Свадьба под липами. Свидание с бывшей женой. Гл 2

Вероника сделала вид, что отчаянно увлечена беседой с троюродной теткой жениха — женщиной в синтетическом костюме цвета фуксии, которая громко рассуждала о пользе огуречных масок. Сама же Вероника кожей чувствовала каждое движение Ильи за спиной. Он не ушел к мужикам обсуждать движки. Он стоял там же, с другой стороны стола с напитками, прислонившись плечом к шатру, пил водку мелкими глотками из пластикового стаканчика и смотрел на нее. Не пялился нагло, а именно рассматривал — тяжело, изучающе, как сложный двигатель иностранного производства, который заглох посреди трассы.
— Вероничка, ты так похорошела! — Тетка схватила ее под локоть липкими пальцами. — Прям бизнес-леди! А дети? А чего детей-то нет? Часики-то тикают!
Внутри Вероники всё заледенело, но лицо осталось маской профессиональной вежливости. Она отработанным движением высвободила руку.
— Работа, Тамара Ивановна. Салон отнимает все силы. Сейчас строить бизнес в сфере красоты очень энергозатратно.
— Ой, да какая энергия! — махнула рукой тетка. — Вон, Настька-продавщица уже второго нянчит, а ведь дуры были — она ж тебе в подружках ходила. Всё бегала за Илюшей твоим, глаза выплакивала, когда ты его бросила…
Вероника медленно повернула голову. Илья по-прежнему стоял в тени. Услышал ли он имя «Настька»? Судя по тому, как дернулся кадык на его шее, когда он опрокинул в себя остатки водки — услышал.
— Мне нужно выйти, — процедила Вероника сквозь зубы, улыбаясь тетке. — Душно очень.
Она вышла из-под душного брезента шатра в ночь. Но прохлады не было. Липовка пахла пылью, остывающим асфальтом и сладким дурманом цветущего табака. Звезды висели низко, казалось, их можно зацепить шпилькой босоножки, если подпрыгнуть.
Каблук снова предательски вяз в мягкой земле газона. Вероника чертыхнулась, сняла туфлю и тряхнула ногой, вытряхивая землю. Дорогая обувь стоила больше, чем вся пенсия свекрови Ильи, но здесь, на этой выжженной солнцем траве, она казалась нелепым оружием инопланетянина.
— Дай сюда.
Его голос прозвучал прямо над ухом. Вероника вздрогнула, едва не выронив туфлю. Илья подошел бесшумно, ступая по деревенской пыли босыми ногами. Когда он успел разуться? От него пахло жареным мясом, дешевым табаком и тем самым одеколоном, которым он пользовался еще в девяностые. Только теперь этот запах смешался с запахом чистого мужского пота. Диким, первобытным афродизиаком.
Он молча забрал у нее босоножку. Присел на одно колено прямо на землю. Его широкие ладони обхватили ее узкую стопу. Пальцы были горячими и шершавыми. Он застегивал ремешок с такой сосредоточенностью, будто обезвреживал бомбу.
— Зачем ты приехала, Ника? — спросил он, не поднимая головы. Его дыхание щекотало кожу между пальцев. — Решила проверить, проросли ли твои семена успеха в нашем навозе?
— Перестань, — выдохнула она, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не позволить себе закрыть глаза от его прикосновений. — Я просто приехала на свадьбу к Кате. Мы же дружили в школе. Это преступление?
— Преступление — являться туда, где тебя похоронили заживо десять лет назад, — он защелкнул замок и поднялся. Теперь они стояли вплотную. — Ты даже пахнешь иначе. Как стерильная палата. Здесь таким воздухом дышать нельзя, задохнешься.
— Зато от тебя несет гаражом, — огрызнулась она, пытаясь вернуть себе контроль. — Маслом, соляркой и безнадегой. Ничего не изменилось, Илья. Совсем ничего. Тот же пыльный двор, те же разговоры про запчасти. Ты сам себя закопал в этом огороде.
Илья усмехнулся. Горько, одними уголками губ. Сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля. Вероника уперлась лопатками в ствол старой яблони. Сухая кора царапнула голую спину сквозь тонкий шелк платья.
— Закопал? — переспросил он тихо. — Или остался стоять на месте, пока моя жена решила поиграть в столичную штучку? Скажи честно, твой салон… он приносит доход? Хватает на аренду той бетонной коробки в человейнике?
— Мой салон стоит три миллиона евро, скотина! — прошипела она, отталкивая его руками в грудь. Но руки не хотели толкать, они хотели цепляться за пропитанную мазутом рубашку. — У меня запись на месяцы вперед! Я сама себе хозяйка!
— Хозяйка, — кивнул Илья. Его ладонь легла на дерево рядом с ее головой, заключая ее в капкан. — А я тут механик. Знаешь, какой самый частый диагноз машин, которые гоняют городские умники вроде тебя? Переоценка собственных возможностей. Вы думаете, если наклеили значок «Спорт», то мотор перестал быть железным. Сгораете на первом же затяжном подъеме. Вот и ты перегрелась, Ник. Приехала остывать.
Его вторая рука коснулась ее шеи. Большим пальцем он провел по линии подбородка, стирая невидимую соринку. Жест был настолько интимным, привычным и забытым одновременно, что у Вероники подкосились колени. Десять лет психотерапии, курсы личностного роста, — всё рассыпалось от одного касания грязного пальца автослесаря.

— У тебя кто-то есть? — спросила она внезапно севшим голосом. Вопрос вырвался сам собой, острый и больной, как заноза.
— Есть, — легко подтвердил Илья, не отводя глаз. — Настя. Продавщица. Та самая, которой часики тикали. Живем вместе года четыре. Удобно. Борщи варит, рубашки гладит. Не истерит, когда я остаюсь на ночь в гараже.
Он бил наотмашь. Расчетливо, точно зная, куда ударить. Вероника почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от ревности — для ревности в ее жизни давно не было места, только сухой расчет партнерства. Ее тошнило от абсурда ситуации: она, владелица империи красоты, ревнует мужчину к продавщице сельпо, стоя практически босиком в грязи.
— Поздравляю, — выдавила она. — Надеюсь, она хотя бы умеет пользоваться дезодорантом.
— Пользуется, — Илья наклонился ниже. Их губы почти соприкасались. — А еще она никогда не смотрит на меня вот так, как ты сейчас. Будто я грязь у тебя под подошвой, которую нужно срочно смыть дорогим антисептиком. Так что проваливай обратно в свою Москву, Ника. Садись в такси, которое мы сейчас вызовем, и возвращайся к своим еврам. Тебе здесь не место.
Он резко выпрямился, разрывая магнетическое поле. Развернулся и пошел прочь, обратно к светящемуся шатру, оставив ее одну в темноте сада. Вероника стояла, прижимая ледяные пальцы к горящим губам. Земля уходила из-под ног.
«Спокойно, — приказала она себе. — Это манипуляция. Обычная деревенская месть брошенного мужика. Ему больно, вот он и бесится».
Но ноги сами понесли ее следом.

***
Танцы закончились. Из колонок теперь лилась тягучая, надрывная музыка —кто-то включил «Владимирский централ». Гулянье перешло в стадию пьяных объятий и разборок.
Вероника нашла Катю-невесту недалеко от мангала. Подруга детства выглядела помятой, счастливой и абсолютно чужой в своем пышном облаке фатина.
— Ника! — Катя взвизгнула и повисла у нее на шее, пачкая блестки со своего декольте о платье Вероники. — Офигеть! Ты реально приехала! А говорили, ты теперь небожитель, в нашу дыру носа не кажешь!
— На один день, Кать. Утром поеду, — соврала Вероника, принимая пластиковый стаканчик с домашним вином. Пойло оказалось приторно-сладким, било в нос спиртом, но алкоголь был необходим. — Где мой подарок? Сумка в доме?
— Да вон, на веранде лежит! — махнула рукой невеста в сторону покосившегося крыльца. — Слушай, а правда, что ты сеть салонов подняла? Обалдеть… А я смотрю, ты с моим Колькой разговаривала. Сто лет его не видела, растолстел как кабан.
Вероника поперхнулась вином. Механик. Конечно. Единственный автосервис на всю округу принадлежал Николаю, двоюродному брату жениха. Значит, Илья работает на Николая. Значит, завтра утром он придет чинить чью-нибудь «Ладу», будет материться на ржавчину и пить растворимый кофе. А вечером пойдет домой, к своей Насте, которая сварит ему борщ.
— Надо забрать сумку, — пробормотала Вероника. — Вызову такси.
— Какое такси?! — возмутилась Катя. — Куда ты поедешь? Темень такая, трасса пустая. Оставайся у нас, ляжешь в детской, там кровать широкая. Утром я тебе сырников нажарю. Творог свой, домашний, ложка стоит!
Идея спать в чужом доме, пропахшем кошками, была невыносима. Но идея остаться одной в номере райцентровской гостиницы, слушая, как за стеной храпит дальнобойщик, пугала еще больше. Рядом с Ильей ей было страшно, но это был животный, живой страх. Страх высоты перед прыжком.
— Я вещи заберу и выйду во двор, подышу, — сказала Вероника.
На веранде действительно стояла ее брендовая дорожная сумка — яркое пятно среди старых ватных одеял и закатанных банок с огурцами. Вероника расстегнула молнию, достала телефон. Связи не было. Ни одной палочки антенны. Деревня надежно глушила сигналы большого города.
Она сунула телефон обратно в карман и пошла искать выход. Проходя мимо задней двери кухни, она услышала голоса. Женские. Один тихий, грудной, полный слез — Настин. Второй — злой, шипящий, незнакомый.

— …я же вижу, как он смотрит! Третий раз за вечер выходит! Думала, курит, а он ее караулит! Приперлась, расфуфыренная. Каблуки свои в мою землю потыкала!
— Насть, ну может показалось? Ну какие каблуки, он на тебя слюной исходит! Он тебя любит, — Молчи, дура! — рыдания перешли в истерику. — Городская сучка думает, раз бабок много, так ей всё можно! Мужиков наших воровать!
У Вероники похолодели кончики пальцев.
Дверь кухни скрипнула. Настасья выбежала наружу, размазывая тушь по щекам. Следом выскочила полная женщина в леопардовом топике. Они чуть не сбили Веронику с ног.
— Девушка, осторожнее! — пискнула та, шарахнувшись в сторону.

Настасья замерла. Уставилась на Веронику красными, больными глазами. В аптечном свете коридора кожа казалась серой, бумажной.
— Опять ты, — выдохнула Настя. Без страха, без удивления. С тупой, тяжелой ненавистью. — Что тебе надо? Уезжай отсюда. Оставь его в покое. Он мой. По закону.
— Я не собираюсь никого у вас забирать, — ровно ответила Вероника, инстинктивно отступая на шаг. Ей вдруг стало жутко от вида этой простой женщины. — Успокойтесь. Ваш мужчина мне не нужен.
— Нужен! — выкрикнула Настасья, делая резкий выпад вперед. — По глазам вижу! Ходишь вокруг, нюхаешь! Стерва! Думаешь, если ты в Москве живешь, так лучше всех? А он ко мне возвращается! Каждый раз! Потому что я настоящая! Я его понимаю! А ты… ты холодная! Стеклянная!
Продавщица попыталась вцепиться ей в волосы, но Вероника профессионально выставила блок, перехватив запястье. Сказывались годы занятий кикбоксингом. Прием оказался болезненным — Настя  вскрикнула и осела на пол веранды, всхлипывая.
— Успокоительного принести? — сухо спросила Вероника, оправляя сбившееся платье. — У меня в сумке валидол есть.
— Провались ты со своим валидолом! — прорычала Настя сквозь слезы. — Чтоб ты ногу на этих своих гвоздях сломала! Чтоб твой салон сгорел синим пламенем!
Она поднялась, пошатываясь, и скрылась в глубине дома. Ее сопровождающая растерянно посмотрела на Веронику:
— Вы уж извините ее. Настька совсем ума лишилась из-за любви. Жалко девку.

Оставаться на этой свадьбе дольше было опасно. Вероника схватила свою сумку. Ремень больно резанул пальцы дорогой кожаной ручкой. Она вылетела за калитку, жадно глотая ночной воздух.
Такси вызвать не удалось. Пришлось идти пешком в сторону центра деревни, надеясь поймать хоть какую-то попутку или найти единственный таксофон, который, по слухам, еще работал.
Дорога шла в гору. Шелковый подол путался в ногах, камни врезались в босые пятки. Вероника остановилась перевести дух у поворота на грунтовку.
Справа темнели силуэты старых сараев. Слева начинался спуск к реке. Именно оттуда, из густых зарослей ивняка, тянуло сигаретным дымом.
— Помочь? — раздался знакомый низкий голос.

Илья сидел на перевернутой лодке, брошенной кем-то у забора. Босой, в тех же мятых джинсах. Он докурил сигарету, щелчком отправил окурок в лопухи и встал. Лунный свет падал на его лицо, превращая знакомые черты в маску античного бога войны — грубого, вытесанного из камня.
— Твоя продавщица пыталась меня убить, — сообщила Вероника, крепче сжимая ручку сумки. — Кажется, она всерьез считает, что мы будем делить территорию.
— Она хорошая баба, — глухо сказал Илья, подходя ближе. — Просто любит сильно. А любовь, Ника, она штука токсичная. Особенно когда неразделенная.
— Как у нас с тобой? — съязвила она, стараясь держать оборону
Илья остановился в шаге от нее. Протянул руку и одним быстрым, хищным движением вынул большую сухую ветку, прицепившуюся к складке ее платья на спине.
— Нет, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Наша всегда была взаимной. Поэтому ты и сбежала. Любовь требует отдачи, а ты привыкла только брать. Красоту собирать. Как пчела.
Он сделал еще шаг. Пространство схлопнулось. Вероника поняла, что сейчас произойдет нечто необратимое. Еще секунда — и он поцелует ее прямо здесь, на пыльной дороге, под равнодушными звездами. И тогда рухнет всё: ее карьера, ее броня, ее десятилетняя ссылка самой себя в золотую клетку.
Она должна была уйти. Должна была сказать «Отвали» и гордо зашагать в темноту.
Но вместо этого она разжала пальцы. Дорогая сумка упала в придорожную пыль с глухим стуком.
Илья понял всё без слов. Его ладони жестко легли на ее талию, притягивая к себе через сопротивление ткани. Первый поцелуй был не нежным — это был удар. Злой, требовательный, наказывающий за эти десять лет тишины. Он пил ее дыхание, кусал губы, словно хотел сожрать целиком.
Вероника застонала ему в рот, обвивая шею руками. Острые ногти впились в его затылок, заставляя прижаться еще теснее. Весь мир сузился до вкуса железа на языке, запаха разогретого за день дерева и ощущения мозолистой руки, скользнувшей под тонкую ткань платья на поясницу.
Где-то в деревне завыла собака. Громко, протяжно, предвещая беду. Но им было плевать. Лето плавилось окончательно. Вместе с остатками здравого смысла.