Крупицы вечности

     Он был немощный, исхудавший, больной. Лицо отрешенное, отвернувшееся от мира. Над ним склонилась женщина, вся объятая заботой, сопереживанием. Она была молодая, но посвятившая себя монашеству. Серая накидка на теле, капюшон, упавший на брови. Руки, желающие поднять страдальца и прижать к груди.

     Всю эту сцену из-за спины женщины наблюдал лысый паяц с ироничной улыбкой под вздернутым носом. Ему было смешно. Какие они глупые, ни о чем не догадываются. Зачем так страдать? Посмотрели бы на часы!

     А двое святых в длинных белых одеждах стояли над бездной, опустив печально головы. Они скорбели и о женщине со страдальцем, и о бессердечно смеющемся паяце. Святые не смотрели на часы. Они и так все знали. Ведь нет зависимости от какого-то там времени. Бездна же была бескрайняя и равнодушная ко всему.

     Средневековый мужчина в широком плоском берете-блине зажал в руке маленького голого человечка. Тот, извиваясь, вытянул руки вперед. Он рвался к любимому образу белой, почти прозрачной девушки. Она выглядывала в ожидании из какой-то ограничивающей ее оболочки. Это окаймление напоминало что-то…

     А паяц и здесь преуспел и быстренько соорудил загадку. То ли он ловко подставил голову под оболочку, то ли выпустил ее из головы на манер облака и поместил в него образ девушки. Возможно, он создал его для себя. Хотя есть версия, что это голый человечек вообразил сей прекрасный фантом и очертил его светлым оберегом.

     Средневековый мужчина недоверчиво посмотрел на девушку, человечка и хитрющего паяца. Все-таки решил придержать пока лилипута в кулаке. Хоть что-нибудь да в его собственности и распоряжении!

     Часы же в свое время, чувствуя приближение агонии их сущности, так и распластались в неудержимом желании. Они умоляли тиканьем: ну посмотрите на нас хоть кто-нибудь!

     В это их время где-то далеко или близко по широкому полю гулял одинокий жираф. И вдруг африканское солнце воспламенило его спину. Жар мгновенно распространился по всему пространству. Он даже стал угрожать оболочке с девушкой. А часы плавились и сползали с сундука. Вместе с ними плавилось и исчезало время…

     Дали сквозь сон почувствовал жар и понял: оболочка — это его ухо, а в нем-то и томилась девушка. Дали медленно встал с постели, стараясь не растерять остатки сна. Художник, обогащенный ими, отправился к холсту. Время исчезло. Но эти крупицы вечности нужно было запечатлеть навсегда!