Совершение. Глава 3

Глава 3. Минувшие дни. Затмение

Когда Амбуласу не исполнилось ещё и трёх лет, его родители погибли. Впрочем, слово «погибли» здесь не совсем уместно — во всяком случае, вопрос стоял иначе: а погибли ли они на самом деле?
Парренс Интенегри был успешным предпринимателем и весьма уважаемым человеком. Однако богатство не ударяло ему в голову, а, напротив, вело к поступкам редкого благородства. Добродетель почиталась в семье Интенегри самой высокой ценностью: если нет добродетели, говорил Парренс, знатность не поможет. Он был кормильцем бедноты. Основывал больницы, открывал школы, навещал больных детей, давал приданое девушкам из бедных семей, помогал вдовам и усыновлял сирот. Кроме того, он материально поддерживал ночлежки и столовые, где любой обездоленный мог найти кров и горячую еду. К Парренсу шли за помощью все, кому некуда было податься, — и никто ни разу не ушёл от него с пустыми руками.
Он и сам в юные годы сполна хлебнул голода и унижений: отчим выставил его на улицу, а мать не осмелилась заступиться за собственного сына. Но смекалка и сообразительность помогли Парренсу подняться с колен. После долгих мучительных скитаний он напросился на подработку к одинокому пожилому кузнецу, и тот со снисходительной жалостью взял бедолагу в ученики. Поначалу мальчик просто подносил инструменты и заготовки, затем научился крепить и регулировать штампы, закладывать детали, очищать их от смазки. Когда знания по кузнечному ремеслу возросли, он с любопытством принялся соединять различные сплавы, добиваясь всё большей прочности и лёгкости сырья. Хорошая работа кузнеца ценилась высоко, а если в ней проглядывала индивидуальность — платили вдвое. Старик умер, но Парренс продолжил его дело, мало-помалу начиная относиться к ремеслу как к искусству.
Вскоре юноша увлёкся изготовлением уникального боевого оружия. В ту пору чёрный порох ещё не обрёл настоящей славы, и пределом его инженерной мысли стал многозарядный арбалет. Идея пришла, когда он задумался о главном неудобстве арбалетов — необходимости постоянно перезаряжать их. Сперва он замыслил поворотный лук, позже решил прикрепить к конструкции барабан, а затем оснастил всё это зонтичным механизмом. Конструкция обеспечивала быстрое натяжение тетивы и поворот барабана, снаряжённого несколькими стрелами, с чёткой установкой каждой очередной стрелы в боевую позицию. В полной экипировке арбалет весил около четырёх килограммов, и равных ему по скорострельности среди оружия подобного класса попросту не существовало.
Это был шедевр. Солдаты по достоинству оценили новинку, и уже через несколько недель имя создателя прогремело на весь город, а затем и на весь мир. На Парренса обрушились горы денег. Всего он добился сам.
Он основывал заводы, нанимал рабочих, разрабатывал новые проекты, экспортировал изделия в другие страны. Богатство росло, но Парренс никогда не забывал, что ему пришлось пережить. Он слишком хорошо знал, что такое нужда, зимняя стужа, жажда и голод, и именно поэтому неизменно протягивал руку тем, кто оказался в беде.
Мать Амбуласа, Трис Вир, преподавала в школе для девочек. В ней ценили понимание, доброту и необыкновенную бодрость духа. Судьба её ничем не отличалась от судеб многих: самая обыкновенная семья, самые простые родители, самый заурядный дом. С первого взгляда Трис казалась совершенно обычной девушкой; даже её пышные каштановые волосы с красноватым отливом не придавали ей яркой индивидуальности. Обманчиво лёгкой выглядела и её учёба в университете, и четырехлетняя обязательная работа по распределению в школе. На самом же деле она вкладывала в образование и профессиональный рост все силы и все ресурсы, какие у неё были.
С будущим мужем Трис познакомилась на премьере в театре. Ей пришлось идти одной, и оттого спектакль, хоть и довольно интересный, не доставлял особой радости. Парренс тоже пришёл один, но, увидев прекрасную незнакомку, которая к тому же выглядела такой одинокой, решительно сел рядом и, представившись, завязал непринуждённую беседу. Представление тут же отошло на задний план. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Увлекательный разговор затянулся, и после спектакля они всю ночь бродили по истоптанным тропинкам в парке. Парренс держал барышню за руку и всё время смотрел на неё, а она от смущения то бледнела, то краснела. Они обожали друг друга и поженились почти сразу после знакомства.
Когда родился малыш, Трис немедленно оставила работу и полностью посвятила себя воспитанию ребёнка. Совсем юный Амбулас был настоящим счастьем в их доме. Родители щедро одаривали его любовью и вниманием. Отец, возвращаясь с работы, первым делом шёл в комнату к сыну, брал его на руки, слегка подкидывал вверх — отчего у матери всякий раз замирало сердце, — и целовал в лоб. Амбуласу это жутко нравилось: он заливался смехом и когда взлетал в воздух, и когда отцовская щетина слегка царапала ему нос. Мать тоже невероятно сильно любила своё чадо: она практически не отходила от него ни на шаг, всюду брала с собой, но при этом никогда не ограничивала его свободу. Родители опекали сына так крепко, как только могут опекать единственного ребёнка, и в то же время никогда не навязывали ему своего мнения.
После той судьбоносной ночи, когда Парренсу и Трис по непонятным обстоятельствам пришлось покинуть дом, оставив Амбуласа на попечение трёх нянь, вся жизнь ребёнка окрасилась в серые тона. Карету, в которой супруги отправились в путь, нашли уже следующим утром — пустую и распряжённую на опушке ближайшего леса. Двоих человек объявили в розыск. Спустя три недели непрекращающихся поисков родителей Амбуласа признали погибшими. Город покрылся трауром.
Полиция так и не смогла ни раскрыть, ни даже толком возбудить дело — ни об исчезновении, ни об убийстве. Следов похищения не обнаружилось, мёртвых тел ни в лесу, ни в округе не нашли. Улики отсутствовали. Сыщики пребывали в недоумении: были люди — и нет людей.
По завещанию Парренса Интенегри, найденному в его рабочем столе, всё состояние семьи отходило сыну. Самого же Амбуласа передавали на воспитание ближайшему родственнику, каковым признали двоюродного брата Парренса.
Леон Интенегри оказался личностью суровой. В одном его взгляде можно было разглядеть вечную мерзлоту. Этот человек был отталкивающе холоден и формален в любых человеческих отношениях. Он не умел ни плакать, ни смеяться, оставался по-настоящему чёрствым и непреклонным даже с самыми близкими. Его можно было назвать жестоким — но нет. Суровость решительно отличается от жестокости одним: она не ищет и не получает удовольствия от причинения боли другому. Жестокость не имеет никакого представления о доброте и сочувствии; в суровости эти качества умеренно выражены, хотя проявиться могут лишь в особых, почти пограничных ситуациях.
Леон был заядлым охотником, но зря животных не убивал. В юности это пристрастие едва не погубило его. Тогда он с компанией отправился охотиться на льва. Всё было по закону, с лицензией. Группа взяла след и после долгого преследования наконец выследила зверя. Но король-лев устоял даже под несколькими выстрелами из луков и сам напал на охотников. Больше всех пострадал Леон. По счастливой случайности кто-то сумел попасть льву прямо в глаз, что сразило зверя и спасло человеку жизнь. Однако лицо Леона было изувечено до неузнаваемости: часть правой щеки разодрана так глубоко, что обнажилось потемневшее основание зубов, косые растрескавшиеся алые линии пересекали пустую глазницу вместо правого глаза. Тело покрывали раны и кровоподтёки, пальцы ног были словно выкручены, вывернуты, переломаны. Всё это оставило уродливые шрамы на всю жизнь и наградило хромой походкой.
Леон Интенегри жил в поместье, выстроенном в готическом стиле. Прежде оно принадлежало старинному княжескому роду. Двухэтажный каменный дом, окружённый садом, серый остроконечный купол, зелёные деревянные колонны — каждая деталь говорила о характере владельца. Уже то, что дом стоял на открытой, продуваемой ветрами местности вдалеке от города, указывало на человека непрактичного и бесхозяйственного: хороший хозяин ни за что не поставил бы жильё в таком месте. Жиденькие деревья и позеленевший пруд красноречиво свидетельствовали, что за ними никто не ухаживает, деревья растут сами по себе, пруд не чищен. Но Леону поместье казалось идеальным, и он приобрёл его за скромную цену, благо всему зданию всё равно требовался капитальный ремонт.
В доме вечно чего-нибудь да недоставало. Одна комната была обставлена старой мебелью, обтянутой потёртой кожей, дубовыми столами и книжными шкафами. В другой - не было и вовсе никакой мебели. Спальня хозяина, напротив, располагала всеми удобствами. В её оформлении преобладал успокаивающий зелёный цвет, интерьер подкупал простотой и чистотой линий. Мебель красного дерева с бронзовой отделкой, тяжёлые сине-зелёные шторы. В спальнях же прислуги, по усмотрению Леона, вполне хватало кровати, тумбы и комода, а стены могли оставаться обшарпанными.
Кабинет — место, где человек предаётся интеллектуальной деятельности, — имеет особое значение для натур самодостаточных. Кабинет Леона Интенегри представлял собой небольшую комнату. Центральное место занимал старинный письменный стол. На нём всегда лежали сборник собственных сочинений хозяина, фарфоровая чернильница в виде льва, печатка-ножичек и табачница — Леон изрядно любил покурить. Над столом висели картины с пейзажами. Два позолоченных канделябра, два высоких стула и большое кресло с резными подлокотниками вносили в эту комнату подобие уюта.
Леон Интенегри был человеком одиноким. Он никого не любил, и его никто не любил. Но несчастным он себя не считал. Он всегда стремился к одиночеству, искал уединения и к зрелым годам добился почти полного отчуждения от мира.
Когда маленького Амбуласа привезли в поместье, это не вызвало у Леона ровным счётом никаких эмоций. Он не был огорчён гибелью брата, не был возмущён появлением в доме ребёнка. Он отнёсся к этому, как к должному. К тому же некоторая сумма от состояния Парренса перешла и ему самому — «на содержание племянника и личные нужды». Только одно слово сорвалось тогда с его уст:
— Волчонок.
Леон нанял няню и гувернантку, выделил ребёнку отдельную комнату, обставил её, не обделял игрушками. Единственным условием содержания малыша было не посягать на одиночество хозяина и его личное пространство. Именно поэтому Амбулас в младенчестве видел дядю крайне редко, но эта мрачная, загадочная фигура вызывала у него острейший, почти неподдельный интерес.
Няня то и дело теряла непоседу из виду, стоило лишь на миг отвернуться. Амбуласа словно непостижимая сила тянула к дверям дядиного кабинета. Дотянуться до ручки не позволял рост, да и сил отворить тяжёлую створку пока не хватало, однако мальчик часами мог сидеть на полу напротив, терпеливо дожидаясь чуда.
Леон почти всё время проводил в кабинете. Выходил оттуда очень поздно, возвращался очень рано, и порой казалось, что он там и ночует. Завтракал, обедал и ужинал он только у себя, и по какой-то причине никому не позволял входить внутрь. Обитатели поместья не имели ни малейшего понятия, чем хозяин занимается там днями напролёт, и это было главной загадкой дома.
Гувернантка часто принималась рассказывать Леону об успехах Амбуласа, когда относила ему еду. Хозяина это, разумеется, не интересовало, и он всякий раз обрывал её одной и той же фразой:
— Спасибо за обед.
А рассказать ей было о чём. Ребёнок оказался развит не по годам. Особый интерес он проявлял к чтению и музыке. Гувернантка уже и не помнила, в какой раз сообщала в закрытую дверь, что мальчик начал читать по слогам, что прикладывал ухо к пианино, когда няня играла, что заставил повариху раскидать яблоки по всему столу, выбрав из них какую-то одному ему ведомую композицию, и потом долго и сосредоточенно что-то чиркал на листе. Иными словами, росла творческая личность. Амбулас оставался спокойным и тихим, но ко многому проявлял любопытство. К шести годам уже читал книжки, к семи — пытался сочинять собственную музыку.
Он любил играть в прятки с няней в саду, любил уходить на прогулки подальше от поместья. Каждое утро начинал с зарядки, подтягивался, хватаясь за дверные косяки, носился по всему дому, воображая себя великим путешественником. На ночь заставлял гувернантку — непременно её, а не няню — читать ему сказки и всякий раз говорил, какой у неё красивый голос. А с поварихой делился секретами.
Чаще всего Амбулас играл прямо напротив двери кабинета. Так он ждал, когда дяде Леону приспичит выйти, чтобы успеть хоть мельком разглядеть его, а если повезёт — даже заговорить.
О смерти родителей мальчик не знал. Ему говорили, что папа с мамой уехали далеко-далеко, но очень сильно его любят и потому должны зарабатывать деньги, чтобы он когда-нибудь смог купить себе большой дом. Одной ночью Амбулас написал им письмо. Старательно, печатными буквами, он вывел, как сильно скучает и как просит их больше не работать. Не нужен ему большой дом — он и в маленьком проживёт. К письму приложил записку с просьбой к дяде Леону отослать послание родителям. Прежде чем подсунуть конверт под дверь кабинета, он посоветовался с поварихой. Та строго-настрого запретила ему приближаться к дядюшкиной двери, сама взяла письмо и пообещала отправить его лично.
Амбулас часто плакал по ночам. Когда об этом узнала няня, мальчик объяснил ей — очень серьёзно, без тени смущения, — что таким образом он отгоняет от себя плохое настроение, чтобы наутро снова мочь всем улыбаться. Няня крепко обняла его и горько расплакалась сама. В этом доме его любили почти все.
Однажды ночью Амбулас вышел из комнаты попить воды. Спускаясь по лестнице, он заметил, что дверь в кабинет дяди приоткрыта. Мальчик осторожно заглянул внутрь. Леона не было. Он уже хотел уйти, но взгляд привлекла блестящая коробочка на рабочем столе — табачница. Амбулас чуть слышно, на цыпочках, вошёл в кабинет. В комнате стоял холод, тяжело и невкусно пахло, а картины в темноте глядели на него пугающе. Он бесшумно забрался на стул, лёг животом на стол и принялся разглядывать чудесную безделушку. Попытался открыть — не поддаётся. Тогда он схватил ножичек и принялся подковыривать крышку.
— Это что ещё такое?!
Голос грянул за спиной так внезапно, что мальчик вздрогнул всем телом. Табачница слетела со стола и раскрылась, рассыпав табак. Локтем он опрокинул чернильницу прямо на какую-то книгу и сам рухнул со стула.
Перед ним стоял дядя — разъярённый, багровый, готовый, казалось, взорваться изнутри. В тусклом свете свечи Амбулас впервые по-настоящему разглядел его лицо: жуткие шрамы, пустая глазница, перекошенная щека. Зрелище было ужасающим.
— Что он тут делает?! Заберите ребёнка! Матрина! — Леон орал во всё горло, рычал как раненый медведь. Его голос показался мальчику громче грома в самую страшную бурю.
Сбежались все: няня, гувернантка, повариха. Амбуласа поспешно унесли. Всю ночь его не могли уложить, он ни за что не желал смыкать глаз.
После той ночи ребёнок начал замыкаться в себе. Редко улыбался, больше не смеялся. Совсем перестал плакать, не проявлял ни ласки, ни нежности. Можно сказать, он сделался совершенно безэмоциональным. Забросил игры, утратил интерес к учёбе, больше никого не просил почитать ему вслух. Перестал общаться. Он стал сам по себе.
К одиннадцати годам уже заметно было, что растёт сильная и незаурядная личность. Он сам прокладывал себе пути, сам формировал себя активной физической и мыслительной работой. Рос натурой независимой и самостоятельной, и уже тогда нетрудно было догадаться, что в будущем никакие авторитеты не смогут его сломить.
К четырнадцати годам Амбулас начал отрицать искусство, считая его пустой тратой времени. Не любил романтику, не любил стихи — хотя когда-то, в детстве, сам пытался их сочинять. Он воспитал в себе сдержанную манеру речи, научился держать себя в обществе, но самого общества при этом старательно избегал. Сам нанял для себя мастера по фехтованию, а спустя год занятий продолжил тренироваться уже самостоятельно. Любил природу, часто уходил в одиночные походы. Поначалу это заставляло гувернантку сильно волноваться, но со временем она смирилась и с этим. Няня уволилась: ребёнок вырос и больше в ней не нуждался. Повариха подхватила лихорадку и скончалась. Вместо неё наняли немую и страшную на вид старуху.
Когда Амбулас окончательно перестал проявлять интерес к окружающим, им вдруг заинтересовался Леон. Он начал чаще выходить из кабинета, незаметно наблюдая за юношей из окна, пока тот упражнялся в фехтовании в саду или часами без устали подтягивался на турнике, который сам же и смастерил. Леона поражала физическая сила худощавого с виду парня и — ещё больше — та суровость, которую он, Леон, привык видеть только в себе самом.
Как-то раз, застав хозяина за этим молчаливым наблюдением, гувернантка тихо подошла к нему со спины и, решившись, произнесла:
— Нынешнее его поведение — всего лишь панцирь. В очень нежном возрасте душа вынуждена была создать его себе ради выживания. Дальнейшее развитие характера пошло лишь по пути укрепления этого панциря. Но сама личность под ним осталась по-детски беззащитной.
Она помолчала и добавила, вздохнув:
— Я скучаю по малышу-Амбуласу.
Леон ничего не ответил.
В один хмурый вечер, когда тучи особенно низко нависли над поместьем и в последний раз за этот сезон зашелестела листва под ногами, Леон впервые за многие годы вышел из кабинета раньше обычного. Он собственноручно разжёг камин в гостиной и сел в кресло напротив окна, глядя, как ветер разгоняет в воздухе первые снежинки. Хозяин ждал. Ждал, когда с очередной прогулки вернётся племянник. И при всём его каменном образе в душе у Леона бушевала буря. Ему предстоял первый разговор с Амбуласом за все пятнадцать лет. Он несколько раз порывался встать и уйти, уже готов был отказаться от этой затеи, но всякий раз садился обратно. Он сам себе удивлялся, до чего же сильно в нём волнение, — и не мог позволить себе струсить.
Заскрипела входная дверь. В гостиную вошёл Амбулас — мокрый, мрачный, с потемневшим от ветра лицом. Он даже не сразу заметил, что в кресле кто-то сидит, настолько это было непривычно. Поэтому, когда дядя с ним поздоровался, юноша вздрогнул.
— С возвращением.
Амбулас остолбенел. По телу пробежали мурашки, зрачки расширились. Он нахмурился и набычился, точно загнанный в угол зверь. В горле мгновенно вырос горький ком.
— Присядь, — спокойно сказал Леон и указал на соседнее кресло, тем самым развеяв последние сомнения в реальности происходящего.
Амбулас, помедлив, сел.
— Люблю такую погоду, — негромко заговорил Леон, глядя в окно. — Серая, холодная, живая. Красота. Есть не хочешь? А я бы выпил чаю. В такую погоду для полного уюта только горячей кружки и не хватает.
Амбулас молчал, переваривая абсурдность ситуации. Леон это заметил и понимающе кивнул.
— Ты сильно похож на отца. Те же скулы, те же глаза. Мы в детстве часто играли вместе, я и Парренс. Жили в одном доме, маленьком таком. А потом его семья уехала, и мы больше не виделись. Нет, вру. — Он усмехнулся одними губами. — Виделись. На его свадьбе. Мать твоя была красивой женщиной. Я её совсем не знал. Отсидел церемонию и ушёл.
Он повернул голову и посмотрел на Амбуласа. Тот неотрывно глядел в огонь.
— Ты ведь знаешь, что твои родители не вернутся?
— Я догадался, — мгновенно ответил парень. Голос его неуверенно дрогнул, но он упрямо пытался это скрыть.
— Ты очень богат. Я вложил твои деньги на хранение с прибылью. Теперь ты богат дважды. Впрочем, это было излишне: тех денег и так хватило бы тебе на три безбедные жизни. — Леон помолчал. — И это поместье тоже достанется тебе. Мне больше некому его отдать. Я тоже сирота. Родителей убили. Грабили дом — и убили. Я жил у тётки. Она странная женщина, но относилась ко мне хорошо. К ней вечно приходили какие-то люди, она им чем-то помогала. Меня это никогда не интересовало. Я ушёл от неё, когда был в твоём возрасте. — Он снова усмехнулся. — Снова вру: в семнадцать. И прихватил её деньги. Нет, она не бедная, на старость ей хватит.
Леон перевёл дух и заговорил тише, медленнее:
— Ты поживёшь у меня ещё три года. До совершеннолетия. Только так ты получишь свои деньги и сможешь пойти и благополучно их тратить. Тебе даже работать не придётся. У тебя есть увлечения?
— Я начал читать учебники по медицине, — ответил Амбулас. — Мне показалось это довольно увлекательным.
— А я бы не смог лечить людей. Ненавижу их. И думал, честно говоря, что ты тоже их не любишь. А ты вон какой…
— Это просто интерес, — холодно бросил парень. — Не более. Вы сами сказали: денег хватит прожить и без работы.
— Да, хватит. И работать не надо.
Наступило долгое молчание. Леон погрузился в себя, и Амбулас из вежливости не решался уйти. Только когда дядя начал смежать веки, чуть заметно покачивая головой, юноша тихо поднялся. Леон тут же встрепенулся.
— Ты куда?
— В комнату. Хочу подняться.
Леон вскочил с кресла — неожиданно резво для своей грузной фигуры — и схватил Амбуласа за шиворот огромными руками. Приподнял. Парень замер, не пытаясь вырываться.
— Ты славный человек, племянник. — Голос Леона зазвучал глухо, с присвистом. — Не потрать жизнь зря. Делай, что захочешь. Хочешь тратить — трать. Хочешь лекарем работать — работай. Но ничего не страшись. Будь смелым. Не позволяй страху повелевать умом. Ты понял меня?
В единственном глазу Леона зажглась искра безумия, а в голосе прорвалась нота отчаяния. Он встряхнул юношу.
— Понял? Ты меня понял?!
— Понял! — закричал Амбулас. — Отпустите!
Но дядя продолжал трясти его, снова и снова повторяя: «Понял? Ты понял?»
На крик прибежала гувернантка. Амбулас вырвался, отшатнулся и бросился вверх по лестнице. Леон остался стоять посреди гостиной, тяжело дыша.
Он опустился обратно в кресло. Качал головой из стороны в сторону, потом закрыл лицо ладонями и замер. Вдруг затих и громко, судорожно выдохнул. По старым, изувеченным щекам потекли слёзы.
Наутро хозяина поместья нашли повешенным в собственном кабинете. Врачи вынесли заключение: передозировка курительными смесями, повлёкшая нервный срыв, на фоне которого больной покончил с собой. На вопрос, употреблял ли покойный какие-либо вещества, все обитатели поместья лишь пожимали плечами.
Леона Интенегри похоронили в саду, под старым колким деревом. Вскоре после похорон поместье было продано, и все вырученные деньги Амбулас, не раздумывая, отдал гувернантке. Не забыл и немую старуху-повариху: ей тоже досталась доля.
Молодой человек собирал вещи с тоской на сердце. Как ни крути, это место было его домом. Он здесь вырос, и покидать его оказалось невыносимо трудно. На память о дяде Амбулас взял с собой лишь запачканный чернилами журнал со стихами. Из письменного стола забрал банковские бумаги и завещание — и впервые увидел почерк отца.
К вечеру, когда сгустились сумерки, в дверь постучали. Юноша отворил. На пороге стояла старуха — сгорбленная, седая, с приветливой улыбкой на морщинистом лице. Тётя Леона Интенегри. Бабушка Амбуласа.