Совершение. Глава 2

Глава 2. Под кровавым небом, под раскаты грома

Над городом нависла тяжёлая, взбухшая туча — из тех, что собираются часами, а потом разом обрушивают на землю всю скопившуюся влагу. Первые капли ударили по крышам робко, словно пробуя черепицу на вкус, но уже через мгновение хлынул ливень — сплошной стеной, колючей, неумолимой. Вода забарабанила по стёклам с такой силой, что задребезжали рамы, застучала по крышам, заскрипела калитка под резкими порывами ветра. Дождь то усиливался, захлёстывая улицы ледяными потоками, то вдруг стихал до редкой мороси, то и вовсе замолкал на несколько секунд — чтобы с новой яростью обрушиться на город.
По мокрым, блестящим в тусклом свете фонарей улицам торопливо шагали двое. Тот, что покрупнее, то и дело спотыкался на скользкой брусчатке, неуклюже взмахивал руками, хватался за шляпу и тихо, но с чувством бранился себе под нос. Второй двигался бесшумно, держась почти вплотную к теням, — высокий, собранный, с холодным, ничего не выражающим лицом. Казалось, сама стихия обтекает его стороной: плащ на нём был тёмен, как сажа, и дождь скатывался с него крупными каплями, не оставляя следа.
— Ну и погодка, — пропыхтел Урбэм, перепрыгивая лужу и едва не растянувшись на мостовой. — Вы как, господин Интенегри, держитесь? Я тут, признаться, уже промок до нитки. У вас там, в столице, такая же мерзость творится или только нас, грешных, поливает?
Амбулас не ответил. Он шёл, не сбавляя шага, лишь чуть приподнял воротник пальто.
Нужный дом стоял во второй ветви справа, самый первый — ничем не примечательный, такой же серый и приземистый, как и все остальные. Дверь, поддавшись с протяжным скрипом, звякнула колокольчиком, и оба вошли внутрь.
Комната, вмещавшая и прихожую, и кухню, оказалась низкой, пустой, без перегородок. Света здесь почти не было — только одинокая свеча на столе то уныло вспыхивала, то почти угасала, заставляя тени по углам то сжиматься, то расти, то корчиться в безмолвной пляске. На ближней стене сиротливо висела изорванная куртка, в углу валялась груда тряпья, возле тёмного зева давно не топленного камина громоздились два больших горшка. Пахло сыростью, плесенью и чем-то кисловатым — не то прокисшим молоком, не то застарелой болезнью. Внутри дом казался ещё печальнее, чем снаружи.
— Хозяева! — прохрипел Урбэм, отдуваясь и отирая мокрое лицо мятым платком. — Есть кто живой? Принимайте гостей!
Наверху заскрипел пол — протяжно, жалобно, — и через минуту по лестнице, держась за перила, спустилась взрослая женщина. Амбулас сразу обратил внимание на её глаза — большие, блестящие, с такими глубокими синяками, будто она не спала целую вечность. Женщина была чересчур худа, вены на руках вздувались жгутами, волосы, давно не знавшие гребня, висели спутанными белоснежными прядями. Во взгляде её смешивались две крайности: беспредельное, иссушающее горе и робкая, едва забрезжившая надежда — та самая, что заставляет людей хвататься за соломинку.
— Амбулас Интенегри, — коротко представился молодой человек, чуть склонив голову.
— Иззи Темингол, — пролепетала она, ломая пальцы. Голос её был тих и надтреснут, как осенний лёд. — Вы пришли помочь? Вы тот самый господин, что приехал утром? Мне говорили... мне говорили, что вы можете. Не зря мне сегодня приснился этот сон... Я видела вас! Вы стояли на площади, и вокруг вас был свет. Солнечный свет. Вы спасёте её? Спасёте мою доченьку? Она увядает... — Голос её сорвался на всхлип. — Она заболела восемь дней назад. Слегла вечером — просто от усталости, я думала, отоспится — и больше не разомкнула очей. Неделю и день! Вы понимаете? Неделю и день она лежит, не шевелится, не говорит, только дышит едва-едва...
— Так, седая, хорош причитать! — гаркнул Урбэм, хотя в его голосе сквозила скорее неловкость, чем настоящая грубость. — Слезами горю не поможешь. Веди давай, показывай.
Поднялись наверх по узкой лестнице, ступени которой жалобно поскрипывали под каждым шагом. Дверь комнаты под номером один отворилась, и взорам предстала кровать — простая, деревянная, с выцветшим покрывалом. На ней лежала молодая белокурая девушка лет семнадцати-восемнадцати. Длинные светлые волосы разметались по подушке, кожа была тусклой, почти серой — цвета речного тумана. Губы посерели, потрескались. С первого взгляда трудно было сказать, жива ли она ещё, но слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, всё же угадывалось. Девушка лежала на спине, руки вытянуты вдоль тела — неподвижная, как изваяние. Из-под одеяла выглядывала голая стопа. Мать поспешно заправила её обратно, словно стыдясь этой беспомощной наготы.
— Держите, Губернатор, — Амбулас извлёк из чемодана толстый журнал в кожаном переплёте и протянул его Урбэму. — Как договаривались: записываете всё, что я говорю и делаю. Не упускайте мелочей. Если я чихну — запишите. Если свеча погаснет — запишите.
— Понял, понял, — закивал Урбэм, прижимая журнал к груди. — Всё записывать. Каждую мелочь.
Он придвинул ближайший табурет к кровати и сел. Губернатор встал рядом, раскрыв журнал на первой странице. Мать застыла в проходе, прижав ладони к губам, — ни жива ни мертва.
— Возраст? — бросил Амбулас через плечо.
— Восемнадцать... — выдохнула женщина. — Совсем недавно исполнилось. Мы даже отпраздновать толком не успели... так, пирог испекли.
— Записывайте, Губернатор, чего ждёте? Каждую мелочь! Восемнадцать лет, женский пол, дата заболевания — восемь дней назад.
Урбэм вздрогнул, торопливо заскрипел пером, высунув кончик языка от усердия.
Амбулас взял бледную руку девушки — тонкую, почти невесомую — и нащупал пульс. Секунда, другая, третья. Затем склонился, приложил губы к её лбу, замер, прикрыв глаза. Потом осторожно приподнял веки, вгляделся в зрачки — и на мгновение его собственные глаза сузились. Всё это заняло не больше двух минут.
— Сорок два удара в минуту. Температура выше нормы на один-два градуса. Зрачки расширены полностью, радужки не видно. Дыхание приглушённое, поверхностное, — продиктовал он бесстрастно, но пальцы его чуть крепче сжали запястье девушки. — Пульс ровный, но слабый, как нить.
Он снова раскрыл чемодан и извлёк оттуда три свечи — толстых, восковых, пахнущих мёдом и травами, — небольшой тканевый свёрток и серебряный амулет с гравированной подвеской в виде боевого топора. Металл тускло блеснул в свете одинокой свечи.
— В доме есть свободная комната? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.
— Все заставлены кроватями... — прошептала миссис Темингол. — У нас в каждой комнате коек по числу, вы же знаете, так у всех...
— Мы можем их сдвинуть, — предложил Урбэм, захлопывая журнал. — А зачем вам, позвольте полюбопытствовать?
— Затем, что мне нужно пространство. Много пространства. — Амбулас поднялся. — Я сбегаю за мужем! — вдруг встрепенулась женщина, словно очнувшись от сна. — Он у соседей, поможет с кроватями, он сильный...
И выскользнула прочь. Через несколько секунд внизу хлопнула входная дверь. Амбулас резко встал, вышел в коридор и принялся одну за другой дёргать двери. Третья и пятая комнаты оказались заперты — видимо, там кто-то был из жильцов. Остальные пустовали. Молодой человек остановился у комнаты номер шесть.
— Нет времени ждать. Помогите сдвинуть кровати, нужно место.
— Что вы хотите сделать, господин Интенегри? — Урбэм нервно облизнул губы, переводя взгляд с Амбуласа на кровати и обратно. — Вы точно знаете, что делать? Я, конечно, верю, но...
Амбулас метнул в него такой взгляд, что Губернатор осёкся на полуслове.
— Вы собираетесь мне помогать или будете стоять и задавать вопросы?
— Помогать! Разумеется, помогать! — Урбэм торопливо отложил журнал на подоконник и взялся за спинку ближайшей кровати. — Вот, уже помогаю. Тяжёлая, зараза...
Тяжёлые доски цельного дерева, пропитанные сыростью, нехотя заскрежетали по полу. Матрасы скидывали в угол, и вскоре оба взмокли — особенно Губернатор, с которого пот катился градом. Амбулас за весь процесс не издал ни звука — только желваки ходили на скулах да дыхание стало чуть тяжелее. Управились минут за пять. Затем молодой человек принялся стыковать матрасы, образуя широкую мягкую площадку, и, закончив, быстро вышел в комнату пациентки.
Стянул одеяло. Перед ним предстало обнажённое, бездыханное тело — белое, как мрамор, с проступающей сеткой синеватых вен. Амбулас на мгновение отвёл взгляд, шумно выдохнул и заставил себя смотреть снова. Всё туловище было покрыто кровоизлияниями и кровоподтёками — багровыми, лиловыми, желтеющими по краям. Что-то убивало её изнутри — медленно, жестоко, неотвратимо. Он бережно, как ребёнка, поднял девушку на руки и понёс в приготовленную комнату.
— Батюшки! — выдохнул Урбэм, посторонившись и едва не выронив журнал. — Да она же... у неё же...
— Записывайте, — оборвал его Амбулас. — Множественные гематомы неизвестного происхождения. Кожа бледная, тургор снижен.
Он опустил мученицу на матрасы, поправил её голову, расправил волосы — длинные, спутанные, но всё ещё хранившие остатки золотистого блеска. Затем расставил три свечи: одну у изголовья, две другие — у локтей с обеих сторон. Сбегал в комнату под номером один и вернулся с небольшим бронзовым кубком.
— Заполните водой. Чистой. Из колодца, не из бочки.
Губернатор беспрекословно повиновался и выбежал в коридор, грохоча каблуками. Амбулас тем временем поджёг фитили свечей — огоньки заплясали, вытягиваясь в тонкие жёлтые лепестки, — натянул на шею амулет и опустился на колени. Взял девушку за руку — осторожно, словно фарфоровую, — и зашептал слова на незнакомом языке, ритмичные и тягучие, будто древнее заклинание. Свечи горели ровно, не мигая, хотя в комнате гулял сквозняк.
— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус...
Вернулся запыхавшийся Урбэм с полным кубком — вода плескалась через край, оставляя на полу мокрые дорожки. Амбулас протянул руку, не прерывая шёпота. Губернатор подал чашу, перекрестился и снова схватился за журнал.
Амбулас развернул тканевый свёрток. Внутри лежал кинжал — длинный, узкий, с клинком, который в свете свечей казался не серебряным, а почти жидким, будто струйка ртути. Он снова взял руку девушки, кольнул кончик пальца — та не пошевелилась, — подставил кубок и выдавил пять капель крови. Капли одна за другой упали в воду, распускаясь алыми облачками.
— Ло вонгу та повус. Ло вонгу та повус... — зашептал он, мерно покачивая чашу. Голос его звучал глухо, монотонно, и Урбэму на мгновение показалось, что свечи вспыхнули ярче.
Губернатор глядел на всё это с широко раскрытыми глазами. Ничего подобного он прежде не видел. Слышать о таком — слышал: вполголоса, от дальней родственницы, которая верила в сглазы и порчи. Но видеть... Это пугало и завораживало одновременно. Он стоял, боясь шелохнуться, и только перо предательски подрагивало в пальцах, вычерчивая на бумаге неровные строчки.
Амбулас поднёс кубок к губам и сделал несколько глубоких глотков. Поставил чашу на пол — и вдруг его глаза закатились, тело обмякло, и он повалился на бок, опрокинув кубок. Вода растеклась по доскам тёмной лужей.
— Ужас какой! — взвизгнул Губернатор, бросаясь к нему и падая на колени прямо в лужу. — Господин Интенегри! Вы меня слышите? Так и должно быть? Это часть обряда? Вы дышите? Дышите вроде... Значит, всё верно. Ведь верно? Верно, господин Интенегри? Да ответьте же хоть что-нибудь!
Но ответа ждать не приходилось. Душа Амбуласа покинула тело и устремилась в иные пределы — туда, где кровавое небо отражалось в лавовых озёрах, а из непроглядной тьмы уже доносился хриплый крик ворона.
________________________________________
Ад — это печь неугасимого огня. Место вечного наказания, где жертвы мучаются телесно и духовно в соответствии со своей греховной природой, совершёнными грехами и количеством отвергнутого ими света. Ад — это место, где нет Божьего милосердия, где Божий гнев изливается всепоглощающим пламенем, а люди вечно живут в мучении со своими неудовлетворёнными страстями.
В Евангелии от Матфея Господь говорит о суде: «Изыдут Ангелы и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов».
«Огненная печь» — так можно было описать то, куда попала душа Амбуласа. Но он прекрасно знал: перед ним не царство вечных страданий. Ад вечен и будет всегда. А то, где он очутился сейчас, — не более чем захваченный злом разум девушки, нуждавшейся в помощи. Её душа, охваченная огнём, который следовало потушить. Болезнь, которую он обязан вылечить.
Место это походило на бесконечное жерло исполинского вулкана. В кипящей лаве, ворочавшейся тяжёлыми, маслянистыми волнами, застыли чёрные неподвижные островки — от крохотных, в две ладони, до громадных, похожих на спины уснувших китов. Камни под ногами были горячими даже сквозь подошвы, воздух дрожал и плавился, искажая очертания предметов. Всё вокруг искрило жадным пламенем. Вдалеке клубился густейший, непроглядный мрак, в котором то и дело проблёскивали багровые всполохи — будто кто-то огромный открывал и закрывал глаза. Воздух был пропитан едким дымом и сладковатым зловонием серы, от которого першило в горле и слезились глаза. Жара стояла мучительная — она давила на плечи невидимым грузом, забивала лёгкие горячей ватой, заставляла кровь тяжело стучать в висках. Небо над головой клубилось огненными тучами, гремело, звенело, издавало протяжные, полные муки вопли — будто сам воздух страдал. Молнии с оглушительным треском били в скалы, высекая фонтаны искр, и каждая вспышка на мгновение выхватывала из тьмы чудовищные тени.
— Кар-р-р! — раздалось над самым ухом. Голос был хриплым, скрежещущим, но в нём слышалось что-то почти насмешливое.
Из ниоткуда — будто соткавшись из дыма и теней — возник чёрный, как сама ночь, ворон. Именно ворон: не ворона, не грач, а крупная, мудрая птица, столетиями обманывающая смерть в легендах и сказках. Он описал пару кругов над головой Амбуласа — крылья рассекали горячий воздух с сухим шелестом, — сверкнул на лету мощным клювом, загнутым, как стальной крюк, и тяжело опустился на каменистую землю. Чёрно-металлическое оперение отливало багрянцем, отражая кровавое небо; каждое перо казалось отлитым из обсидиана. В глазах птицы — круглых, немигающих — плясали отсветы далёкого пламени.
Ворон задумчиво уставился на человека. Склонил голову набок — сначала в одну сторону, потом в другую, — изучая его с бесцеремонным любопытством старого знакомого. Амбулас медленно, стараясь не делать резких движений, протянул руку — но в ответ получил лишь короткий, оценивающий взгляд угольно-чёрных глаз и громкое, раскатистое «Кар-р!», прозвучавшее почти как насмешка. Тяжело ударив крыльями — раз, другой, подняв тучу пепла, — птица взмыла в душное небо и исчезла во мраке.
— Ну здравствуй, приятель, — промолвил молодой человек ей вслед, и в его голосе промелькнула тёплая нотка. Поправил воротник пальто — привычный жест, машинальный, — и добавил негромко, уже самому себе: — Что ж, приступим. Пора.
В тот же миг торс, руки и ноги охватило синее сияние. Оно пульсировало, разгораясь всё ярче, в такт биению сердца — ту-дум, ту-дум, ту-дум. Вспышка! И словно по волшебству Амбулас оказался полностью снаряжён в тёмную кожаную броню. Нагрудник и наплечники комбинировались с длинной туникой, заклёпки на мягкой коже сидели так близко друг к другу, что образовывали эластичное металлическое покрытие, совершенно не сковывавшее движений. За спиной возник меч с длинным симметричным клинком и волнистым лезвием — пламенеющим, как называли такую форму оружейники, — отливавшим холодной сталью даже в этом пекле. На шее висел знакомый амулет с подвеской-молотом; металл холодил кожу даже сквозь броню. Довершала средневековый облик цепь, плотно обмотанная вокруг левой руки: один конец крепился от плеча до локтя, другой переходил в остроконечный крюк — острый, как бритва, и тяжелее, чем казался на вид.
Амбулас несколько раз подпрыгнул на месте, проверяя, как сидит броня, не жмёт ли, не гремит ли. Привычно. Словно вторая кожа. Он рванул вслед за исчезнувшей тенью ворона.
Пейзажи не менялись: всё те же чёрные скалы, по которым огненными змеями стекала лава — шипящая, пузырящаяся, оставляющая за собой застывающие бугристые следы. Пыль висела в воздухе, оседала на губах, скрипела на зубах. Дым стелился по земле, закручиваясь воронками. Где-то в отдалении горело нечто похожее на скрюченное, мёртвое дерево — его ветви корчились в пламени, будто живые. Небо разрывали молнии, далёкие вопли то затихали, то взвивались с новой силой — и нельзя было понять, кричит ли это ветер или что-то другое, чему нет названия.
Вскоре путь ему преградил крутой склон — почти отвесная стена, чёрная, блестящая, как застывшая смола. Обойти её было невозможно: по бокам плескалась раскалённая жижа, лениво ворочаясь и пуская пузыри. Амбулас полез вверх. Перчатки спасали ладони от острых, как ножи, камней, но каждое касание отдавалось неприятным жжением, а пар от нагретой кожи поднимался лёгкой дымкой. Пару раз валуны уходили из-под ног — предательски, без предупреждения, — и он срывался, съезжая вниз вместе с каменной крошкой, обдирая локти и колени. Приходилось начинать заново. На третий раз, выругавшись сквозь зубы, он всё же одолел препятствие и вскарабкался на гребень.
За холмом, в нескольких сотнях метров, показалось смутно знакомое поселение. Над ним, закладывая лихие виражи и хрипло каркая, кружил чёрный ворон. Амбулас прищурился, вглядываясь в очертания домов, и вдруг узнал их.
Лучезарный.
Но этот Лучезарный разительно отличался от того, что он видел наяву. Каждый дом был охвачен пламенем — жадным, ревущим, неистовым. Языки огня лизали стены, вырывались из окон, взметались к небу, сливаясь с багровыми тучами в единое зарево. Фонтан — тот самый, с босоногим мальчиком, — был разбит вдребезги, лишь груда оплавленных, почерневших камней напоминала о нём. Губернаторский дом отсутствовал вовсе — на его месте зиял пустырь, засыпанный пеплом. Ни души. Только пламя и тишина — та особенная, звенящая тишина, что наступает после катастрофы.
Амбулас отряхнулся, смахнул с плеч каменную крошку и зашагал к руинам.
Всё пылало. Жар волнами накатывал отовсюду, казалось, сам воздух готов был вспыхнуть. Ни единой души — лишь смог проявлял подобие жизни, лениво перетекая под порывами горячего ветра. Пройдя чуть дальше от места, где некогда стояло главное здание, он услышал за спиной карканье и резко обернулся.
Посреди пылающих домов стояла неподвижная фигура. Белые волосы — длинные, спутанные, неестественно яркие на фоне багрового зарева. Та самая девушка, в чьё сознание он проник. Амбулас медленно двинулся ей навстречу, стараясь не спугнуть.
Обнажённое тело было покрыто ожогами и пылью — запёкшаяся кровь, сажа, волдыри. По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязном лице. Губы что-то беззвучно шептали. В глазах девушки — широко распахнутых, немигающих — плескался беспросветный мрак, заполнивший радужку до краёв.
— Возьми меня за руку, — негромко заговорил Амбулас, сокращая расстояние. Голос его звучал мягко, почти ласково — так непохоже на его обычную манеру. — И мы покинем это место. Весь этот ужас закончится. Здесь ничего нет, только боль. А там, снаружи, тебя ждут. Только дотронься до моей руки.
Он протянул ей ладонь — открытую, безоружную, — и сделал ещё шаг.
Их разделял какой-то десяток шагов, когда девушка вдруг закричала. Пронзительно, нечеловечески — так не кричат живые существа. Крик разорвал тишину, отразился от пылающих стен, заметался эхом. И в тот же миг она молниеносно бросилась на него — не пошла, не побежала, а именно бросилась, как бросается хищник на добычу. Амбулас ощутил кожей поток горячего воздуха, вскрикнул, не удержался на ногах и рухнул на спину, не в силах отвести взгляд от несущейся на него фигуры.
Но девушка растворилась в воздухе за мгновение до столкновения. Растаяла, как дым, как мираж. Вместо неё на горящих крышах, будто из ниоткуда, возникли странные твари и тут же, с противным стрекотом и улюлюканьем, попрыгали на землю. Маленькие, шкодливые, лысые, с неестественно длинными руками, свисавшими до земли, и крупными заострёнными ушами — они походили на отощавших карликов, вымазанных в саже и пепле. Кожа их была серой, бугристой, покрытой язвами. В глазах — крохотных, глубоко посаженных — плясали всё те же багровые отсветы. Они скалились, показывая мелкие острые зубы, и переглядывались с тем особым, жутковатым весельем, какое бывает только у тех, кто предвкушает чужую боль.
Амбулас знал: ничего хорошего от этих существ — да и вообще от всего, что населяло захваченные сознания, — ждать не приходится. И оказался прав. Едва приземлившись, твари, даже не дав ему подняться, принялись метать в него огненные шары — небольшие, но плотные, шипящие, как комья магмы.
Первый шар с воем рассёк воздух у самого виска — Амбулас почувствовал жар на щеке. Он мгновенно вскочил, ушёл перекатом в сторону, пропуская над головой второй снаряд, и укрылся за стеной ближайшего пылающего дома. Камни обжигали спину даже сквозь броню. Высунулся на миг — насчитал пятерых. Пять уродливых теней на фоне пламени. Существа, издавая торжествующий визг, вприпрыжку побежали к нему, разбрызгивая лаву.
— Ну, добегались, — процедил Амбулас.
Он выхватил меч. Синее сияние пробежало по клинку, выхватывая из мрака волнистую кромку лезвия — тот засветился, загудел, будто ожил в руке. Сделав кувырок влево, Амбулас взмахнул левой рукой. Цепь ожила, устремилась вперёд с тихим свистом, и острый крюк с влажным, отвратительным хрустом пронзил крайнего карлика насквозь — вошёл в грудь и вышел из спины. Тварь даже не успела взвизгнуть. Амбулас рванул цепь на себя, притягивая бьющуюся в агонии тушу, и нанизал её на клинок — одно слитное движение, и обмякшее тело сползло на камни.
Второй карлик с разбегу сам напоролся на удар плашмя, его отбросило в стену с тошнотворным хрустом — посыпались кирпичи, брызнула кровь. Оставшиеся трое, взвизгнув, метнули по шару разом — три огненных комка полетели в Амбуласа, оставляя в воздухе дымные следы. Он бросился им навстречу, уходя в низкий подкат: огненные снаряды пронеслись над головой и разорвались где-то за спиной, осыпав его градом искр и горячих осколков. В следующий миг он уже был среди них. Меч заходил веером — сталь вспарывала плоть с влажным чавканьем, кровь брызнула в стороны, оседая на камнях чёрными, быстро засыхающими каплями. Двое рухнули, не успев даже вскрикнуть, — просто повалились, как сломанные куклы.
Последний, обезумев от страха, бросился наутёк. Он бежал, смешно перебирая короткими ножками, спотыкаясь о камни, но цепь с крюком настигла его в прыжке — свист, удар, хруст. Рывок — и мёртвая туша шмякнулась оземь, подняв тучу пепла.
Амбулас оглядел поле боя, переводя дыхание. Пять тел. Пять луж чёрной, дымящейся крови. Враг повержен. Он забросил меч за спину — клинок с тихим звоном вошёл в ножны, — и стёр с лица кровавые брызги.
— Кар-р! — раздалось восторженное.
Ворон, всё это время сидевший на земле за спиной человека, с интересом наблюдал за схваткой. Он щёлкнул клювом — сухо, одобрительно, — склонил голову набок, и в его мудрых глазах отразилось что-то похожее на удовлетворение. Затем птица тяжело захлопала крыльями и устремилась прочь от руин, в сторону холмов.
— Ты всё не перестаёшь меня поддерживать, друг мой, — усмехнулся Амбулас, провожая её взглядом. И двинулся следом.
Следующее место превзошло все его ожидания. Долго пришлось взбираться на холм, бесконечно тянущийся вверх; ноги скользили по оплавленному камню, лёгкие жгло от раскалённого воздуха, а пот заливал глаза. Наконец, преодолев гребень, он замер, и дыхание перехватило.
Перед ним высилась огромная чёрная башня — метров семьдесят-восемьдесят в высоту, в форме узкого цилиндра, ощетинившегося каменными иглами. Концы этих игл горели алым, будто их только что вынули из горна, и от них исходил низкий, вибрирующий гул. От башни расходились два моста-коридора — узкие, без перил, — соединяя её с двумя башнями поменьше, приземистыми и мрачными. Из самой вершины бил в небо яркий оранжевый луч — столп света, терявшийся в клубящихся тучах. Всё сооружение окружал забор, походивший на останки исполинского хребта: гигантские изогнутые рёбра, каждое в два человеческих роста, торчали из земли, смыкаясь над головой, — и, казалось, они ещё дышали.
— Кар-р, — раздалось у самых ног.
Ворон приземлился на камень, искоса взглянул на человека, вытянул шею в сторону башни и отчётливо, по-птичьи дёрнул головой — мол, «Тебе туда, чего уставился?»
— Понял, понял, — проворчал Амбулас. — Не нуди.
В два прыжка он достиг забора, легко перемахнул через ограду — и едва его ноги коснулись земли по ту сторону, как из-под каменных плит повалил густой, удушливый дым. Под раскаты грома — оглушительные, сотрясающие всё тело, — дым рассеялся, и перед ним возникли те же твари, что и в Лучезарном. Только теперь их было втрое, если не вчетверо больше.
Десятка полтора карликов — а может, и все два, — скалясь и визжа, окружили его полукольцом. Они напирали, толкались, размахивали своими длинными руками. Амбулас метнул крюк в ближайшего — пронзил насквозь, — но в тот же миг в него полетели огненные шары, сразу пять или шесть. Он ушёл перекатом, снаряды разорвались оземь, взметнув фонтаны искр и обломков. Один шар разорвался прямо под ногой, когда он переносил вес, — взрывная волна подбросила его, перевернула в воздухе и с силой швырнула на камни. В глазах потемнело. На коленях, почти не глядя, оглушённый, он отполз за груду обломков, уклоняясь от нового града снарядов. Камни крошились вокруг, осыпая его градом осколков.
— Многовато вас, — выдохнул он, тряхнув головой, чтобы прогнать звон из ушей.
Когда обстрел на секунду стих — карлики перезаряжались, или набирали новую порцию огня, или просто переводили дух, — Амбулас вскочил и ринулся в атаку. Три туши остались за спиной после первого же рывка — меч вспорол их, почти не замедлив движения, развалив надвое. Затем он вскинул левую руку, раскрутил цепь над головой, и острый крюк засвистел, рассекая раскалённый воздух, — вж-ж-ж, вж-ж-ж. Пришлось присесть — рост тварей едва превышал метр. Смертоносное лезвие описало широкую дугу и с влажным чавканьем пропороло сразу шестерых — они повалились, как скошенная трава. Брызги чёрной крови осели на броне, на лице, на руках.
— Шесть, — сосчитал он. — Ещё...
Осталось четверо. Они попятились к воротам главной башни, переглядываясь и что-то лопоча на своём языке, и снова метнули шары — но расстояние было уже слишком велико. Амбулас легко уклонился — просто шагнул в сторону, — и, выждав момент, бросил крюк. Цепь, ведомая сказочной магией, проткнула первого карлика и, пройдя насквозь, зацепила стоящего за ним — два в одном. Воин рванул цепь на себя: притянул тушу, снеся раненому голову одним ударом, и тут же развернулся к оставшимся.
Двое уцелевших переглянулись — в их глазах мелькнул животный ужас, — и бросились в разные стороны.
«За двумя зайцами не погонишься», — мелькнуло в голове. Крюк настиг одного — хруст, вопль, тишина; второй скрылся из виду, юркнув в какую-то щель.
Амбулас подошёл к воротам главной башни — массивным, чёрным, без единой ручки, — и толкнул. Не поддались. Обогнув постройку, он попытался проникнуть в соседнюю башню, но там и вовсе не оказалось входа — только гладкая стена. Тогда он отступил на несколько шагов, окинул конструкцию изучающим взглядом снизу вверх, и его осенило. Каменные иглы, торчавшие из стен, походили на ступени — неровные, опасные, но ступени. Между ними зияли приличные пролёты — метра по три, — но не для того, у кого есть цепь с крюком.
— Ладно, — пробормотал он. — Попробуем.
Он прицелился и метнул крюк. Цепь плотно обмотала иглу, лязгнув металлом о камень. Амбуласа с силой рвануло в воздух. Удар грудью о стену вышел мощным — даже сквозь нагрудник перехватило дыхание, в глазах вспыхнули искры. Он заскрипел зубами, подтянулся, балансируя на узком выступе, и метнул крюк выше. Снова рывок, снова удар — рёбра протестующе хрустнули. С каждым разом он всё ближе к вершине, с каждым разом боль в груди становилась острее, резче, невыносимее. К концу подъёма он уже вскрикивал при каждом столкновении с иглами, а рёбра трещали так, что, не будь на нём нагрудника, от переломов было бы не уйти.
Наконец он перевалился через край крыши и несколько минут просто лежал на спине, хватая ртом горячий воздух и глядя в клубящееся багровое небо. Перед глазами плыли круги.
— Слушать глупую птицу, — прохрипел он. — Вот чудеса. В следующий раз сам полезу, без подсказок.
Но он не сомневался: он на верном пути. Где-то глубоко внутри, под усталостью и болью, теплилась уверенность.
Поднявшись — с третьей попытки, — Амбулас подошёл к краю крыши. Мост между башнями был всего в четырёх метрах под ним. Он спрыгнул, при приземлении ушёл в кувырок, гася удар, и тут же побежал к небольшим воротам в главную башню. Толкнул — бесполезно. Тогда он окинул взглядом стены, провёл по ним ладонью — и заметил неприметную плиту, слегка утопленную в кладку. Нажал. Плита подалась с тихим щелчком, и ворота с глухим скрежетом разъехались в стороны.
— Так и знал, — проворчал он, представив, что точно такая же плита могла быть и у первых ворот. — Ладно, проехали.
Он вошёл внутрь, и тьма обступила его со всех сторон.
Стены коридора были расписаны светящимися желтоватыми символами — древними, незнакомыми. Их пульсация напоминала биение сердца — мерное, спокойное, завораживающее. Пройдя дальше, он оказался перед развилкой: один путь вёл прямо, к мосту, второй уходил вправо, вглубь башни. У второй двери он снова нашёл нажимную плиту — на этот раз почти сразу.
Двери раскрылись бесшумно, и перед ним распахнулось обширное высокое помещение — круглое, как внутренность колодца. Вдоль стен вилась спиралевидная лестница, уводящая к самому сердцу башни. А сердцем этим служило раскалённое ядро, похожее на пойманное солнце. Оно висело в центре, удерживаемое массивными балками, которые выходили из стен и, казалось, с трудом сдерживали его неистовую, рвущуюся наружу энергию. Ядро гудело — низко, утробно, — и от этого гула вибрировал воздух. Под ядром, на тех же балках, связанная чёрной липкой субстанцией — похожей на гигантскую паутину, только живую, дышащую, — висела девушка. Без сознания. Белые волосы свешивались вниз, почти касаясь пола, руки были широко разведены в стороны, ноги обвиты коконом.
Амбулас вышел на платформу. Пленница была совсем близко — рукой подать, — но дотянуться сложно. Он быстро оценил обстановку, прикинул траекторию: обрубить верхние крепления, сместить девушку ближе к краю, а потом одним ударом перерубить оставшиеся путы и поймать её. Другого пути нет.
Только он занёс меч, как в бок ударила магическая волна — плотная, упругая, будто невидимый таран. Его отшвырнуло к стене с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Он едва не скатился вниз по лестнице, чудом уцепившись за ступеньку.
Со стен, откуда-то из темноты — из самого мрака, — спрыгнул демон. Огромный паук с головой и руками бледнокожей женщины. Восемь мохнатых лап с влажным, отвратительным стуком приземлились на камень. Тварь медленно перебирала конечностями, раскачиваясь из стороны в сторону, подбираясь ближе, и каждое её движение сопровождалось тихим скрежетом хитина. В мёртвых, белесых глазах не было ничего, кроме голода — древнего, бездумного, неутолимого.
Амбулас вскочил и метнул крюк. Демон с неожиданной ловкостью отпрянул в сторону, цепь просвистела мимо, высекая искры из каменной стены. В ответ чудовище нанесло ещё один энергетический удар — на этот раз прицельный, сбивший человека с ног. Он рухнул на платформу, и тварь бросилась на него, перебирая лапами с омерзительной скоростью.
На то, чтобы встать, ушли драгоценные доли секунды. Демон уже нависал над ним, заполняя собой всё пространство. Длинные чёрные когти рассекали воздух, целя в горло; человеческие руки и паучьи лапы били попеременно — вверх, вниз, сбоку, — не давая ни мгновения передышки. Амбулас уклонялся, уходил в сторону, откатывался, но выхватить меч за спиной не успевал — тварь была слишком быстрой.
Тогда он метнул крюк в сторону — не целясь, наобум. Крюк намертво впился в балку над головой, и человек взвился в воздух, упорхнув от врага за мгновение до того, как когти сомкнулись на его горле. Вскарабкался на балку, выхватил наконец меч и завертел головой, выискивая паука.
— Где же ты?! — выкрикнул он, и голос заметался эхом под сводами. — Иди сюда!
Сзади затрещало — громко, угрожающе. Амбулас резко обернулся — демон уже летел на него, оттолкнувшись всеми восемью лапами разом. Столкновение сбило обоих с балки, кубарем, вцепившись друг в друга — человек в броню, тварь в хитин, — они рухнули обратно на платформу. Удар был такой силы, что плита под ними треснула.
Амбулас ударился спиной, но не дал себе ни секунды на боль. Схватил меч, выпавший при падении, и ринулся вперёд — прямо на тварь. Колющий удар — клинок вошёл в сочленение лап, заставив демона взвизгнуть тонким, режущим ухо голосом. Режущий — чёрная кровь хлынула на камни, зашипела, прожигая плиты. Прыжок в сторону — мимо просвистели когти, оцарапав наплечник. Удар по лапам — две конечности отлетели в стороны, извиваясь, точно разрубленные змеи, и затихли. Кувырок. И последний, завершающий выпад: клинок, описав сверкающую дугу, пронзил тело насквозь — от груди до спины.
Демон рухнул. Из раны повалил чёрный дым — густой, удушливый, тело задёргалось в агонии, лапы скребли камень, и наконец затихло.
В тот же миг башню затрясло — не так, как прежде, а по-настоящему, до основания. Сверху посыпались камни; одна из балок, не выдержав, с жутким скрежетом обрушилась вниз и разбилась о пол. По стенам побежали разломы — широкие, ветвящиеся, как молнии.
Амбулас бросился к девушке. Обрубил путы — липкая субстанция тяжело поддавалась, клинок вяз в ней, как в смоле, — и бережно, как величайшую драгоценность, положил голову пленницы себе на колени. Та медленно открыла глаза. В них больше не было мрака — только слабость, растерянность и проблеск сознания.
— Возьми меня за руку, — начал он, но договорить не успел.
Вторая балка рухнула, едва не задев платформу. Небо снаружи гремело так, будто сам мир раскалывался надвое. Стены ходили ходуном. Ядро над головой запульсировало быстрее, раскаляясь добела, и от него исходил такой жар, что воздух плавился.
— Возьми меня за руку! — Амбулас склонился к самому её лицу, перекрикивая грохот. — Ты хочешь отсюда уйти? Там, снаружи, тебя ждут. Мать, отец. Ты обязана сама дать мне руку. Понимаешь? Сама. Я не могу тебя вытащить без твоей воли. Ты же хочешь уйти?
Девушка смотрела на него затуманенным взором, дышала тяжело, прерывисто, грудь вздымалась с трудом. Губы её беззвучно шевелились.
Следующая балка рухнула. Пол под ними задрожал, пошёл трещинами. Ядро издало низкий, нарастающий гул — так гудит перегретый котёл за мгновение до взрыва.
— Возьми мою руку! Ну же! Сейчас или никогда!
Девушка со стоном, превозмогая невидимую тяжесть, медленно-медленно подняла ладонь. Пальцы её дрожали. Амбулас перехватил их, сжал крепко, до боли — и в тот же миг мир вокруг них исчез.
Балки обрушились. Ядро разорвалось. Вспышка — ослепительная, белая, всепоглощающая, — и тишина.