Свадьба под липами. Свидание с бывшей женой. Гл 6

Солнце только начало клониться к верхушкам старых лип, окрашивая пыльную улицу Липовки в цвет дешевого янтаря, когда дверь аптеки с грохотом ударилась о стену. Светлана вылетела на крыльцо, прижимая к груди пакет с ватой и пузырьком валерьянки, словно щит.
Она не шла — она неслась по улице боевым клином. В голове стучала одна мысль: «Справедливость должна восторжествовать».
Настасья открыла ей дверь через минуту после того, как услышала яростный трезвон своего старенького механического звонка. Она стояла на пороге в домашнем халате с маками, бигуди на голове торчали антеннами, а в руках она держала скалку. Видимо, готовила тесто для пирожков, но была готова сменить его на орудие возмездия для Ильи. Но пришел не Илья.
— Он был там, — выпалила Светлана, тяжело дыша и переступая порог без приглашения. — В аптеке. За бинтом приперся. Думает, я слепая курица!
Настасья молча закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Скалка в ее руке даже не дрогнула, зато нижняя губа начала мелко подрагивать.
— Бинтом? — переспросила она тихо. Голос сел до сиплого шепота. — Свет… у него что, кровь?
— Была бы кровь — я бы ему этим пузырем по лбу дала! — рявкнула подруга, скидывая босоножки. — Порезался он! Банку со шпротами открывал. И пахнет от него, Насть, духами. Шанелью этой французской. Которую ты себе никогда не купишь, потому что тебе сапоги на осень нужнее.
Настасья медленно сползла по двери вниз, прямо на половик. Скалка глухо стукнулась об пол.
— Я знала, — прошептала она, глядя в одну точку. — Сердцем чуяла. Уж сколько дней врет, что ночует в гараже. Говорит, американскую коробку привезли. А какая коробка, Свет? У нас тут Жигули одни да твой Матиз! Он мне лапшу на уши вешает, а сам…
Она вдруг подняла зареванное лицо на подругу. Глаза были красными, нос опух.
— Куда он пошел сейчас? Не домой ведь?
— К своей берлоге поперся, куда ж еще, — фыркнула Светлана, но злость в ее голосе сменилась горькой женской солидарностью. — В свой старый дом. Романтика, чтоб её. Похоже они там.
Настасья вытерла слезы рукавом халата. Лицо ее внезапно стало жестким, собранным. Она посмотрела на свои тапочки в виде зайцев, потом на Светлану.
— Мы идем туда, — отрезала она, вставая. — Прямо сейчас.
— Сейчас?! Там же светло ещё! — всполошилась аптекарша. — Нас увидят. Позора не оберемся.
— Пусть видят, — Настасья уже стаскивала бигуди с волос, бросая их прямо на тумбочку в прихожей. — Я хочу посмотреть в глаза этой сучке столичной. Узнать, чем это моя жареная картошка хуже её салатиков. Собирайся. Возьми монтировку. На всякий случай.

***
Дом стоял на отшибе, грустно щурясь окнами. Участок зарос бурьяном. Идеальное место для тайных свиданий.
Подруги крались вдоль забора, пригнувшись, как партизаны. Настасья впереди, сжимая свою скалку (монтировку они все же оставили дома), Светлана сзади, пыхтя и цепляясь пакетом за репейник.
— Тише ты, тарахтелка, — шипела продавщица. — Спугнешь.
— Сама тише, — огрызалась Настасья. — Топочешь, как рота солдат.
Они подобрались к единственному окну на первом этаже, где сквозь щели в ставнях пробивался тусклый желтый свет. Внутри играла музыка. Что-то тягучее. Совсем не деревенское.
Настасья прижалась к стене, заглянула в щель между досок и замерла. Кровь отхлынула от ее лица.
— Она там, — выдохнула она. — На кровати. Ноги закинула. Как барыня.
— Дай глянуть, — Светлана оттеснила подругу. Припала к щели. — Мать честная… Это ж какие ноги должны быть, чтобы так... Мои б ноги в такой позе сразу судорогой свело.

Внутри вдруг  раздался стон. Женский. Томный, совершенно беззаботный.
Стон оборвался звуком поцелуя. Громким, влажным, бесстыдным.
Это стало последней каплей.
— Ах ты кобелина! — взревела Настасья раненым медведем. Она толкнула плечом хлипкую раму окна. Та со скрипом отъехала вверх. — Илья! А ну вылезай оттуда, скотина бессовестная!
Светлана, ведомая гневом, подтолкнула подругу снизу за пятую точку, помогая забраться на подоконник. С криком «Убью!» Настасья перевалилась внутрь комнаты.
На старой металлической кровати, которая жалобно скрипела при каждом движении, сплетясь в клубок, лежали двое. Вероника — та самая городская фифа, одетая в огромную рубашку Ильи, едва прикрывавшую стратегически важные места. И сам Илья, выглядевший абсолютно счастливым и абсолютно голым.
При виде разъяренных женщин они отпрянули друг от друга. Простыня натянулась до треска.
— Насть?.. — прохрипел Илья, пытаясь натянуть одеяло на себя и Веронику одновременно. Выглядело это так, будто два человека пытаются влезть в одни штаны. — Ты чего здесь делаешь? У нас тут… обсуждение трансмиссии!

— Трансмиссия?! — взвизгнула Настасья, наступая на кровать. Скалка в ее руке описала угрожающую дугу. — Я те щас такую трансмиссию устрою, запчасти по всей деревне собирать будешь! Шалава московская! — переключилась она на Веронику. — Прибить мало! Да как ты смеешь! Мужиков наших воровать! У тебя там в Москве олигархи закончились?!
Вероника смотрела на эту сцену широко распахнутыми глазами. Сначала в них плескался испуг, потом — удивление. А затем уголки губ поползли вверх.
Она не выдержала. Закрыв лицо руками, она начала трястись от искреннего хохота.
— Да что же… — простонала она, сгибаясь пополам под простыней. — Скалка… Господи… Мадам Брошкина идет брать Бастилию… И духи «Красная Москва»…
Настасья опешила. Остановилась посреди комнаты, опустив оружие. Светлана, стоявшая на подоконнике, чуть не упала назад в бурьян от такого поворота.
— Ей смешно! — ахнула Настасья. — Стоит тут голая, моего мужика ла… греет, и ей смешно! Тварь ты бесстыжая!

— Девочки… — всхлипывая от смеха, выдавила Вероника. — Стойте… Подождите… У вас… помада размазалась. Обеих. Давайте сначала салфетками вытремся, а потом будем убивать.
Этот абсурд добил ситуацию. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.
Илья понял, что это конец. Медленный и мучительный. Он выполз из-под одеяла:
— Любимые мои… Родные… Давайте всё обсудим…
— Заткнись! — рявкнули на него три голоса одновременно.
— Значит так, — Настасья ткнула скалкой в сторону мужа. — Одевайся. Пошел вон отсюда. Чтоб духу твоего тут не было. Пойдешь пешком. Босиком. По крапиве. Как хочешь! Будещь знать как девок городских тр…водить сюда!
— Но Насть, темно же! Комары! — заныл Илья, одной рукой пытаясь найти трусы, а другой придерживая съезжающее одеяло.
— Вот и поделом тебе! — отрезала жена.
Илья, поняв, что сопротивление бесполезно и опасно, схватил джинсы и буквально выкатился из комнаты, застегиваясь на ходу. Хлопнула входная дверь.
В комнате повисла тишина. Было слышно только, как во дворе возмущенно орет и матерится сквозь зубы Илья.
Настасья тяжело опустилась на единственный стул. Скалка снова выскользнула из рук и покатилась по полу. Светлана села прямо на подоконник, свесив ноги. Они смотрели друг на друга. Брошенные женщины. Одна — простая, домашняя, пахнущая борщом. Вторая — уставшая, злая, пахнущая аптечными травами.
А на кровати сидела третья. Городская. Красивая. Бывшая жена. В мужской рубашке.
Только теперь в ее глазах не было высокомерия. Теперь все были почти на равных.
— Ну и что вы на меня смотрите? — тихо спросила Вероника. — Хотите убить? Валяйте. Только дайте сначала выпить. У меня стресс. Меня впервые в жизни хотят убить в собственном доме.
Настасья подняла голову. Слезы, которые она сдерживала ради скандала, наконец прорвались плотину. Крупные, горячие капли покатились по полным румяным щекам.
— Шалава… — снова прошептала она, но уже без всякой злобы. Просто констатируя факт. — Разлучница…
— Да какая я разлучница, — устало вздохнула Вероника. — Он ко мне прибежал сам. Сказал, что у вас скука смертная. А сам вчера ныл, что ты, Насть, заставляешь его грядки полоть, пока спину прихватило.

Настасья вскинулась:
— А ты думала, любовь — это шампанское пить? Это работа! Это носки стирать! Ему уют нужен!
— Мне тоже нужен уют, — неожиданно мягко ответила Вероника. — Только мой уют… Когда это все по праву было моим, я видимо, недооценила. 
Светлана громко высморкалась в бумажное полотенце, которое вытащила из кармана халата.
— А мне что делать? — плаксиво протянула она. — Я вообще третий лишний. Вы обе его любите, вы обе его…жены. Какие никакие. А я просто сбоку припека. Стою в аптеке, йод считаю. А он мимо проходит и пахнет тобой, Насть, твоими котлетами. А на меня только рычит.
Она вдруг соскочила с подоконника, подошла к Настасье и уткнулась носом ей в плечо. Продавщица машинально обняла подругу, поглаживая по спине.
— Дуры мы, бабоньки, — прошептала Светлана. — Три дуры на одну деревню. На одного мужика.
Вероника смотрела на эту сцену немого женского отчаяния. Десять лет она строила стены из денег и статуса, чтобы никто не видел, как ей больно. А эти две простые деревенские бабы за пять минут разрушили всю ее защиту своим ревом и кухонной скалкой.
Ей стало невыносимо их жалко. И себя заодно.
— Так, отставить мокроту, — командным голосом сказала бывшая жена и бизнес-леди, слезая с кровати. Рубашка Ильи чуть прикрывала ей бедра. — Марш на кухню.
Она прошла мимо остолбеневших женщин к старому серванту. Достала тяжелую бутыль темного стекла. Вишневка. Та самая бабушкина, которую Илья нахваливал в день свадьбы Головановых.
— Наливаем, — скомандовала она, расставляя граненые стопки. — До краев. Разговор будет долгим.
Уже через полчаса кухня старого дома стала похожа на центр психологической помощи. Ну, или на палату психиатрического отделения.
Настасья плакала, положив голову на плечо Светлане. Светлана гладила ее по волосам и рассказывала, как Илья однажды принес ей букет ромашек, сорванных по дороге с работы.
— Ромашки! — икала она. — Сорняк! А я радовалась, как дура!
Вероника слушала их, потягивая терпкую, сладкую вишневку. Алкоголь приятно грел пищевод, снимая многолетнюю напряженность.
— Девочки, — вдруг начала она. Все замолчали и посмотрели на нее. — Вы думаете, я счастливая? У меня салон красоты. Да. Даже сеть салонов. У меня личный водитель. У меня пресс кубиками. А я приехала сюда, вдохнула запах вашего дыма от мангалов и поняла, что забыла, как пахнет счастье. Оно пахнет пылью, шашлыком и… вами. Липовкой оно пахнет.
Она подняла свою стопку.
— Давайте выпьем, — предложила она. — За то, чтобы наши деревенские мужики поняли, кого они могут потерять. И давайте договоримся. Если этот идиот вернется — мы его поделим. График составим. Сегодня он ест твои борщи, Настя. Завтра я учу его пользоваться вилкой и ножом. А послезавтра Светка ставит ему горчичники и читает нотации. Хотел всех и сразу, так получи! Справедливо?
Настасья моргнула. Вытерла нос кулаком. Посмотрела на Светку. Та пожала плечами.
— Ну… если график… Тогда ладно. Только пусть сначала полы в моем магазине помоет. Заслужить должен.
Они рассмеялись. Втроем. Горько, пьяно, но искренне. Три женщины. Из разных миров. Связанные одним непутевым мужчиной с бинтом на руке.
Где-то за окном протяжно завыла собака.