Протокол

Люди называют это эмпатией.
Для меня это всегда было чем-то более опасным.
Свой и чужой стыд, страхи, подавленные голодные импульсы ощущались мной как некая анатомическая карта.
Иногда слишком точная. Иногда - лишь похожая на правду.

Мы стояли у променадного ограждения.
Фонарь выхватывал его лицо.
Море за перилами двигалось так медленно, будто старалось не мешать.

Он что-то говорил, а я не отпускала ритм его пульса на шее.
Вслушиваясь не в смысл - в сбои, в вибрацию.
Вот его голос задрожал.
Вот он затих, проверяя, не скользнёт ли усмешка.
Вот он пошутил - слишком громко, слишком вовремя, словно пытаясь перекричать тревогу.

Завораживающая агония самоконтроля.
Когда человек ещё думает, что соблазняет, а сам уже беззащитно слетает в исповедь.

Я молчала.
Просто смотрела ему в глаза, почти не дыша.
Дольше, чем позволяет ситуация.
Дольше, чем выдерживает тело.
Ещё мгновение, и он начал заполнять моё молчание сам.

Я никогда не думала, что нуждаюсь во власти.
Власть предполагает расстояние.
Я же с замиранием жду ту секунду, когда услышу еле уловимый треск.
Треск лопнувшей кожи, пускающей наружу живое, незащищённое, сладостно нежное.
Видеть, как оно дышит, как дёргается, как потянется ко мне. 

Когда он коснулся моей руки, тело сжалось.
Жилы мгновенно налились свинцом.
Я невольно качнулась к нему, ощущая почти болезненно, как внутри заметался наш общий напуганный пульс.