Совершение. Глава 5

Глава 5. Откровения. Часть 1

Раннее утро. Солнце ещё не взошло. Город окутал густой, молочный туман; по крышам барабанили редкие капли дождя. Поднялся ветер, зашумели листья — привычная хмурая гармония Лучезарного.
И вдруг эту гармонию разорвал женский крик. Пронзительный, полный такого неподдельного горя, что, казалось, сам воздух вздрогнул и замер.
Амбулас открыл глаза. В голову ударила резкая, пульсирующая боль; перед глазами всё заискрилось, поплыло. Он зажмурился и несколько секунд просто лежал неподвижно, ожидая, пока мир перестанет вращаться. Очутился он в той же палате у лекаря, на той же кровати. В комнате никого не было. Тишина, лишь где-то в углу гудел сквозняк.
Он сел, поморщился, стащил с себя остатки одежды и осмотрел повреждения. Правая рука от плеча до локтя оказалась туго перебинтована; на левой ноге расползались багрово-синие синяки. Последствия последнего обряда давали о себе знать, но на этот раз он не удивился. Он уже привык.
В душе теплилась тихая радость: половина дела сделана, двое спасены. Но ноша на плечах от этого легче не стала — впереди ещё больные. Едва он подумал об этом, как по телу пробежали мурашки, и он резко сменил поток мыслей, заставляя себя думать о чём-то другом. О чём угодно.
В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь отворилась, и вошёл Губернатор. В одной руке он держал неизменный журнал, в другой — платок, которым тут же принялся утирать пот со лба. Увидев, что Амбулас сидит, Урбэм просиял, радостно развёл руками и беззвучно, одними губами, выдохнул что-то вроде «Слава Богам».
— Это уже утро или ещё вечер? — хрипло спросил Амбулас, не тратя времени на приветствия. Голос звучал глухо, будто из бочки.
— Семь утра нового дня, господин Интенегри! — Губернатор говорил оживлённо, даже слишком. — Через час придёт повозка с продуктами. Вы проспали всю ночь. — Он выпрямился и, предвосхищая следующий вопрос, зачастил: — И сразу отвечу, чтобы вы не волновались: спасённый вами мужчина уже на ногах. Представляете? Ходит, ест, даже улыбается. Весь процесс его исцеления занесён в журнал. Я лично проследил. Всё записано, слово в слово!
— Хорошо. — Амбулас потёр виски. — Надо идти к следующим. Я только оденусь.
Урбэм вытер лоб в который раз, приблизился к кровати и осторожно, почти благоговейно указал на замотанную руку:
— Признаюсь, я сильно испугался, когда на вашей руке появились раны. Прямо вот кровь пошла — настоящая! Я тут же приказал позвать лекаря, и мы вас аккуратно перевязали. У вас поднималась температура, вы бледнели, краснели, что-то бормотали во сне… Ну и ужасов я нагляделся за прошедший день!
Он громко, нервно захохотал, едва не выронив журнал. Амбулас покосился на него с плохо скрытым раздражением.
— Не вижу ничего смешного. Надо собираться, а не устраивать тут веселуху.
— Вы, наверное, голодны, господин Интенегри? — ничуть не смутившись, затараторил Губернатор. Вдохновение несло его, как ветер несёт сухой лист. — Мой повар на завтрак готовит такую кашу — пальчики оближешь! А если в неё добавить мёду — я заказываю у знакомых, что живут вон за теми горами, их даже видно отсюда, потом посмотрите, — и закусывать это всё хлебом с маслом…
— Урбэм! — резко оборвал его Амбулас, натягивая пальто. — Вы меня вообще слышите? Ведите к следующим больным.
— …А на обед будет похлёбка. Самые свежие овощи: картошечка, капуста…
— Урбэм!
Молодой человек повысил голос так, что Губернатор осёкся на полуслове. Повисла короткая, напряжённая пауза. Урбэм медленно спрятал платок во внутренний карман, выпрямился — насколько позволяла его комплекция — и заговорил. Теперь в голосе его звучало что-то новое: не обида, но достоинство.
— Ночью умер один старичок. Это случилось незадолго до того, как мы принесли вас сюда. Его уже оплакали и похоронили. Не успели помочь — ну что ж теперь? Он и так повидал многое. Может, от старости раньше бы загнулся. — Он перевёл дух и добавил с лёгкой укоризной: — И не стоит повышать на меня голос, господин Интенегри. Я позвал вас помогать, а не раздавать приказы. Думаю, любому гостю польстило бы, что его так тепло принимает сам Губернатор — пусть даже такого маленького города. Все нервничают. Я нервничаю. Но я же не кричу на вас. Так нельзя, ведь правда?
Амбулас выдохнул. Кулаки, сжатые до побелевших костяшек, медленно разжались.
— Просто помочь им могу сейчас только я, — сказал он уже спокойнее. — Время на исходе, а вы мне зубы заговариваете. Мне сейчас не до похлёбок, не до хлеба с маслом. Вы понимаете это? Есть ведь ещё один больной? Четверо их было — вы так говорили.
— А не надо уже никому помогать, — тихо ответил Урбэм.
— Почему?
Ответом послужил звук с улицы: что-то застучало за окном — деревянные колёса по кирпичной дороге, мерный, тяжёлый стук. Для повозки с продуктами было слишком рано. Амбулас подскочил к окну и замер.
Впереди шёл сутулый мужичок и тянул за собой небольшую телегу. А на телеге лежало тело. Тело мёртвого мальчика. Ему от силы было лет десять-одиннадцать. За телегой, спотыкаясь и падая, поспешала женщина, она рыдала, временами срываясь на истошный крик. Мать. Она на ходу целовала голые стопы сына, прижимала его холодные руки к своим мокрым щекам, запиналась о подол рваного платья, падала в грязь, поднималась и снова бросалась к телеге, чтобы ещё раз дотронуться до ребёнка. Горю в этой картине не было предела. Нет на свете страшнее боли, чем пережить собственное дитя.
У Амбуласа задрожала губа. Он ведь был уверен — до самого конца уверен, — что тот крик, который разбудил его, был отголоском кошмаров, а не явью. Оказывается, это случилось на самом деле.
— Это четвёртый больной? — спросил он. Голос дрогнул.
— Господин Интенегри, вы бы всё равно не успели…
— Это четвёртый больной?! — заорал Амбулас, разворачиваясь к Губернатору.
— Да. Это он, — тихо, почти шёпотом ответил Урбэм.
Парень медленно, страшно побледнев, посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его сделался таким, что Губернатор невольно отступил на шаг.
— Когда вы хотели повести меня к ребёнку? После того мужчины? После старика?
— Амбулас, давайте успокоимся…
— Вы повели меня к взрослому мужику, а не к этому мальчику! — Он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — К мужику! Ко взрослому, здоровому мужику, который мог бы и подождать! А ребёнок умирал! Вы это понимаете?!
— Амбулас, прошу вас…
Он схватил Губернатора за ворот пиджака и рванул вверх. Пухлый человечек едва не повис в воздухе, втянув голову в плечи, задрав подбородок к потолку. Он не смел поднять глаз и лишь что-то невнятно лепетал в оправдание.
— Почему вы в первую очередь не повели меня к ребёнку?! Почему?!
Амбулас кричал во всю мочь, руки его тряслись, слова перебивало тяжёлым, яростным дыханием. Не дожидаясь ответа, он отшвырнул Урбэма на кровать — тот отлетел, как тряпичная кукла, — а сам снова подошёл к окну и схватился за голову.
— Амбулас, умоляю, выслушайте… — дрожащим голосом залепетал Губернатор с кровати. — У нас обычаи в городе… так заведено… Мы начинаем отсчёт от правого ряда от моего дома. Я следовал этой системе. У нас очередь по такому принципу, я не мог иначе, и…
— Это был больной ребёнок! — гаркнул Амбулас так, что Урбэм вскрикнул от страха и вжался в матрас. — Ему нужно было помочь в первую очередь!
— Не вините меня, прошу! Ну система у нас такая, поймите… Я не хотел зла! Я только хотел, чтобы всё было по порядку!
— «Система», — процедил Амбулас. Губы его скривились в презрительной усмешке. — Засуньте вашу «систему» знаете куда?
Он резко развернулся, подхватил свои вещи, поднял оброненный Губернатором журнал и направился к двери.
— Я уезжаю. Надеюсь, больше вас не увижу. Прощайте.
Дверь грохнула так, что задрожали стены. С потолка посыпалась побелка.
Злость поглотила его целиком. Хотелось крушить, рвать на части; она вытеснила все остальные чувства, затопила разум и сердце. Амбулас почти не соображал, что делает. Поэтому он сразу и не осознал, что едва не угробил человека.
На эмоциях он буквально вышиб ногой входную дверь. Та слетела с петель с оглушительным треском — и за ней, по ту сторону, стояла девушка. Молодая, белокурая, худенькая. Удар пришёлся ей по правой кисти. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, — и прижала руку к груди.
Амбулас ошарашенно замер. Увидел её лицо — бледное, с большими серыми глазами, — опустил взгляд на ушибленную руку, понял, что ничего серьёзного, и, коротко бросив «Простите», быстрым шагом пошёл прочь.
________________________________________
Элиан чувствовала себя на удивление хорошо. Она уже давно не спала; её разбудил то ли крик, то ли скрип досок — она так и не поняла. Спать больше не хотелось, хоть до рассвета и оставался примерно час. Пришлось просто лежать в кровати и думать о своём.
Странно было осознавать, что ещё день назад она неподвижно лежала на этом же месте, а её разум пребывал в кошмаре, который она принимала за явь. В этом кошмаре было всё: адский жар, тяжёлый, пропитанный тухлым запахом воздух, боль от оков, мерзкие твари. Проснуться она не могла, и от этого ужас становился только сильнее. Элиан не помнила, как попала в заточение и как давно, что происходит и почему именно с ней. Её душила липкая чёрная паутина; она висела над огнём, а огня-то она и боялась больше всего.
Силы покинули её быстро: сначала закружилась голова, потом зазвенело в ушах, помутнело в глазах — а затем она потеряла сознание. А после — ощутила вдруг лёгкость, услышала человеческий голос и увидела пыльное мужское лицо на фоне пламени. Протянула ему руку — и очнулась в объятиях родителей.
Вокруг было много шума и суматохи: рыдающая мать, врач, Губернатор, который зачем-то кричал на её отца, чтобы тот помог унести незнакомого молодого мужчину. Тот лежал на полу без сознания. Всё происходящее перед глазами было смазанным и непонятным. Вскоре Элиан снова заснула.
Сейчас же она окончательно взбодрилась и уже не могла лежать без дела. Когда внизу что-то забренчало, она обрадовалась. В доме, помимо её семьи, жили три женщины, которые вечно спали до обеда, так что на кухне могла быть только мама. Элиан, не стесняясь, спустилась вниз в одной ночной рубашке.
— Девочка моя! — Миссис Темингол бросила посуду и заключила дочь в объятия, да так крепко, что у той рёбра хрустнули. — Доченька! Не могу поверить! Как хорошо, что с тобой всё в порядке. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Есть хочешь?
— Очень хорошо, мамочка. Даже голова не болит! Честное слово! — Элиан засмеялась и прижалась к ней крепко-крепко. Так они стояли ещё долго, а потом сели за пустой стол, держась за руки.
— Какая же ты красавица у меня, — прошептала мать, гладя её по волосам. — Худенькая только. Ничего, откормим.
— Мам, мне было так страшно… — Элиан прослезилась и положила голову ей на колени.
— Конечно, страшно, милая. Столько дней пролежала в мучениях. Упаси Господь каждого от такого. — Она нежно гладила девушку по голове. — Не плачь, Элиан. Уже всё закончилось. Ты дома, ты в безопасности.
— Я ведь могла умереть, как другие больные? Да?
— Не будем об этом. Забудь. Ты спасена, а остальное неважно. — Мать строго сдвинула брови, но голос её оставался тёплым.
Минут пять они сидели молча. Мать тихо напевала песенку и не переставала поглаживать дочь, отчего Элиан становилось легче. Потом девушка поднялась, уселась поудобнее и спросила:
— Как мне помогли? Лекарство? Врач?
— Если бы всё было так просто… — Миссис Темингол вздохнула и поправила платок. — Приехал молодой парень, на врача совсем не похож. В чёрном длинном пальто, важный такой, смотрит на всех свысока. Его Урбэм встретил. Повозка с продуктами аж к полудню пришла, народ возмущался — есть-то всем хочется! А всё потому, что их две прибыло, и в одной — этот парнишка. Через четверть часа он уже был у нас с Урбэмом. Я и понять ничего не успела: тебя понесли в пустую комнату, начались расспросы — сколько лет, когда заболела, что ела накануне. Я побежала за отцом — он у отца Тито был, помнишь такого? Приходим обратно: ты на полу, голая, вокруг свечи горят, а рядом с тобой на коленях тот парень с кинжалом в руках, и сам спит! Честное слово, спит! Урбэм в журнале что-то чиркает, велел лекаря звать. Я перепугалась насмерть, заслала отца твоего помогать, а сама у порога стояла, молилась. Очень долго ждали. А потом ты как закричишь! Тебя вырвало водой, и я к тебе бросилась. А парень так и не проснулся — лежал на полу, как мёртвый. Ты потом тоже сознание потеряла. Тебя уложили, посидели с тобой. Цвет лица вернулся — я так обрадовалась, чуть сама не упала! Забежала к Урбэму, спрашиваю про тебя, а он мне: «Не знаю. Пусть спит». Я к нему: «А парень?» А он: «Не знаю. Он спит. Сейчас к нему пойду». И только через час или два вижу: они вдвоём уже к другому дому идут. Представляешь? Он даже в себя толком не пришёл, а его уже тащат к следующему больному! Я так пожалела его тогда. Такой молодой, а уже такая ноша на плечах. А сегодня узнала, что Алетта спасли вечером. Ты его, наверное, не знаешь — он дома всё время сидит, на площадь редко выходит. А вот дядя Авус умер ночью.
— Ах… Жалко. Он был славный старик.
— Это ещё не всё. — Миссис Темингол понизила голос. — Сейчас прибегала Эре, что рядом живёт. Сынишка её умер.
— Парвус?! — Элиан вскинула голову. Глаза её расширились.
— Да, милая. — Мать прижала ладонь к губам. — Одиннадцать годиков всего было. Не успели помочь.
Элиан и её мать заплакали, сидя за пустым столом и держась за руки.
— Страшно-то как, — прошептала девушка сквозь слёзы. — Что за напасть нас одолела? Почему именно мы?
Она хорошо знала Парвуса. Они часто вместе ходили к повозке за продуктами — он всегда держал её за руку, чтобы не потеряться в толпе. Играли в прятки между домами; по вечерам мальчик прибегал к ней в гости, они забирались с ногами на кровать и читали книги вслух. Элиан любила его, как младшего брата, и весть о его смерти стала для неё ударом под дых.
Прошло несколько минут, прежде чем обе успокоились. Их внимание привлёк звук приближающейся повозки — тяжёлый, скорбный стук колёс.
— Гробовщик приехал, — сказала мать, выглянув в окно. — Нынче у него столько работы… За что нам горе такое? Надо поддержать бедняжку Мэйзи. Пойдёшь со мной?
— Нет. — Элиан замотала головой. — Я не смогу на это смотреть.
— Посиди тогда тут. Верно, не стоит тебе наблюдать за чужим горем, ты и так едва оправилась. Но я всё же схожу. Нельзя оставлять Мэйзи одну в такой час.
Мать поцеловала Элиан в щёку и вышла, плотно притворив за собой дверь. Девушка встала и подошла к окну, выходившему на центральную площадь.
Гробовщик остановился у самого входа в соседский дом и крепко держал телегу. В неё постелили белое покрывало, а затем двое мужчин вынесли тело мальчика и аккуратно погрузили его. Провожать Парвуса вышли четверо: Мэйзи — мать мальчика, мама Элиан и те двое мужчин — отец и дядя. Все поочерёдно поцеловали ребёнка в лоб, и гробовщик покатил телегу на кладбище. Стоило телеге отъехать на пару метров, как Мэйзи бросилась следом и закричала так, что у Элиан похолодело в груди. Она отвернулась и смахнула слезу.
Вскоре вернулась заплаканная мать. Молча прошла на кухню, налила себе воды из кувшина, выпила залпом и тяжело опустилась за стол.
— Сходи к лекарю, — сказала она, немного отдышавшись. — Навести господина Интенегри. Амбулас Интенегри — так его зовут. И позови на ужин.
— На ужин?
— Да. Урбэм сегодня сказал, что Парвус был последним больным. Последним — ты понимаешь? Надеюсь, Господи, пусть это будет так, — что больше их и не появится. Работы для господина Интенегри здесь уже нет, а вот отблагодарить стоит. У кого несчастье, а у нас чудо. Он же спас тебя, Элиан. Сбегай к нему. Стол соберём здесь. Пусть приходит.
— Хорошо, мама. Я схожу.
— Амбулас Интенегри. Запомни имя.
— Уже запомнила.
— И понастойчивее будь. Не отпускай его просто так. А я пока прилягу — ноги уже не держат.
Туман начал рассеиваться, дождь перестал моросить, но ветер не стихал. Элиан натянула сапоги, прямо поверх ночной рубашки накинула старое материнское пальто и набросила капюшон. Только по пути к дому лекаря она осознала, что ей предстоит лицом к лицу столкнуться со своим спасителем — человеком, который, по словам мамы, был почти её ровесником. Её охватило смущение. Юная особа всегда была стеснительной, и с представителями противоположного пола ей раньше общаться не приходилось. Уже у порога она вспомнила про свой внешний вид: не причесалась, не умылась. Одним словом, не привела себя в порядок.
«Ну и пусть, — подумала она, одёргивая себя. — Не на бал иду».
Только она потянулась к ручке двери, как за ней послышались быстрые, почти бегущие шаги, а затем — оглушительный грохот, от которого дрогнули стены. Дверь слетела с петель, будто её выбили тараном, и пронеслась в сантиметре от лица Элиан. Она едва успела отдёрнуть руку, но тяжёлая створка всё же задела пальцы — острая, обжигающая боль пронзила кисть. Девушка вскрикнула, прижала ушибленную руку к груди и подняла глаза на незнакомца, возникшего в дверном проёме.
— Простите, — бросил он громко, почти не глядя на неё, и, не сбавляя шага, зашагал прочь, к выезду из города. Даже не обернулся.
Элиан и не ждала бы большего от местных — те не славились ни вежливостью, ни хорошими манерами. Но этот не был местным. Длинное чёрное пальто с посеребрёнными пуговицами, развевавшееся на ветру, тёмные брюки, старательно начищенные туфли, чемодан, который он сжимал с такой силой, что побелели костяшки. Сомнений не оставалось.
— Господин Интенегри! — крикнула она, всё ещё прижимая ушибленную руку к груди.
Он даже не обернулся. Даже не замедлил шаг.
— Да что ж ты… — пробормотала она себе под нос и, на ходу поправляя сбившийся капюшон, побежала за ним. Сапоги скользили по мокрой брусчатке, пальто путалось в ногах. Она догнала его почти у самых ворот, когда он уже выходил на дорогу, и, не думая, без тени сомнения, схватила его за руку — повыше локтя, чтобы наверняка:
— Амбулас!
Он резко развернулся. Большие синие глаза метнули молнии — да такие, что Элиан на мгновение пожалела о своей смелости. Лицо его было искажено яростью: скулы побелели, желваки заходили ходуном, брови сошлись к переносице. Он грубо, одним движением, вырвал руку, и на языке его уже вертелись резкие, злые, готовые сорваться слова.
Но вдруг он осёкся. Взгляд его скользнул по её хрупкой фигуре — затёртое пальто, ночная рубашка, выглядывающая из-под ворота, капюшон, съехавший набок, — и задержался на лице. Испуганном, но возмущённом. Скулы его медленно расслабились, брови перестали хмуриться, искры гнева в синих глазах потухли, сменившись чем-то похожим на растерянность. До него только сейчас дошло, что перед ним стоит беззащитное, хрупкое существо, на которое нельзя вымещать зло. Что бы ни случилось там, в палате лекаря, — она здесь ни при чём.
Элиан смотрела на него кошачьим прищуром — губы и щёки надулись от возмущения. Она даже привстала на цыпочки, чтобы казаться выше, хотя это почти ничего не меняло: девушка была на голову ниже его, и это обстоятельство её, кажется, злило больше всего.
— Вы чего?! — выпалила она, тяжело дыша после бега. — Я за вами бегать должна, как собачонка? Вы мне чуть пальцы не сломали этой дверью! Посмотрите! — Она выставила вперёд ушибленную кисть, на которой уже начал проступать багровый синяк.
— А с какой стати я вам понадобился? — ответил он холодно, хотя тон уже заметно сбавил. Лёд в голосе треснул, но ещё держался.
— Вы ведь Амбулас Интенегри? — Она всё ещё тяжело дышала. — Только не говорите, что я ошиблась. Только не это.
— Ударение на второй слог. Ин-те;-не-гри. — Он выделил ударный слог с той педантичной чёткостью, с какой делал это всегда. — И да, это я. Что дальше?
— Значит, это вы. — Она наконец перевела дух и упёрла руки в бока. — Даже не знаю, стоит ли вас теперь приглашать на ужин. После того, как вы со мной разговариваете. И после того, как чуть не убили меня дверью.
— На какой ужин? — Он нахмурился, пропустив упрёк мимо ушей. — Впрочем, мне не до этого. Я уезжаю из этого проклятого города. Сейчас же.
— Уезжаете? — Элиан опешила, и её воинственный запал мгновенно угас. — А разве вы не должны ещё остаться? Тут же люди гибнут, вы что, не знаете? Прямо сейчас гибнут!
— Бестолку тут оставаться. Я сделал что мог. Всё, что мог. Остальное — не в моих силах.
— Как же «бестолку»? — Она всплеснула руками. — Вы спасаете жизни! Вы мою жизнь спасли — вчера, или когда это было! Я до сих пор не понимаю как, но мама сказала — вы. И ещё— того мужчину и… кажется, кого-то ещё. Я точно не знаю…
— Хотелось бы в это верить. — Он горько усмехнулся. — Люди продолжают умирать.
И невольно взглянул туда, где за домами только что скрылась повозка гробовщика. Элиан, проследив за его взглядом, тоже обернулась. Оба замолчали. Ветер трепал полы пальто и край её капюшона.
— Вы тоже расстроены? — спросила она наконец, понизив голос. — Из-за Парвуса? Из-за того мальчика?
И тут его прорвало.
— Это всё ваш Губернатор! — взорвался он, сжимая кулаки. — Как он мог?! Почему не повёл меня сразу к ребёнку? Этот мальчик должен был выжить! Всегда и везде — в первую очередь спасают детей! Это же очевидно, это закон, это… — Он осёкся, не в силах подобрать слов. — А тут… Гнилой город с гнилыми людьми. И гнилые порядки.
Элиан промолчала. В этих словах была доля правды — горькой, неудобной, но правды. Живи она в нормальном, живом городе и окажись здесь, её мнение было бы тем же самым. Люди в Лучезарном заплесневели вместе с самим городом, а над всем этим стоял чудаковатый Губернатор со своими бессмысленными традициями, порядками и «системами».
— Прошу прощения за подобные выражения, — добавил Амбулас, заметив, как она поникла. Голос его стал тише. — Вы здесь ни при чём. Я просто… зол. Очень зол. Не на вас.
— Вы сегодня отсюда не уедете, — сказала Элиан, будто пропустив его извинения мимо ушей.
Он моргнул.
— Что, простите?
— Чтобы уехать отсюда, нужно заказать пассажирскую повозку через извозчика, который привозит продукты. Он добирается до Лучезарного полдня — то есть выезжает в полночь, чтобы к восьми утра быть здесь. Потом возвращается на станцию — тоже полдня. Ему нужно сообщить, чтобы за вами прислали отдельную карету, тогда на следующий день приедет вторая повозка. — Она загнула один палец, потом другой. — Значит, уехать можно только завтра. Таков порядок.
— А в продуктовой повозке мест нет?
— Нет, конечно! Там же продукты. Вы когда-нибудь видели повозку с продуктами? — Она всплеснула руками. — Там всё забито мешками и корзинами — мука, картофель, овощи. Даже если б вы захотели, извозчик не имеет права сажать пассажиров.
— Прекрасно! — с сарказмом воскликнул он, всплеснув руками точь-в-точь как она минуту назад. — Просто замечательно! И что мне теперь делать? Где ночевать? Возвращаться к лекарю и делать вид, что ничего не было?
— Ну, допустим, мы можем разойтись по домам, — задумчиво, слово за словом, принялась перечислять она. — Вы дождётесь извозчика, закажете карету на завтра, а вечером придёте на ужин. И давайте, с вашего позволения, начнём разговор с чистого листа? Помогу скоротать время до приезда повозки. Мне всё равно заняться нечем — мама прилегла, отец ушёл к соседям. А тут вы.
— С чистого листа? — Он вскинул бровь. — Зачем это?
— Затем, что мы с вами уже успели повздорить. Вы на меня накричали, я на вас… почти накричала. — Она развела руками. — Разве так проходит первое знакомство?
— Я считаю, первая встреча всегда проходит на эмоциях, и негативные — не исключение. — Он пожал плечами. — В дальнейшем будет смешнее вспоминать. Но раз вы так настаиваете…
Он выпрямился, нарочито поправил воротник пальто и принял подчёркнуто официальный вид. Элиан едва сдержала усмешку.
— Меня зовут Амбулас Интенегри, и я, кажется, застрял в этом «чудном» городе до завтрашнего утра.
— Элиан Темингол, — она присела в не менее наигранном реверансе, — житель этого «чудного» города. Очень приятно.
— Так откуда вы к нам прибыли, Амбулас?
— Из Оклонда.
— Из столицы? — Она присвистнула. — Путь неблизкий. И чем же вы занимаетесь? Спасаете людей?
— Я их исцеляю. Это разные вещи.
— Вам это нравится?
— Я это должен делать. Нравится — не нравится, тут неважно.
— И много денег вы за это получаете?
— Я не беру ни копейки.
— А на что же вы тогда живёте? — Она склонила голову набок.
— У меня богатая семья.
— Ах, они вас содержат? — усмехнулась она.
— Я живу на их наследство. — Его голос стал жёстче, суше. — Они мертвы.
Улыбка сползла с лица Элиан.
— Ах… простите. — Девушка опустила глаза. — Я не хотела. Вышло неловко.
— Ничего. Вы не знали.
Вопросы и ответы летели стремительно, но ни в одном не было души, ни в одном — тёплой, человеческой отдачи. Оба не были по-настоящему заинтересованы друг в друге, им просто хотелось скоротать время до приезда извозчика. Элиан, смущённая, смотрела в землю и ковыряла носком сапога трещину в брусчатке. Амбулас с каменным лицом вглядывался в серую пустоту за воротами. Неловкая пауза грозила затянуться до самого вечера, но молодой человек, вздохнув, взял инициативу в свои руки:
— Вы с рождения живёте в Лучезарном?
— Нет, что вы. — Она встряхнула головой, прогоняя неловкость. — Мне было шесть, когда семья сюда переехала. Мы жили в Ватергейте — это портовый городок на побережье. У отца было своё дело, дом стоял недалеко от океана. Я помню запах соли и крики чаек по утрам. Они будили меня раньше петухов.
— И что заставило вас перебраться сюда? Из такого места — и в эту глушь?
— Обстоятельства… — Она вздохнула. — Всё было замечательно, пока папино дело не покатилось ко дну. А потом и дом сгорел. Точнее, его подожгли — так папа говорит, я до сих пор не знаю, правда это или нет. Вместе с домом сгорели все наши вещи, все сбережения — всё, что было. Мы остались в чём были. Ни денег, ни друзей, которые могли бы нас принять. Отец был в отчаянии, а потом узнал, что в Лучезарном дают бесплатное жильё — и еду, и кров, и всё такое. Он очень обрадовался. Так мы здесь и оказались. — Она закончила и, заметив в двух шагах старенькую скамейку, предложила: — Может, присядем? А то у меня ноги гудят после бега.
Амбулас кивнул, и они сели — она с краешку, он чуть поодаль.
— Не скучаете по старому дому? — спросил он, глядя куда-то в сторону.
— Скучаем. Я и мама. А папе здесь нравится. — Она горько усмехнулась. — Когда мы приехали, то были поражены: небо вечно затянуто тучами, кругом колючий лес, грязь, люди отчуждённые, странные обычаи. Особенно обычаи. Тут никто не работает, представляете? Совсем никто! На чём держится город — загадка для всех. Папе жить на содержании сразу понравилось. Он сказал: «Зачем работать, если можно не работать?» А нам с мамой пришлось привыкать.
— Твой отец доволен этим, потому что потерял веру в себя, — негромко сказал Амбулас. — Дело превратилось в прах, а сил на восстановление не хватило. Он смирился. Быстро смирился.
— Мама считает так же. — Элиан кивнула, и в её голосе прозвучала застарелая обида. — Либо он просто не хочет ничего предпринимать. Этот город плохо повлиял на него. Знаете, Лучезарный вообще плохо влияет на людей. На всех нас. Вы были правы, когда сказали, что люди тут сгнивают. Прямо в точку.
— Но тебе нельзя здесь гнить! — возмутился он, и в его голосе прозвучало что-то почти личное. — Ты молодая. У тебя должны быть мечты, какие-то стремления. Ты должна хотеть большего, чем просто дожить до вечера.
— Здесь умирают мечты, Амбулас. — Элиан грустно улыбнулась. — Я помню океанский бриз на коже и вечернее небо над Ватергейтом. Я часто встречала закат на пляже — садилась прямо на песок и смотрела, пока не стемнеет. Мне-маленькой всегда больше нравилось пасмурное небо, чем чистое. Два бескрайних голубых простора, разделённых горизонтом, казались не так красивы, как серое небо в крапинку облаков. А теперь я скучаю по чистому небу — потому что живу среди серого. Здесь очень редко бывает, когда в тучах прорезается брешь и сквозь неё виден лунный свет. Ещё реже я вижу солнце. — Она подняла голову и посмотрела вверх, на бесконечный серый свод. — Однажды отец прикатил весельную лодку — взял у кого-то напрокат, — и мы вместе встречали закат на плаву. Моё воображение построило из этой лодки целый галеон. Я представила себя путешественником, капитаном, первооткрывателем. Мне так захотелось ходить по морям и океанам, открывать новые земли, чувствовать песок других берегов в руках, смотреть, как он сыплется сквозь пальцы… — Она вздохнула. — Как жаль, что, повзрослев, я расхотела исследовать мир. Я стала бояться нового.
— Элиан, — медленно проговорил Амбулас, повернувшись к ней, — порой, чтобы снова начать мечтать, нужно просто взойти на борт и уплыть в неизвестность. Сделать первый шаг. Самый трудный — первый. Что тебя задерживает?
Она промолчала. Вопрос повис в воздухе.
Амбулас вдруг вспомнил про дверь.
— Рука болит?
— Немножечко ноет. — Она машинально потёрла ушибленную кисть. — Ничего серьёзного, до свадьбы заживёт. Так мама говорит.
Он окинул её коротким, оценивающим взглядом и заметил то, на что не обратил внимания раньше: под пальто на ней лишь тоненькая ночная рубашка. Кружевной воротник выглядывал из-под шарфа. И сапоги на босу ногу.
— Ты же замёрзла! — Он даже привстал. — У тебя губы синие. А я тебя тут держу на холоде. Нехорошо вышло.
— Да что вы! — Она замахала здоровой рукой. — Если бы замёрзла, давно бы ушла. Я не из тех, кто терпит до последнего.
— Ты вся дрожишь. Вон, пальцы белые.
Она ничего не ответила, только плотнее закуталась в пальто. Позади послышался знакомый стук колёс: из-за поворота показалась повозка с продуктами.
— Извозчик приехал, — сказала Элиан и поднялась со скамейки. — Идите скорее, попросите о карете на завтра. Только не мешкайте — он не любит ждать.
— Хорошо. — Амбулас тоже встал, отряхнул пальто.
— Так вы придёте на ужин?
— На какой ужин? — в который раз спросил он, и в его голосе прозвучала почти комичная обречённость.
— На ужин! — Она всплеснула руками. — Моя мама приглашает. Вы спасли мою жизнь своим обрядом — что тут непонятного?
— Спас? Обрядом? — Он вдруг замер и уставился на неё так, будто видел впервые. — Так это вы та девушка?! Из первого кошмара? С паутиной, с башней, с огненным ядром?
— Ну да, — смутилась она, отводя взгляд. — А вы что, не поняли?
— А я даже не знал! Тогда было не до разглядываний — вы лежали без сознания, потом я сам отключился. Так вот в честь чего меня на ужин зовут! А я-то голову ломаю. Конечно, я приду. Обязательно приду.
Элиан улыбнулась, показала рукой на свой дом — второй луч, четвёртый дом,— и быстро зашагала обратно, кутаясь в пальто. Амбулас посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на приближающуюся повозку. На душе было паршиво — комок гнева и горечи всё ещё стоял в горле, — но где-то глубоко, под слоем усталости и разочарования, уже теплилось смутное, незнакомое предвкушение. Вечер обещал быть как минимум интересным.
тересным.