Одолень-трава ч. 34 Святилище Мораны

Дорога оборвалась внезапно — будто сам лес не хотел подпускать нас дальше, будто корни древних деревьев сплетались под землёй, намертво удерживая колёса. Телеги встали, глубоко увязнув в чёрной, жирной грязи, которая чавкала, словно живая, заглатывая дерево и железо. Даже самые сильные кони лишь бессильно всхрапывали, натягивая постромки до хруста, и в их глазах читался первобытный ужас — будто они чуяли нечто такое, от чего не спасают ни сила, ни скорость.

Наёмники молча спрыгнули на землю. Их лица в сумраке казались высеченными из камня — ни страха, ни радости, только холодная, бездушная решимость, словно они давно перестали быть людьми и стали лишь орудиями чужой воли.

— Вылезай, — грубо скомандовал тот, что с кривым носом, дёргая меня за плечо. — Пришли.

Я с трудом выбрался из телеги — ноги едва держали, мышцы ныли от долгого сидения в одной позе, а верёвки оставили на запястьях глубокие, саднящие борозды. Выпрямился, оглядываясь, — и кровь застыла в жилах, превратившись в ледяные иглы.

Передо мной, прорезая чащу, поднимались из земли огромные валуны — не просто камни, а исполинские плиты, поставленные вертикально, будто зубы какого-то древнего великана, тянущиеся к свинцовому небу. Между ними темнели проходы, ведущие в глубь святилища, — узкие, извилистые, похожие на трещины в кости. На поверхности камней были выбиты символы — угловатые, резкие, словно вырезанные в спешке или в ярости. Я скользнул по ним взглядом и похолодел: эти знаки сильно отличались от тех, что мы видели на старом капище. Там линии были плавными, округлыми, будто повторяли изгибы воды и ветра, шептали о жизни. Здесь же всё было острым, ломаным, будто само место кричало о боли и смерти.

Из-за камней вышли фигуры в длинных чёрных одеяниях с капюшонами, скрывающими лица. Их движения были неестественно плавными, почти текучими, как у теней, скользящих по стене. Один из них, видимо главный, шагнул вперёд. На груди у него висел серебряный диск с вычурно выгравированным ликом — тёмным, искажённым, с пустыми провалами глаз, будто в них никогда не было света.

— Привели, — произнёс он, и голос его прозвучал так, будто шёл не из горла, а из самой земли, из её глубоких, забытых слоёв. — Богиня Морана ждёт.

Анна тихо всхлипнула, но тут же прикусила губу, стараясь не выдать страха. Айгуль, напротив, подняла голову выше, будто хотела разглядеть лицо жреца, бросить ему вызов одним только взглядом — гордым, непреклонным, не сломленным.

— Что вам нужно? — спросил я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, — будто не я его произнёс, а кто-то другой, более смелый. — Зачем вы нас привезли?

Жрец медленно повернул голову — и я заметил, что глаз у того нет: только тёмные впадины, будто затянутые пеплом, в которых не отражался даже свет факелов.

— Вы — дары, — спокойно ответил жрец. — Для Мораны, покровительницы тьмы и перемен. Ваши жизни станут ключом к новому порядку. Империя, что держится на лжи и крови, падёт. А мы воздвигнем на её руинах мир, где будет править истинная сила. И кроме того, мы знаем, что безымянная сестрица Мораны помогает вам! Её тень скользит за вами, но здесь её власть кончается. Здесь царит только Морана.

— Не бывать этому, — процедил я, делая шаг вперёд. Меня тут же схватили за плечи — жёстко, до хруста в суставах, пальцы впились в мышцы, как когти хищной птицы.

— Молчи, жертва, — прошипел жрец. — Твоя воля больше ничего не значит.

Нас повели между камнями. С каждым шагом воздух становился тяжелее, будто пропитывался холодом и древним ужасом. Камни смыкались над головой, образуя низкие своды, и свет факелов выхватывал из темноты всё новые и новые символы — теперь уже не на плитах, а прямо на земле, выложенные мелкими чёрными камешками. Они складывались в узоры, от которых у меня начинала кружиться голова, стоило только всмотреться: линии сплетались, изгибались, меняли форму, будто жили своей жизнью.

Нас привели к низкой каменной двери, больше похожей на вход в звериную нору — такой узкой и низкой, что даже невысокому человеку приходилось сгибаться почти вдвое. Жрец коснулся диска на груди, прошептал что-то на непонятном языке — гортанном, шипящем, от которого по коже бежали мурашки. И дверь бесшумно отворилась, словно её и не держали на петлях, будто она была лишь тенью, которую можно было раздвинуть рукой.

Внутри было темно и холодно — не просто холод ветра, а холод камня, веками впитывавшего страх и отчаяние. Каменные стены сочились влагой, капли падали с потолка с монотонным, почти гипнотическим звуком — кап… кап… кап… — будто отсчитывали последние мгновения нашей жизни. Нас втолкнули внутрь, дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком — звуком, похожим на приговор.

Камеры были простыми — грубо вырубленные ниши, соединённые узким проходом. Меня поместили в одну, Айгуль и Анну — в соседние. Сквозь щели между камнями доносились их голоса — тихие, но живые, и это было единственное, что не давало мне окончательно погрузиться в отчаяние.

— Василь! — позвала Айгуль, и голос её дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемого гнева, от желания бороться. — Ты жив?

— Жив, — отозвался я, прижимаясь лбом к холодному камню, чувствуя, как его ледяная поверхность остужает пылающий изнутри страх. — И мы выберемся. Клянусь.

Анна всхлипнула:

— Они… они хотят нас убить. Я слышала… про богиню…

— Тихо, — голос Айгуль стал твёрдым, почти приказным, как у воительницы. — Мы живы. Пока мы живы — есть надежда. И что-нибудь придумаем.

Я стиснул кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Огляделся: стены толстые, сложенные из массивных блоков, между которыми не просунуть даже лезвие ножа. Дверь — массивная, из тёмного дерева, окованного железом, без щелей, сквозь которые можно было бы что-то разглядеть. Единственный свет — тусклое мерцание факела в коридоре, отбрасывающее на камни пляшущие тени, которые казались живыми, будто шевелились, когда я отводил взгляд.

Ночь опустилась на святилище, и вместе с ней пришёл холод — не обычный, а какой-то пронизывающий, будто проникающий под кожу и сковывающий мышцы, замораживающий кровь в жилах. Он был не просто физическим — он был древним, впитанным этим местом за века жертвоприношений.

Вдруг я услышал голоса — не из камер, а из коридора. Прижался к стене, вслушиваясь, стараясь не пропустить ни слова.

— Ты уверен, что это правильно? — говорил один из жрецов, голос его звучал неуверенно, почти испуганно. — Пророчество ясно: Анна должна быть доставлена целой на приём к родителям. Там она встретится с Владимиром. Если мы принесём её в жертву сейчас, всё изменится.

— Пророчества меняются, — холодно возразил другой, тот самый, с пепельными глазами. — Морана требует крови. Империя должна пасть. А пророчество… оно лишь инструмент. Мы сами решим, как его исполнить.

— Но если Анна не встретится с Владимиром, виток времени пойдёт иначе.

— Значит, мы изменим план, — отрезал второй. — Главное — ритуал. Остальное приложится.

Я замер, вслушиваясь. Анна — часть пророчества. Опять это проклятое пророчество! И они знают о нём гораздо больше нас… Её судьба связана с каким-то Владимиром. И жрецы готовы ради своей цели переписать даже предсказание, как будто судьбы — это страницы, которые можно вырвать и заменить новыми.

Я тихо подполз к щели, пытаясь разглядеть хоть что-то. В коридоре стояли двое жрецов. Один держал в руках свиток. Второй смотрел на него с плохо скрываемым презрением, как на слабого, недостойного служить великой богине.

— Иди, следи за камерами, — бросил главный. — И не дай им уснуть. Пусть чувствуют страх. Это тоже часть жертвы. Страх делает кровь слаще.

Когда шаги затихли, я вернулся к стене.

— Айгуль, — прошептал я. — Ты слышала?

— Да, — тихо отозвалась она. — Значит, Анна должна встретиться с этим Владимиром.

— И они готовы пожертвовать пророчеством ради ритуала, — добавил я. — Но мы не позволим.

Анна, услышав наш разговор, вдруг заговорила — тихо, но твёрдо, и в её голосе прозвучала неожиданная сила:

— Не надо рисковать из-за меня. Если есть шанс, что моя встреча с Владимиром спасёт Империю…

— Нет, — резко оборвал её я. — Никто не будет решать твою судьбу за тебя. Мы выберемся и разберёмся. Вместе.

В этот момент снаружи раздался вой — тот самый, знакомый, от которого кровь стыла в жилах и волосы на затылке вставали дыбом. Только теперь он звучал не вдалеке, а совсем рядом, будто твари кружили вокруг святилища, царапая когтями камни, ожидая своего часа, своего пира.

И в такт этому вою где-то глубоко под землёй что-то глухо ударило: раз, другой, третий. Будто само сердце Мораны билось в такт с воем её слуг, отсчитывая минуты до рассвета, до ритуала.

Я прижался лбом к камню, чувствуя, как холод проникает в кости, как он пытается сковать не только тело, но и волю. Я знал: время на исходе. Ритуал должен состояться на рассвете. И если мы не найдём способ выбраться до этого момента, ни пророчеств, ни судьбы уже не будет — только тьма и кровь.

Внезапно ночную тишину снова прорезал мерзкий вой твари, который неожиданно оборвался на самой высокой ноте, словно кто-то прервал этот вой, ударом топора.