Свадьба под липами. Свидание с бывшей женой. Гл 4

Утро в деревне Липовка началось с запаха пригоревшей яичницы. Вероника проснулась от того, что пружины старой кровати под ней издали звук умирающего кита, а где-то на кухне Илья громко выругался матом. Она села, кутаясь в мягкий плюшевый плед, который пах одеколоном Ильи и… домом. В голове шумело после вчерашней вишневки, во рту стоял вкус дешевого сахара.
— Да чтоб тебя! — донеслось с кухни.
Илья стоял посреди кухни, держа перед собой сковороду двумя руками, когда Вероника вошла. На дне скворчали черные угольки, которые когда-то были яйцами.
— Доброе утро, босс, — бодро сказал он. — Яичница по-липовски. Прости, я случайно испортил наш завтрак.
Вероника посмотрела на его голый торс, линялые спортивные штаны, которые она когда-то покупала ему на рынке, и абсолютно счастливое лицо. Внутри нее шевельнулось что-то теплое и совершенно неуместное.
— Я хочу капучино на миндальном молоке, — капризно протянула она, пытаясь вернуть себе статус столичной дивы. — И авокадо-тост.
— Авокадо ваше мы не выращиваем, — невозмутимо ответил Илья, ставя сковороду прямо на застеленную газетами клеенку. — А молоко только козье. Будешь?

Пока они завтракали засохшим печеньем «Юбилейное» и пили чай из тех самых кружек с Микки Маусом, Вероника краем глаза изучала комнату. Вчера вечером освещение скрывало детали, но сейчас… На полке над телевизором стояла их свадебная фотография. Та самая, где он в дурацком костюме на два размера больше, а она смеется, жмурясь от солнца. Рамка была покрыта тонким слоем пыли. Не запущенным, нет — скорее мемориальным. Будто экспонату в музее забыли выдать смотрителя.
— Ты так и живешь здесь один? — тихо спросила она, кивнув на фото.
— Почему один? — удивился Илья, запивая печенье чаем. — Со мной живет кот наш общий с бабкой Зиной. Приходит, жрет мой «Вискас» и уходит. Мы называем это «гостевой брак».
— Я про Настьку, — уточнила Вероника, чувствуя, как внутри снова просыпается ядовитая змея ревности. — Продавщицу.
Илья перестал жевать. Отложил кусок печенья.
— Настька думает, что я работаю сутками. Колька механик прикрывает. Говорит ей, что мы перебираем коробку передач старого «Ленд Крузера», которую привезли аж из Воронежа. Работа сложная, грязная. И требует изоляции. Особенно от женщин, которые задают вопросы типа «где ты был до полуночи?». Я живу у нее. А здесь мое маленькое убежище.
— Удобно, — хмыкнула Вероника. — То есть твоя женщина считает, что ты проводишь ночь в обнимку с трансмиссией, пока ты на самом деле…
— …вспоминаю, как правильно расстегивать платье Zara за пять секунд, — закончил за нее Илья, вставая из-за стола. — Мне пора. Если Настька увидит меня здесь, около старого дома, легенда о ремонте движка рухнет.

***
Настасья сидела в магазине одна. Кондиционер гудел, как старый шмель, гоняя спертый воздух. Утро выдалось мертвым на посетителей. Только мухи лениво бились о стекло витрины.
Она смотрела на экран, набирая номер Ильи. Опять «абонент недоступен». Третий день пошел.
Началось всё идеально. Он пришел домой под утро воскресенья, благоухая перегаром и машинным маслом. Лицо виноватое, щетина трехдневная.
— Вернулся, соколик? — ласково проворковала тогда Настя, готовая простить даже то, что он наступил в кошачью лужу в прихожей.
— Насть, тут такое дело… — пробубнил он, старательно глядя в пол. — Колька движок притащил. Американский. Там такие допуски, что мама не горюй. Надо было помочь. Я там раскладушку поставил. Ну, чтоб не таскаться туда-сюда. Ты же знаешь меня, я если в мотор залезу — весь там.
Настасья знала. Знала, что моторы он чинит быстрее, чем чистит зубы. Но слово «раскладушка» ее успокоило. Мужик ночует на работе — классика жанра. Главное, что не у этой городской фифы. Фифа спит на ортопедическом матрасе в своих дорогущих апартаментах, ей раскладушка спину переломит. Так думала Настя все эти дни.

Но сегодня утром Маринка цветочница, заходившая за хлебом, бросила между делом:
— А твой-то герой опять вчера ночью шлялся у старого дома, где лесополоса. Видели его. Это ж надо — жена отдельно, а муж отдельно. В своей берлоге.
Раскладушка в автосервисе мгновенно превратилась в пыль. Никаких американских двигателей Колян не привозил — она попросила Светку, свою подругу,  специально зайти к нему в обед, принести пирожков. Колян смотрел на нее честными глазами алкоголика и клялся, что видел Илью последний раз на той неделе, на свадьбе Головановых.
Значит, запой. Тихий, интеллигентный мужской запой. Ушел опять в свою полузаброшенную халупу, сидит там с местными алкашами, пьет стекломой и плачет под песни Круга. Или хуже — нашел собутыльницу.
От этой мысли Настасью затрясло. Она зло швырнула коробку с леденцами на полку. Меленькие конфетки сразу же рассыпались на пол через приоткрывшуюся крышку.

Дверь магазина звякнула колокольчиком. Настасья  натянула профессиональную улыбку, способную заморозить воду.
— Что хотели?
У кассы стояла она. Городская. Без макияжа, волосы собраны в небрежный пучок, на шее нелепый шелковый платок, завязанный крестьянским узлом. Одета дорого, но уже покрывшаяся легкой пленкой деревенской пыли. Выглядела она как модель, которая упала лицом в навоз, но пытается сохранить достоинство.
Сердце Настасьи пропустило удар, а потом ухнуло куда-то в район резиновых тапочек.
— Пару булок ржаного хлеба и ветчины, — спокойно произнесла Вероника, облокачиваясь на прилавок. — Самых свежих.
Кровь ударила Настасье в голову. Вот оно. Доказательство. Пока она, законная жена (ну, почти), ждет его с работы, эта курица проверяет свои «перспективы роста» в личной жизни.
— Вам ветчину какого производителя? — голос продавщица стал сладким, как сироп от кашля. — Есть импортная. А есть местная — она дешевая, но тоже вкусная.
— Давайте и ту и другую, — ровным голосом ответила Вероника, доставая кошелек. — И пачку пельменей. Самых дорогих.
Настасья выложила товар. Ее пальцы слегка дрожали, когда она выбивала чек.
— Тысяча двести сорок рублей, — процедила она.
— Карта не ловит, наверное, — Вероника приложила пластик к терминалу. Связи действительно не было. — Тогда наличные.
Они молчали. Две женщины стояли по разные стороны прилавка, разделенные невидимой стеной классов, амбиций и одного общего мужчины. Воздух в маленьком помещении накалился до температуры плавления стекла.
— Пьешь много? — вдруг участливо спросила Настасья, наклоняясь вперед. — Лицо отекшее. И мешки вон какие! Ты б здоровье поберегла. Женский алкоголизм страшная штука.
Вероника замерла с кошельком в руке. Медленно подняла взгляд. В глазах цвета дорогого асфальта не было страха. Только холодное, высокомерное изумление.
— Простите, мы перешли на «ты»? — бархатно поинтересовалась она. — Или вы теперь мой личный нарколог?
— Твой кто?! — вспыхнула Настасья. Чек  предательски хрустнул в ее сжатом кулаке. — Ах ты… шалава столичная! Думаешь, купила себе юбку покороче, губы накачала и можно чужих мужиков из стойла уводить?
— Женщина, тише, — попыталась осадить ее Вероника, оглядываясь в пустой магазин. — У вас тут покупатели. Не портите атмосферу.
— Покупатели?! — взвизгнула Настасья, окончательно теряя человеческий облик. — Да я тебе сейчас этот хлеб в глотку запихаю! Мой Илья — нормальный мужик! Он водку хлещет, да! Потому что жизнь такая! Но на таких, как ты, он никогда не позарится! Ты же холодная! Статуя! Ему тепло нужно, борщ, душа! А у тебя вместо души — бизнес-план!

Вероника побледнела. Слово «борщ» больно кольнуло куда-то под ребра. Она положила пятитысячную купюру на прилавок.
— Сдачи не надо, — отрезала она. — Это компенсация за моральный ущерб. И совет: смените тон. Когда орешь на покупателя, продажи падают. Экономика должна быть экономной.
Она развернулась на своих простых, но дорогих кожаных лоферов и вышла из аптеки, тихонько хлопнув дверью.
Настасья осталась стоять посреди разгромленной коробки с леднцами. Руки тряслись. Она схватила телефон.
«Абонент недоступен».
— Борщ ему не нужен, значит, — прошипела она в тишину магазина, размазывая злые слезы по щекам. — А как же душа…
Она выглянула в окно. Городская фифа шла по улице — прямая спина, идеальный шаг. Ни разу не поскользнулась в грязи. Шла явно не к гостинице. Судя по направлению — к старой части деревни. Куда именно, Настасья знала прекрасно. Старый дом Ильи. Настасья сжала в кармане пузырек с корвалолом. Значит, не запой. Значит, романтика. Снова старая любовь ударила в башку.
— Ничего, — выдохнула она, хватая тряпку. — Мы еще посмотрим, чья очередь мыть полы в этом браке.
Она начала яростно драить прилавок, представляя, как завтра придет к этому дому с инспекцией. И пусть только попробует этот «механик» сказать, что меняет свечи зажигания. Свечи зажигания не мажут губы помадой перед выходом из дома.