Свадьба под липами. Свидание с бывшей женой. Гл 10

Утро выдалось на редкость тихим. Вероника командовала двумя таджиками, которые укладывали террасную доску. Настасья ушла в магазин на работу до вечера, а Светка так и не появлялась в доме Ильи с прошлого раза.   

Илья остался один. Он сидел на стропилах крыши, прибивая ветровую планку. Работа спорилась, но голова была тяжелой, как мешок с цементом.

Поздно вечером он спустился вниз. Дом пах ужином — Настька уже успела сварить щи и нажарить котлет. Но самого Ильи к столу никто не звал.

Он нашел её в спальне. Комната выходила окнами во двор, где росла старая яблоня. Настасья сидела на полуразобранной кровати, перебирая детские вещи. Рядом стояла открытая коробка из-под обуви, полная школьных тетрадей «в косую линейку».

— Готовишься? — спросил Илья, прислонившись к косяку. — Первый раз в первый класс?

Настасья вздрогнула. Она быстро смахнула слезу тыльной стороной ладони и попыталась улыбнуться.
— Ага. Димке то уже в школу идти в сентябре. Через две недели привезут от бабушки. Надо форму купить, ранец… Знаешь, какие сейчас рюкзаки делают? В наше время был просто мешок с картошкой на веревочке.

Она говорила слишком оживленно. Глаза блестели нездоровым блеском человека, который держится из последних сил. Илья подошел ближе. Сел на край матраса. От него пахло древесиной и прошедшим дождем.

— Что случилось, Насть? — тихо спросил он, протягивая руку, чтобы погладить её по плечу поверх байкового халата.

Настасья дернулась, словно от удара током. Отстранилась, сложив руки на груди жестким замком.
— Ничего, Илюш. Всё отлично. Гарем функционирует. Дамы довольны, мужик при деле. Стройка идет. Только вот фундамент трещит. По швам.

Илья напрягся.
— О чем ты?
— О любви, Степанов, — она подняла на него глаза. В них стояла такая боль, что ему захотелось провалиться сквозь землю прямо в подвал. — О той самой химии, которую нельзя измерить рулеткой. Я всё понимаю, ясно? Я баба взрослая, мне тридцать восемь. Я знала, за кого шла.

Она встала и подошла к окну, глядя на сумерки.
— Когда я тебя подобрала четыре года  назад… Ты же пустой был. Как барабан. Разведенный, злой, пил беспробудно. Я думала — спасу. Выходила. Обрадовалась, что детей принял своих. Андрюха вон в армии служит, пишет, что старшиной станет. Благодаря тебе. Потому что ты его гонял, воспитывал. Ты хороший отец, Илья. Лучший. Для моих детей.

Слово «моих» прозвучало как выстрел.
— Они наши, Насть, — глухо сказал Илья. — Андрюха меня батей называет. Димка вообще без меня спать отказывается.
— Называть можно как угодно, — голос Настасьи стал ледяным. — Кровь не водица. Но дело даже не в этом. Я закрыла глаза на Светку. Поняла и простила. Ну бывает, оступились. Живем дальше. Стерпится — слюбится. Мы научились быть семьей. Втроем. Это противно, грязно, но это работало. Пока…

Она резко развернулась. Подошла к нему вплотную. Ростом она была чуть ниже, но сейчас казалась выше на голову.
— Пока твоя королева красоты не вернулась. Скажи мне честно, Илья. Прямо в глаза. Зачем она здесь?

— Ника? — он сглотнул ком в горле. — Она помогает. Деньги вложила. Проект рисует.
— Хватит! — крикнула Настасья так громко, что эхо отразилось от голых стен. — Не держи меня за дуру! Я видела вас вчера ночью и как ты смотрел на неё! Вы там за домом ворковали до трех ночи! А потом ты пришел сюда, лег рядом со мной и делал вид, что спишь! Думаешь, я не чувствую, когда от мужчина всеми мыслями с другой женщиной?!
Илья вскочил. Проекция спокойного мужа рухнула.


— Насть, успокойся. Мы просто разговаривали. Ей плохо стало, Миша этот московский ей названивал…
— Да плевать мне на твоего Мишу! — перебила она, наступая на него. — Тебе на нас плевать! На меня! Посмотри на меня, Илья! Я тут корячусь, цемент таскаю, жрать вам готовлю три раза в день, чтоб вы сытые были! Я ради чего это делаю? Ради дома? Да гори он синим пламенем, этот твой терем расписной! Я семью пытаюсь спасти! Свою семью!

Она ударила кулаком в стену.
— Я знаю, что ты её любишь, — прошептала она уже тише, надломленно. — Всегда любил. Десять лет прошло, а ты носишься с ней, как с писаной торбой. Весь этот бред про троих женщин… да какой троих, Илья? Это прикрытие. Ты думаешь, я слепая? Я вижу, как она дышит, когда ты заходишь в комнату. И вижу, как меняешь ты, когда даже просто говоришь о ней.
Она опустилась на кровать, обхватив голову руками. Плечи затряслись.
— Господи, что я наделала… Сама же согласилась привести волчицу в овчарню. Думала, справлюсь. Я ведь тоже изменяла тебе, Илюш. Было пару раз. По пьяни. Когда узнала, что ты со Светкой за моей спиной. Да и знала, что ты простил бы. Потому что тебе плевать на меня. Я всегда была просто удобной. Заправился борщом, поспал, детей проверил — и пошел тоску свою зализывать.
Илья стоял посреди комнаты, раздавленный этим признанием. Ему вдруг стало физически тошно от всей этой грязи, которую они развели в таком светлом месте.
— Насть… — шагнул он к ней.
— Не трогай! — рявкнула она, выставив вперед ладонь. — Я терпела. Ради детей. Старший в армию ушел — я выла белугой, а ты даже письма ему писать помогал, потому что моей грамоты не хватало. Младший… Димке семь. Осенью в школу. Представляешь? Мой мальчик пойдет в первый класс. С огромным ранцем. А встречать его кто будет? Папаша-гуляка? Две мачехи и мама-истеричка?
Она наконец дала волю слезам. Громким, некрасивым, сотрясающим всё тело.
— Как он жить-то будет в этом дурдоме, Илья? — рыдала она. — Ты подумал? Он вырастет и спросит: «Пап, а почему тетя Вероника спит в твоей комнате, а мама на диване?» Или наоборот? Ты представляешь, что такое детская психика? Его же засмеют! Заклюют! Дети жестокие. «У тебя мам сколько? Три? Батя совсем дурак?»
Илья упал на колени перед ней. Обнял ноги жены, уткнулся лицом в складки халата. От нее пахло домом, жареным луком и отчаянием.
— Тише, маленькая, тише… — шептал он, целуя её руки. — Прости меня. Господи, какая же я скотина. Я эгоист конченый. Я действительно думал только о себе. О том, как мне одному хреново. Хреново без Ники, а потом без тебя.
— Ты любишь её, — выдохнула Настасья сквозь слезы, гладя его по волосам. Жест был материнским, прощающим. — Признай уже. Просто скажи вслух. Легче станет.
Илья поднял голову.
— Люблю, — признался он сипло. — До темноты в глазах люблю. До тошноты. Так, что дышать больно. Она сломанная, Насть. Такая же, как я. Мы друг друга зеркалим. Но знаешь что? Я смотрю на вас обеих… и мне кажется, что дом развалится, если хоть одна стена уйдет. Ты — мой тыл. Ты земля. Без тебя я сорвусь в пропасть вместе с ней. А она… она воздух. Я задохнусь без неё. Я ненавижу себя за эти слова. Это ненормально.
Настасья смотрела на него сверху вниз. Слёзы высохли, осталась только бесконечная усталость.
— Ненормально — это точно, — кивнула она. — Больной ублюдок. Двух женщин ему мало. Но… — она криво усмехнулась, провела пальцем по его брови. — Куда ж я денусь, Степанов? Пропадешь ведь. И дети пропадут.
Она тяжело вздохнула, высвобождая ноги из его объятий и вставая.
— Собирай свои сопли, строитель. Иди умойся. Ужин стынет.
— Настя… — он попытался удержать её.
— Иди, говорю, — голос её снова стал твердым, хозяйским. Тем самым голосом, которым она командует грузчиками в магазине. — Нам завтра еще обои выбирать. И Димке портфель. Жизнь сама разберется, Илья. Кто с кем спать будет — дело десятое. Главное, пацана моего не калечьте вашими экспериментами. Ему в эту деревню идти. К людям. Где все знают, что папаша — ходок, а мать — брошенка. Если мы сами себя уважать не начнем, нам тут не выжить.
Она подтолкнула его к выходу из спальни. Илья вышел в коридор, чувствуя себя выжатым лимоном.
Из кухни тянуло запахом домашних котлет. Там, за столом, сидела эта невозможная, сумасшедшая конструкция, которую они называли семьей.
Вероника мыла посуду. Услышав шаги, обернулась. Увидела лицо Ильи, красные глаза Настасьи, закрывающей дверь спальни. Ни слова не спросила. Просто взяла полотенце и начала молча вытирать тарелки.
Они стояли втроем в маленькой деревенской кухне. Чужие. Родные. Связанные одним общим страхом — взглядом семилетнего мальчика, который скоро вернется домой и задаст самый главный вопрос: «А мы теперь счастливы?»
Ответа на этот вопрос не знал никто.