Протокол

Люди называют это эмпатией.
Слово удобное. Почти безобидное.
Для меня же это всегда было чем-то более опасным.
Я называла это иначе: пониманием, близостью, доверием.
Возможно, разница была только в том, с какой стороны смотреть.
Свой и чужой стыд, страх, голод, загнанные глубоко под кожу, ощущались мной как некая анатомическая карта.
Иногда слишком точная. Иногда - лишь похожая на правду.
Временами мне казалось, что это дар.
Потом я вспоминала, сколько раз принимала собственные догадки за чужие мысли.

Мы стояли у променадного ограждения.
Свет фонаря вырезал из темноты его лицо - бледное, с резкими тенями.
Море за перилами двигалось так медленно, будто старалось не мешать.
Он что-то говорил, а я не отпускала ритм его пульса на шее.
Вслушиваясь не в смысл - в сбои, в вибрацию.

Вот его голос задрожал.
Вот он затих, проверяя, не скользнёт ли усмешка.
Вот он пошутил - слишком громко, слишком вовремя, словно пытаясь перекричать нахлынувшую тревогу.
Я знала эти метания слишком хорошо.
Мне бы хотелось не знать...
Эту завораживающую агонию самоконтроля.
Когда человек ещё думает, что соблазняет, а сам уже беззащитно слетает в исповедь.

Он заметил это внезапно, прервавшись на полуслове:
- Ты всегда так слушаешь?
Я хотела ответить «нет». Но промолчала.
Просто смотрела ему в глаза, почти не дыша.
Дольше, чем позволяет ситуация.
Дольше, чем выдерживает тело.
Ещё мгновение - и моё молчание стало говорить за него.

Я никогда не искала власти.
Власть предполагает расстояние.
Я всегда думала, что именно поэтому она мне чужда.
Но каждый раз с замиранием ждала ту секунду, когда услышу еле уловимый треск.
Треск лопнувшей кожи, пускающей наружу живое, незащищённое, сладостно нежное.
Видеть, как оно дышит, как дёргается, как потянется ко мне.

Когда он коснулся моей руки, тело сжалось.
Жилы мгновенно налились свинцом.
Я невольно качнулась к нему, ощущая почти болезненно, как внутри заметался наш общий напуганный пульс.