Свадьба под липами. Свидание с бывшей женой. Гл 9

Август в Липовке пах свежеспиленной сосной. Старый дом было не узнать: вместо дыр в крыше теперь красовалась новенькая металлочерепица цвета спелой вишни, а на месте трухлявого крыльца возвышалась просторная веранда.
Вероника стояла посреди этого строительного хаоса, прижимая плечом телефон к уху, и пыталась одновременно держать уровень для полки. Уровень был электронный, он противно пищал, если рука дрожала.
— Алло, Миш, говори громче, — крикнула она в трубку.
Михаил. Владелец сети отелей. Тот самый «Майбах», о котором упоминал Илья в их первую встречу. Человек, чьи звонки раньше заставляли Веронику бросать всё и бежать к частному самолету.
— Вероника, прекрати этот фарс, — голос в трубке звучал раздраженно и властно. — Я отменил три встречи ради тебя. Ты обещала вернуться еще неделю назад. У тебя совет директоров через два дня. Твой пакет акций заморозят окончательно, если ты не явишься лично подписать доверенность.
Вероника нажала кнопку на уровне, писк прекратился. Она посмотрела в окно. На лужайке Настасья развешивала только что выстиранное белье, громко переговариваясь со Светкой, которая полола грядки. Эта картина была настолько мирной, что защемило сердце.
— Миша, я не приеду, — тихо, но твердо сказала она.
На том конце провода повисла тишина.
— Что значит «не приедешь»? — голос Михаила стал опасно тихим. — Ник, очнись. Там деревня. Грязь по колено. Мужик твой бывший — никчемный автослесарь. Никчемный на столько, что ты строишь ему дом, я видел фотки в сторис твоей подруги-аптекарши. Это какой-то бред. Пора заканчивать с этим. Билеты бизнес-класса уже заказаны, машина ждет.

И тут внутри Вероники что-то щелкнуло. Словно упала последняя костяшка домино, державшая фасад ее прошлой жизни.
— Вообще-то, это и мой когда-то был дом тоже. Это мой дом. Отменяй машину, Миш, — её голос зазвенел сталью. Но сейчас эта сталь звенела здесь, среди запаха олифы. — И билеты тоже. Продай мою долю, если хочешь. Выкупи акции. Мне плевать. И на тебя мне теперь тоже плевать.
— Ты с ума сходишь из-за него? Из-за Ильи? Он же тебя предал! Дважды!
— Он меня вернул, — отрезала она. — А вы все… вы просто брали готовое. Вы любили мою власть, мою броню. Вам нужны были только мои деньги. А когда под этой броней оказалась живая женщина, которой больно и страшно — вы захотели вызвать ей такси до аэропорта. Передай совету, что я увольняюсь. По собственному желанию. С правом больше никогда не видеть ваши самодовольные рожи.
Она сбросила вызов. Бросила телефон на стопку досок. Руки тряслись. Не от страха — от масштаба того, что она только что сделала. Она сожгла мосты. Взрывной волной снесло всю её прошлую империю.

***
Вечером работы закончились поздно. Светка ушла к себе домой, договорившись прийти завтра мерить оконные проемы для новых стеклопакетов. Настасья гремела посудой на  кухне.
Вероника сидела на ступеньках недостроенного второго этажа. Спину ломило, ладони были в мозолях. Она смотрела на свои руки и не узнавала их. Где тот идеальный маникюр? Где мягкая кожа?
Когда стемнело, она поняла, что не может зайти внутрь. Внутри пахло домом. Семьей. А она вдруг почувствовала себя самозванкой.
Тихо ступая босыми ногами по шершавым доскам, она вышла на новую веранду. Ночь была густой, липовской. Стрекотали кузнечики, где-то далеко лаял пес, тянуло дымком от соседских бань.
Она опустилась в старое плетеное кресло, которое они вытащили из сарая. Кресло заскрипело. И вдруг плотину прорвало.
Это не были красивые слезы героини мелодрамы. Это была истерика женщины, которая минуту назад убила часть себя. Она уткнулась лицом в колени и зарыдала — глухо, надрывно, содрогаясь всем телом. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом. «Зачем? — билось в голове. — Зачем я это сделала? Ради кого? Ради мужчины, от которого сама и сбежала десять лет назад?»
Но ответ пришел мгновенно, обжигая легкие кислотой. Потому что без него дышать стало невозможно. Потому что запах его кожи сейчас значил больше, чем аромат всех свечей Jo Malone в её московской квартире.
— Ник...
Голос раздался совсем рядом. Тихий, хриплый со сна.
Илья стоял в дверном проеме, ведущем в дом. Босой. В старых джинсах, низко сидящих на бедрах. Лунный свет очерчивал рельеф его груди и рук. Он выглядел как первобытный бог.
Он молча подошел. Опустился перед ней на корточки, заглядывая в лицо. Протянул руку, стер большим пальцем слезу с её щеки. Его палец пах растворителем.
— Кто обидел? — спросил он просто. — Коля опять цемент зажилил или доски кривые попались?
Вероника попыталась улыбнуться сквозь слезы, но получилась кривая гримаса. Она покачала головой.
— Хуже, Илюш.
Он понял всё сразу. Без лишних вопросов. Этот мужик мог отличить карбюратор от инжектора с закрытыми глазами, и женскую душу он читал по тем же чертежам.
Он тяжело вздохнул, поднялся и легко, словно пушинку, поднял её на руки. Вероника инстинктивно обхватила его шею руками, пряча лицо у него на плече. От него шло такое густое, горячее тепло, что ледяной ужас отступил.
Он отнес её на старую террасу за дом. Посадил на деревянный топчан, накрыл своей старой курткой, пропахшей машинным маслом и домом.
— Рассказывай, — приказал он, садясь рядом. Расстояние между ними исчезло. Их бедра соприкасались.
— Мне позвонил Миша, — начала она, и голос снова задрожал. — Мой… спонсор. Я сказала, что не вернусь. Никогда. Что остаюсь здесь. С тобой.
Илья слушал молча. Только желваки заходили на скулах.
— И что? Богатенький Буратино обрадовался? Предложил купить тебе Майбах в подарок?
— Он сказал, что я сошла с ума, — горько усмехнулась Вероника. — Что люблю грязь и нищебродов. Знаешь… мне впервые за много лет стало стыдно класть трубку. Я всегда была сильной, понимаешь? Всегда знала выход. А сегодня я просто разревелась, как девчонка, потому что поняла… я больше не хочу быть железной. Я устала носить эту маску. Я тоже хочу варить тебе борщ. Хочу ругаться из-за неправильно поклеенных обоев. Хочу бояться налоговой вместе с Настькой.

Она подняла на него глаза. В лунном свете они казались огромными, черными омутами.
— Я вернулась сюда не строить дом, Илья. Я вернулась, чтобы найти место, куда можно рухнуть, когда закончатся силы. И это место — ты. Даже если ты невыносимый, грязный, храпящий медведь. Я до сих пор тебя люблю. Так сильно, что это физически больно. Ненавижу тебя за это. За то, что сделал меня слабой.
Илья смотрел на неё долго. Очень долго. Сердце Вероники пропустило удар. Сейчас он скажет какую-нибудь гадость ей в ответ.
Он медленно протянул руку и взял её ладонь.
— Добро пожаловать обратно, Ник, — тихо сказал он. Голос сел от сдерживаемых эмоций. — Я скучал по настоящей тебе.
Он притянул её руку к губам и поцеловал центр ладони. Прямо в мозоль.
— Не бойся. Не бойся быть слабой рядом со мной.

Он придвинулся ближе, почти касаясь лбом её лба.
— Помнишь, как мы клеили обои в спальне? Много лет назад. Ты хотела идеально ровную стену. Мерила линейкой. Психовала, что шов расходится. А я тогда психанул, схватил рулон и просто швырнул его в стену.
Вероника невольно фыркнула, вспоминая.
— Ты испортил тогда пять рулонов обоев!
— Зато мы впервые занялись любовью на полу, среди обойного клея, — усмехнулся Илья. — И в тот момент нам было плевать на идеальность швов. Жизнь, Ник, она вот такая. Кривая. С пузырями на обоях. Но если пытаться разгладить её до состояния пластика — она треснет. Как твоя маска.
Он осторожно провел рукой по её волосам.
— Оставайся. Реви, сколько влезет. Бей посуду, если хочется. Можешь даже побить меня скалкой, как Настька. Мы выдержим.
Слёзы снова потекли, но это были другие слезы. Слезы облегчения.
Вероника прижалась к нему. Илья обнял её крепко-крепко, положив подбородок ей на макушку. Они сидели так долго. Железная леди окончательно умерла на этом топчане. А на её месте родилась просто женщина. Которая наконец-то была дома.
Где-то в доме по соседству закипел чайник. Навстречу ночи вышел толстый рыжий кот бабки Зины, потерся о сапог Ильи и приветственно мяукнул.
Жизнь продолжалась. Теплая, настоящая, пахнущая мужчиной, свежей древесиной и смородиновым листом в чае.