваться обратно! Свистит, расправляется, усы кабачковые по паркету раскидывает. Минуты не прошло, а он уже посреди комнаты стоит — огромный, зеленый, полосатый, башкой потолок подпирает! Нас с Алефтиной к стенке прижал, усы узелками завязал и ка-а-ак загрохочет:
— Ха-ха-ха! Ну спасибо, плесневелые ветоши, за бесплатный проезд! Тундра наша космическая мне надоела, а вот квартирка на три комнаты — аккурат в самый раз! Теперь я тут главный председатель колхоза!
И началось у нас такое кабачковое иго, что каторгу огуречную мы таперича, как рай вспоминаем. Захватил этот бусурман овощной всю власть в квартире. Развалился на Алефтинином диване, усы в розетку воткнул, дабы космическую энергию качать, и круглыми сутками телик смотрит — то шоу про ДНК, то «Дачный ответ», ажно экран дымится. А жрет — в три горла! Всё малиновое варенье, что у Алефтины в погребе на десять лет вперед припрятано было, подчистую сожрал. Каждую банку усом подцепляет, в рот опрокидывает, токмо крышки железные на ковер выплевывает.
А наши-то, ироды, сразу под него прогнулись! Кот Рупьпяйсят, ренегат несчастный, окончательно совесть потерял. Стоит перед Кабачком на задних лапах, в передних пульт от телевизира держит, каналы ему переключает и угодливо так мяукает.
Ворона Галя на люстре гнездо свила и оттуда Кукуму советы дает, как нас ловчее эксплуатировать:
— Кар-р-р! Великий Кукум, заставь Томарку халат твой кабачковый постирать, а Алефтину посылай на базар за сахаром, пускай новое варенье варит, шелупонь старая!
А жаба Онжелика пудовая у двери в туалет уселась, глазами лупает и каждый час утробным басом новые беды пророчествует:
— Ква-а-а-а! Вижу, скоро Кукум до кадушки с капустой доберется! Вижу, за неуплату ЖКХ нас всех в подвал выселят! Ква-а-а-а!
Стало нам с Алефтинюшкой жить еще тошнее и тяжелее, чем на синей земле. Сидим мы в углу на кухне на тубареточках, шепотом разговариваем, слезы грязными фартуками утираем. На улицу нас почитай что, Кукум не выпускает, паспорта и СНИЛСы отобрал и под свой матрас спрятал.
Вот и спаслись, называется, из чужого мира на свою голову! Сидим теперь под властью кабачковой, за Кукумом обьедки доедаем да тайно думушку думаем, как нам от супостата избавиться.
 
Вот на ентом и сказочке опять конец, да не окончание, ждите продолжения!