Совершение. Глава 5

Глава 5. Откровения. Часть 1

Раннее утро. Солнце ещё не взошло. Город окутал густой, молочный туман; по крышам барабанили редкие капли дождя. Поднялся ветер, зашумели листья — привычная хмурая гармония Лучезарного.
И вдруг эту гармонию разорвал женский крик. Пронзительный, полный такого неподдельного горя, что, казалось, сам воздух вздрогнул и замер.
Амбулас открыл глаза. В голову ударила резкая, пульсирующая боль; перед глазами всё заискрилось, поплыло. Он зажмурился и несколько секунд просто лежал неподвижно, ожидая, пока мир перестанет вращаться. Очутился он в той же палате у лекаря, на той же кровати. В комнате никого не было. Тишина, лишь где-то в углу гудел сквозняк.
Он сел, поморщился, стащил с себя остатки одежды и осмотрел повреждения. Правая рука от плеча до локтя оказалась туго перебинтована; на левой ноге расползались багрово-синие синяки. Последствия последнего обряда давали о себе знать, но на этот раз он не удивился. Он уже привык.
В душе теплилась тихая радость: половина дела сделана, двое спасены. Но ноша на плечах от этого легче не стала — впереди ещё больные. Едва он подумал об этом, как по телу пробежали мурашки, и он резко сменил поток мыслей, заставляя себя думать о чём-то другом. О чём угодно.
В коридоре послышались торопливые шаги. Дверь отворилась, и вошёл Губернатор. В одной руке он держал неизменный журнал, в другой — платок, которым тут же принялся утирать пот со лба. Увидев, что Амбулас сидит, Урбэм просиял, радостно развёл руками и беззвучно, одними губами, выдохнул что-то вроде «Слава Богам».
— Это уже утро или ещё вечер? — хрипло спросил Амбулас, не тратя времени на приветствия. Голос звучал глухо, будто из бочки.
— Семь утра нового дня, господин Интенегри! — Губернатор говорил оживлённо, даже слишком. — Через час придёт повозка с продуктами. Вы проспали всю ночь. — Он выпрямился и, предвосхищая следующий вопрос, зачастил: — И сразу отвечу, чтобы вы не волновались: спасённый вами мужчина уже на ногах. Представляете? Ходит, ест, даже улыбается. Весь процесс его исцеления занесён в журнал. Я лично проследил. Всё записано, слово в слово!
— Хорошо. — Амбулас потёр виски. — Надо идти к следующим. Я только оденусь.
Урбэм вытер лоб в который раз, приблизился к кровати и осторожно, почти благоговейно указал на замотанную руку:
— Признаюсь, я сильно испугался, когда на вашей руке появились раны. Прямо вот кровь пошла — настоящая! Я тут же приказал позвать лекаря, и мы вас аккуратно перевязали. У вас поднималась температура, вы бледнели, краснели, что-то бормотали во сне… Ну и ужасов я нагляделся за прошедший день!
Он громко, нервно захохотал, едва не выронив журнал. Амбулас покосился на него с плохо скрытым раздражением.
— Не вижу ничего смешного. Надо собираться, а не устраивать тут веселуху.
— Вы, наверное, голодны, господин Интенегри? — ничуть не смутившись, затараторил Губернатор. Вдохновение несло его, как ветер несёт сухой лист. — Мой повар на завтрак готовит такую кашу — пальчики оближешь! А если в неё добавить мёду — я заказываю у знакомых, что живут вон за теми горами, их даже видно отсюда, потом посмотрите, — и закусывать это всё хлебом с маслом…
— Урбэм! — резко оборвал его Амбулас, натягивая пальто. — Вы меня вообще слышите? Ведите к следующим больным.
— …А на обед будет похлёбка. Самые свежие овощи: картошечка, капуста…
— Урбэм!
Молодой человек повысил голос так, что Губернатор осёкся на полуслове. Повисла короткая, напряжённая пауза. Урбэм медленно спрятал платок во внутренний карман, выпрямился — насколько позволяла его комплекция — и заговорил. Теперь в голосе его звучало что-то новое: не обида, но достоинство.
— Ночью умер один старичок. Это случилось незадолго до того, как мы принесли вас сюда. Его уже оплакали и похоронили. Не успели помочь — ну что ж теперь? Он и так повидал многое. Может, от старости раньше бы загнулся. — Он перевёл дух и добавил с лёгкой укоризной: — И не стоит повышать на меня голос, господин Интенегри. Я позвал вас помогать, а не раздавать приказы. Думаю, любому гостю польстило бы, что его так тепло принимает сам Губернатор — пусть даже такого маленького города. Все нервничают. Я нервничаю. Но я же не кричу на вас. Так нельзя, ведь правда?
Амбулас выдохнул. Кулаки, сжатые до побелевших костяшек, медленно разжались.
— Просто помочь им могу сейчас только я, — сказал он уже спокойнее. — Время на исходе, а вы мне зубы заговариваете. Мне сейчас не до похлёбок, не до хлеба с маслом. Вы понимаете это? Есть ведь ещё один больной? Четверо их было — вы так говорили.
— А не надо уже никому помогать, — тихо ответил Урбэм.
— Почему?
Ответом послужил звук с улицы: что-то застучало за окном — деревянные колёса по кирпичной дороге, мерный, тяжёлый стук. Для повозки с продуктами было слишком рано. Амбулас подскочил к окну и замер.
Впереди шёл сутулый мужичок и тянул за собой небольшую телегу. А на телеге лежало тело. Тело мёртвого мальчика. Ему от силы было лет десять-одиннадцать. За телегой, спотыкаясь и падая, поспешала женщина, она рыдала, временами срываясь на истошный крик. Мать. Она на ходу целовала голые стопы сына, прижимала его холодные руки к своим мокрым щекам, запиналась о подол рваного платья, падала в грязь, поднималась и снова бросалась к телеге, чтобы ещё раз дотронуться до ребёнка. Горю в этой картине не было предела. Нет на свете страшнее боли, чем пережить собственное дитя.
У Амбуласа задрожала губа. Он ведь был уверен — до самого конца уверен, — что тот крик, который разбудил его, был отголоском кошмаров, а не явью. Оказывается, это случилось на самом деле.
— Это четвёртый больной? — спросил он. Голос дрогнул.
— Господин Интенегри, вы бы всё равно не успели…
— Это четвёртый больной?! — заорал Амбулас, разворачиваясь к Губернатору.
— Да. Это он, — тихо, почти шёпотом ответил Урбэм.
Парень медленно, страшно побледнев, посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его сделался таким, что Губернатор невольно отступил на шаг.
— Когда вы хотели повести меня к ребёнку? После того мужчины? После старика?
— Амбулас, давайте успокоимся…
— Вы повели меня к взрослому мужику, а не к этому мальчику! — Он шагнул вперёд, сжимая кулаки. — К мужику! Ко взрослому, здоровому мужику, который мог бы и подождать! А ребёнок умирал! Вы это понимаете?!
— Амбулас, прошу вас…
Он схватил Губернатора за ворот пиджака и рванул вверх. Пухлый человечек едва не повис в воздухе, втянув голову в плечи, задрав подбородок к потолку. Он не смел поднять глаз и лишь что-то невнятно лепетал в оправдание.
— Почему вы в первую очередь не повели меня к ребёнку?! Почему?!
Амбулас кричал во всю мочь, руки его тряслись, слова перебивало тяжёлым, яростным дыханием. Не дожидаясь ответа, он отшвырнул Урбэма на кровать — тот отлетел, как тряпичная кукла, — а сам снова подошёл к окну и схватился за голову.
— Амбулас, умоляю, выслушайте… — дрожащим голосом залепетал Губернатор с кровати. — У нас обычаи в городе… так заведено… Мы начинаем отсчёт от правого ряда от моего дома. Я следовал этой системе. У нас очередь по такому принципу, я не мог иначе, и…
— Это был больной ребёнок! — гаркнул Амбулас так, что Урбэм вскрикнул от страха и вжался в матрас. — Ему нужно было помочь в первую очередь!
— Не вините меня, прошу! Ну система у нас такая, поймите… Я не хотел зла! Я только хотел, чтобы всё было по порядку!
— «Система», — процедил Амбулас. Губы его скривились в презрительной усмешке. — Засуньте вашу «систему» знаете куда?
Он резко развернулся, подхватил свои вещи, поднял оброненный Губернатором журнал и направился к двери.
— Я уезжаю. Надеюсь, больше вас не увижу. Прощайте.
Дверь грохнула так, что задрожали стены. С потолка посыпалась побелка.
Злость поглотила его целиком. Хотелось крушить, рвать на части; она вытеснила все остальные чувства, затопила разум и сердце. Амбулас почти не соображал, что делает. Поэтому он сразу и не осознал, что едва не угробил человека.
На эмоциях он буквально вышиб ногой входную дверь. Та слетела с петель с оглушительным треском — и за ней, по ту сторону, стояла девушка. Молодая, белокурая, худенькая. Удар пришёлся ей по правой кисти. Она вскрикнула — скорее от неожиданности, чем от боли, — и прижала руку к груди.
Амбулас ошарашенно замер. Увидел её лицо — бледное, с большими серыми глазами, — опустил взгляд на ушибленную руку, понял, что ничего серьёзного, и, коротко бросив «Простите», быстрым шагом пошёл прочь.
________________________________________
А теперь стоит немного вернуться назад — для полной ясности дальнейших событий.
Элиан чувствовала себя на удивление хорошо. Она уже давно не спала; её разбудил то ли крик, то ли скрип досок — она так и не поняла. Спать больше не хотелось, хоть до рассвета и оставался примерно час. Пришлось просто лежать в кровати и думать о своём.
Странно было осознавать, что ещё день назад она неподвижно лежала на этом же месте, а её разум пребывал в кошмаре, который она принимала за явь. В этом кошмаре было всё: адский жар, тяжёлый, пропитанный тухлым запахом воздух, боль от оков, мерзкие твари. Проснуться она не могла, и от этого ужас становился только сильнее. Элиан не помнила, как попала в заточение и как давно, что происходит и почему именно с ней. Её душила липкая чёрная паутина; она висела над огнём, а огня-то она и боялась больше всего.
Силы покинули её быстро: сначала закружилась голова, потом зазвенело в ушах, помутнело в глазах — а затем она потеряла сознание. А после — ощутила вдруг лёгкость, услышала человеческий голос и увидела пыльное мужское лицо на фоне пламени. Протянула ему руку — и очнулась в объятиях родителей.
Вокруг было много шума и суматохи: рыдающая мать, врач, Губернатор, который зачем-то кричал на её отца, чтобы тот помог унести незнакомого молодого мужчину. Тот лежал на полу без сознания. Всё происходящее перед глазами было смазанным и непонятным. Вскоре Элиан снова заснула.
Сейчас же она окончательно взбодрилась и уже не могла лежать без дела. Когда внизу что-то забренчало, она обрадовалась. В доме, помимо её семьи, жили три женщины, которые вечно спали до обеда, так что на кухне могла быть только мама. Элиан, не стесняясь, спустилась вниз в одной ночной рубашке.
— Девочка моя! — Миссис Темингол бросила посуду и заключила дочь в объятия, да так крепко, что у той рёбра хрустнули. — Доченька! Не могу поверить! Как хорошо, что с тобой всё в порядке. Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Есть хочешь?
— Очень хорошо, мамочка. Даже голова не болит! Честное слово! — Элиан засмеялась и прижалась к ней крепко-крепко. Так они стояли ещё долго, а потом сели за пустой стол, держась за руки.
— Какая же ты красавица у меня, — прошептала мать, гладя её по волосам. — Худенькая только. Ничего, откормим.
— Мам, мне было так страшно… — Элиан прослезилась и положила голову ей на колени.
— Конечно, страшно, милая. Столько дней пролежала в мучениях. Упаси Господь каждого от такого. — Она нежно гладила девушку по голове. — Не плачь, Элиан. Уже всё закончилось. Ты дома, ты в безопасности.
— Я ведь могла умереть, как другие больные? Да?
— Не будем об этом. Забудь. Ты спасена, а остальное неважно. — Мать строго сдвинула брови, но голос её оставался тёплым.
Минут пять они сидели молча. Мать тихо напевала песенку и не переставала поглаживать дочь, отчего Элиан становилось легче. Потом девушка поднялась, уселась поудобнее и спросила:
— Как мне помогли? Лекарство? Врач?
— Если бы всё было так просто… — Миссис Темингол вздохнула и поправила платок. — Приехал молодой парень, на врача совсем не похож. В чёрном длинном пальто, важный такой, смотрит на всех свысока. Его Урбэм встретил. Повозка с продуктами аж к полудню пришла, народ возмущался — есть-то всем хочется! А всё потому, что их две прибыло, и в одной — этот парнишка. Через четверть часа он уже был у нас с Урбэмом. Я и понять ничего не успела: тебя понесли в пустую комнату, начались расспросы — сколько лет, когда заболела, что ела накануне. Я побежала за отцом — он у отца Тито был, помнишь такого? Приходим обратно: ты на полу, голая, вокруг свечи горят, а рядом с тобой на коленях тот парень с кинжалом в руках, и сам спит! Честное слово, спит! Урбэм в журнале что-то чиркает, велел лекаря звать. Я перепугалась насмерть, заслала отца твоего помогать, а сама у порога стояла, молилась. Очень долго ждали. А потом ты как закричишь! Тебя вырвало водой, и я к тебе бросилась. А парень так и не проснулся — лежал на полу, как мёртвый. Ты потом тоже сознание потеряла. Тебя уложили, посидели с тобой. Цвет лица вернулся — я так обрадовалась, чуть сама не упала! Забежала к Урбэму, спрашиваю про тебя, а он мне: «Не знаю. Пусть спит». Я к нему: «А парень?» А он: «Не знаю. Он спит. Сейчас к нему пойду». И только через час или два вижу: они вдвоём уже к другому дому идут. Представляешь? Он даже в себя толком не пришёл, а его уже тащат к следующему больному! Я так пожалела его тогда. Такой молодой, а уже такая ноша на плечах. А сегодня узнала, что Алетта спасли вечером. Ты его, наверное, не знаешь — он дома всё время сидит, на площадь редко выходит. А вот дядя Авус умер ночью.
— Ах… Жалко. Он был славный старик.
— Это ещё не всё. — Миссис Темингол понизила голос. — Сейчас прибегала Эре, что рядом живёт. Сынишка её умер.
— Парвус?! — Элиан вскинула голову. Глаза её расширились.
— Да, милая. — Мать прижала ладонь к губам. — Одиннадцать годиков всего было. Не успели помочь.
Элиан и её мать заплакали, сидя за пустым столом и держась за руки.
— Страшно-то как, — прошептала девушка сквозь слёзы. — Что за напасть нас одолела? Почему именно мы?
Она хорошо знала Парвуса. Они часто вместе ходили к повозке за продуктами — он всегда держал её за руку, чтобы не потеряться в толпе. Играли в прятки между домами; по вечерам мальчик прибегал к ней в гости, они забирались с ногами на кровать и читали книги вслух. Элиан любила его, как младшего брата, и весть о его смерти стала для неё ударом под дых.
Прошло несколько минут, прежде чем обе успокоились. Их внимание привлёк звук приближающейся повозки — тяжёлый, скорбный стук колёс.
— Гробовщик приехал, — сказала мать, выглянув в окно. — Нынче у него столько работы… За что нам горе такое? Надо поддержать бедняжку Мэйзи. Пойдёшь со мной?
— Нет. — Элиан замотала головой. — Я не смогу на это смотреть.
— Посиди тогда тут. Верно, не стоит тебе наблюдать за чужим горем, ты и так едва оправилась. Но я всё же схожу. Нельзя оставлять Мэйзи одну в такой час.
Мать поцеловала Элиан в щёку и вышла, плотно притворив за собой дверь. Девушка встала и подошла к окну, выходившему на центральную площадь.
Гробовщик остановился у самого входа в соседский дом и крепко держал телегу. В неё постелили белое покрывало, а затем двое мужчин вынесли тело мальчика и аккуратно погрузили его. Провожать Парвуса вышли четверо: Мэйзи — мать мальчика, мама Элиан и те двое мужчин — отец и дядя. Все поочерёдно поцеловали ребёнка в лоб, и гробовщик покатил телегу на кладбище. Стоило телеге отъехать на пару метров, как Мэйзи бросилась следом и закричала так, что у Элиан похолодело в груди. Она отвернулась и смахнула слезу.
Вскоре вернулась заплаканная мать. Молча прошла на кухню, налила себе воды из кувшина, выпила залпом и тяжело опустилась за стол.
— Сходи к лекарю, — сказала она, немного отдышавшись. — Навести господина Интенегри. Амбулас Интенегри — так его зовут. И позови на ужин.
— На ужин?
— Да. Урбэм сегодня сказал, что Парвус был последним больным. Последним — ты понимаешь? Надеюсь, Господи, пусть это будет так, — что больше их и не появится. Работы для господина Интенегри здесь уже нет, а вот отблагодарить стоит. У кого несчастье, а у нас чудо. Он же спас тебя, Элиан. Сбегай к нему. Стол соберём здесь. Пусть приходит.
— Хорошо, мама. Я схожу.
— Амбулас Интенегри. Запомни имя.
— Уже запомнила.
— И понастойчивее будь. Не отпускай его просто так. А я пока прилягу — ноги уже не держат.
Туман начал рассеиваться, дождь перестал моросить, но ветер не стихал. Элиан натянула сапоги, прямо поверх ночной рубашки накинула старое материнское пальто и набросила капюшон. Только по пути к дому лекаря она осознала, что ей предстоит лицом к лицу столкнуться со своим спасителем — человеком, который, по словам мамы, был почти её ровесником. Её охватило смущение. Юная особа всегда была стеснительной, и с представителями противоположного пола ей раньше общаться не приходилось. Уже у порога она вспомнила про свой внешний вид: не причесалась, не умылась. Одним словом, не привела себя в порядок.
«Ну и пусть, — подумала она, одёргивая себя. — Не на бал иду».
Только она потянулась к ручке двери, как за ней послышались быстрые шаги, а затем — оглушительный грохот. Дверь слетела с петель, едва не задев её. Элиан отдёрнула руку, но тяжёлая створка всё-таки ударила по пальцам. Острая боль пронзила кисть; она прижала ушибленную руку к груди и подняла глаза на незнакомца.
— Простите, — громко и весьма нахально бросил он и, не останавливаясь, зашагал к выезду из города.
Элиан и не ждала бы большего от местных — те не славились ни вежливостью, ни хорошими манерами. Но этот не был местным. Длинное пальто с посеребрёнными пуговицами, развевающееся на ветру, тёмные брюки, чёрные туфли, кожаные перчатки, чемодан в руке. Сомнений не оставалось.
— Господин Интенегри! — крикнула она.
Парень даже не обернулся. Она побежала за ним, скользя сапогами по мокрой брусчатке, догнала уже почти у самых ворот и, не думая, бесстрашно схватила за руку:
— Амбулас!
Он резко развернулся. Большие синие глаза метнули молнии, лицо было искажено яростью, скулы побелели. Амбулас грубо вырвал руку, на языке уже вертелись резкие, злые слова — но вдруг он осёкся. Взгляд его скользнул по хрупкой фигуре, задержался на испуганном, но возмущённом лице. Скулы медленно расслабились, брови перестали хмуриться, искры гнева в глазах потухли. До него дошло, что перед ним стоит беззащитное существо, на которое нельзя вымещать зло.
Элиан смотрела на него кошачьим прищуром, губы и щёки надулись. Она, как ему показалось, даже привстала на цыпочки, чтобы казаться выше — девушка была на голову ниже его, и это обстоятельство её явно злило.
— Вы чего?! — выпалила она. — Я за вами бегать должна? Вы мне чуть пальцы не сломали!
— А с какой стати я вам понадобился? — холодно ответил он, хотя тон уже сбавил.
— Вы ведь Амбулас Интенегри? Только не говорите, что я ошиблась.
— Ударение на второй слог. ИнтЕнегри. И да, это я. Что дальше?
— Значит, это вы. — Элиан перевела дух. — Даже не знаю, стоит ли вас приглашать на ужин после того, как вы со мной разговариваете.
— На какой ужин? — он нахмурился. — Впрочем, мне не до этого. Я уезжаю из этого проклятого города.
— Уезжаете? — Элиан опешила, голос её сделался тише. — А разве вы не должны ещё остаться? Тут же люди гибнут!
— Бестолку тут оставаться. Я сделал что мог.
— Как же так? Вы спасаете жизни! Вы мою жизнь спасли! И ещё двоих — мама рассказала.
— Хотелось бы в это верить. Люди продолжают умирать. — Амбулас невольно взглянул туда, где за домами скрылась повозка гробовщика. Девушка тоже обернулась посмотреть. Оба замолчали.
— Вы тоже расстроены? Из-за Парвуса? — тихо спросила Элиан.
— Это всё ваш Губернатор! — взорвался он. — Как он мог? Почему не повёл меня сразу к ребёнку? Этот мальчик должен был выжить! Всегда и везде в первую очередь спасают детей — это же очевидно! А тут… — Он сжал кулаки. — Гнилой город с гнилыми людьми.
Элиан промолчала. В этих словах была доля правды, и спорить с этим не имело смысла. Живи она в культурном, современном городе и окажись здесь — её мнение было бы тем же самым. Люди в Лучезарном заплесневели вместе с самим городом, а над всем этим стоял чудаковатый Губернатор со своими традициями, порядками и системами.
— Прошу прощения за подобные выражения, — добавил Амбулас, заметив, как она поникла. — Вы здесь ни при чём. Я просто… зол.
— Вы сегодня отсюда не уедете, — сказала Элиан, пропустив его извинения мимо ушей.
— Что, простите?
— Чтобы уехать отсюда, нужно заказать пассажирскую повозку через извозчика, который привозит продукты. Он добирается до Лучезарного полдня, то есть выезжает в полночь, чтобы к восьми утра быть здесь. Потом он возвращается на станцию — тоже полдня. Нужно ему сообщить, чтобы вас забрали; тогда на следующий день приедет вторая повозка. Значит, уехать можно только завтра. Таков порядок.
— А в повозке с продуктами свободных мест нет?
— Нет, конечно. Там же продукты! Вы когда-нибудь видели повозку с продуктами? Там всё забито мешками и корзинами.
— Прекрасно! — с сарказмом воскликнул Амбулас, всплеснув руками. — Просто прекрасно! И что мне теперь делать? Где мне ночевать?
— Ну, допустим, мы можем разойтись по домам. Вы дождётесь извозчика, закажете повозку, а вечером встретимся на ужине, — задумчиво, слово за словом, вытягивала Элиан, загибая пальцы.
— Что за ужин? Куда «по домам»? Туда к лекарю я возвращаться не хочу — тем более, когда там этот жирный... — Он поморщился. — Куда меня вообще занесло? Дыра дырой. Когда приедет извозчик?
— Через полчаса, может, больше. Подождите здесь, раз не хотите к лекарю возвращаться. А ужин… Вас моя мама приглашает, потому что…И давайте, с вашего позволения, начнём разговор с чистого листа? Помогу скоротать время.
— Зачем это?
— Затем, что мы с вами успели повздорить. Вы на меня накричали, я на вас… почти накричала. Разве так проходит первое знакомство?
— Я считаю, что первая встреча всегда проходит на эмоциях, и негативные не исключение. — Он пожал плечами. — В дальнейшем будет смешнее вспоминать. Но раз вы так желаете…
Он выпрямился и нарочито поправил воротник, приняв подчёркнуто официальный вид.
— Меня зовут Амбулас Интенегри, и я застрял в этом «чудном» городе.
— Элиан Темингол, житель этого «чудного» города. — Она не менее наигранно поклонилась и улыбнулась. — Очень приятно.
— Откуда вы к нам прибыли, Амбулас?
— Из Оклонда.
— Из столицы? — Она присвистнула. — Путь неблизкий. И чем вы занимаетесь? Спасаете людей?
— Я их исцеляю. Это другое.
— Вам это нравится?
— Я это должен делать. Нравится — не нравится, неважно.
— И много денег вы за это получаете?
— Я не беру ни копейки.
— А на что же вы тогда живёте? — Она склонила голову набок.
— У меня очень богатая семья.
— Ах, они вас содержат? — усмехнулась она.
— Я живу на их наследство. — Его голос стал жёстче. — Они мертвы.
Улыбка сползла с лица Элиан.
— Ах… простите. — Она грустно опустила голову. — Я не хотела. Вышло неловко.
— Ничего. Вы не знали.
Вопросы и ответы летели стремительно, но ни в одном не было души, ни в одном — тёплой отдачи. Оба не были по-настоящему заинтересованы друг в друге; им просто хотелось скоротать время. Смущённая девушка смотрела в землю, ковыряя носком сапога трещину в брусчатке; Амбулас с каменным лицом вглядывался в пустоту. Неловкая пауза грозила затянуться на вечность, но молодой человек взял инициативу в свои руки.
— Вы с рождения живёте в Лучезарном, Элиан?
— Нет, что вы. — Она встряхнула головой, прогоняя неловкость. — Мне было шесть, когда семья сюда переехала. Мы жили в Ватергейте, у отца было своё дело, дом стоял недалеко от океана. Я помню запах соли и крики чаек.
— И что заставило вас перебраться сюда? Из такого места — и в эту глушь?
— Обстоятельства… — Элиан вздохнула. — Всё было замечательно, пока папино дело не покатилось ко дну. А потом и дом сгорел. Точнее, его подожгли — так папа говорит. Вместе с домом сгорели все вещи и сбережения. У нас не осталось ни денег, ни друзей, которые могли бы принять нас. Отец очень обрадовался, когда узнал, что в Лучезарном дают бесплатное жильё. Так мы здесь и оказались.
Она закончила и предложила пройти к скамейке в двух шагах. Амбулас согласился, и они сели — она с краешку, он чуть поодаль.
— Не скучаете по старому дому? — спросил он.
— Скучаем. Я и мама. А папе здесь нравится. — Она горько усмехнулась. — Когда мы приехали, то были поражены: небо затянуто тучами, кругом колючий лес, грязь, люди отчуждённые, странные обычаи. Особенно обычаи. Тут никто не работает, представляете? Совсем никто! На чём держится город — никому не известно. Папе жить на содержании сразу понравилось. А нам пришлось привыкать.
— Твой отец доволен этим, потому что потерял веру в себя. Дело превратилось в прах, а сил на восстановление не хватило. Он быстро смирился.
— Мама считает так же. — Элиан кивнула. — Либо он просто не хочет ничего предпринимать. Этот город плохо повлиял на него. Лучезарный повлиял на всех нас. Вы были правы, когда сказали, что люди тут сгнивают. Так и есть.
— Но тебе нельзя здесь гнить! — возмутился Амбулас. — Ты молодая. У тебя должны быть мечты, стремления. Ты должна хотеть чего-то большего.
— Здесь умирают мечты, Амбулас. — Элиан грустно улыбнулась. — Я помню океанский бриз на коже и вечернее небо над Ватергейтом. Я часто встречала закат на пляже. Мне-маленькой всегда больше нравилось пасмурное небо, чем чистое. Два бескрайних голубых простора, разделённых горизонтом, казались не так красивы, как серое небо в крапинку. А теперь я скучаю по чистому небу — ведь живу среди серого. Здесь очень редко бывает, когда в небесах прорезаются бреши и сквозь них видны мягкие лучи лунного света. Ещё реже я вижу солнце. — Она подняла голову, посмотрела вверх, на бесконечные тучи. — Однажды отец прикатил весельную лодку, и мы вместе встречали закат на плаву. Моё воображение построило из этой лодки целый галеон; я представила себя путешественником — мне так захотелось ходить по морям и океанам, открывать новые земли, чувствовать песок других берегов в руках, смотреть, как он сыплется сквозь пальцы… Как жаль, что, повзрослев, я расхотела исследовать мир. Я стала бояться нового.
— Элиан, — медленно проговорил Амбулас, — порой, чтобы снова начать мечтать, нужно просто взойти на борт своего судна и уплыть в неизвестный мир. Сделать первый шаг. Что тебя задерживает?
Она промолчала. Повисла долгая, тягостная пауза. Амбулас вдруг вспомнил про дверь.
— Рука болит?
— Немножечко ноет. Ничего серьёзного. — Она машинально потёрла ушибленную кисть.
Он окинул её коротким взглядом и заметил, что под пальто на ней лишь тоненькая ночная рубашка.
— Ты же замёрзла! Губы посинели. А я тебя тут держу на холоде. Нехорошо вышло.
— Да что вы! Если бы замёрзла, давно бы ушла.
— Ты вся дрожишь!
Комментария не последовало. Позади послышался стук колёс: из-за поворота показалась знакомая повозка — извозчик с продуктами прибыл ровно по расписанию.
— Извозчик приехал, — сказала Элиан, поднимаясь со скамейки. — Идите скорее к нему, попросите о карете на завтра, а то он быстро отъедет. Он не любит ждать.
— Хорошо. — Амбулас тоже встал.
— Так вы придёте на ужин?
— На какой ужин? — в который раз спросил он, и в его голосе прозвучала почти комичная обречённость.
— Моя мама приглашает. Вы спасли мою жизнь своим обрядом. Неужели непонятно?
— Спас? Обрядом? — Он вдруг замер и уставился на неё. — Так это вы та девушка?! Из первого кошмара? С паутиной и башней?
— Ну да, — смутилась она. — А вы что, не поняли?
— А я даже не знал! — Он хлопнул себя по лбу. — Тогда не было времени разглядывать — вы были без сознания, потом я сам отключился. Так вот в честь чего меня на ужин зовут! А я-то думаю — с чего такая честь. Конечно, я приду. Обязательно.
Элиан улыбнулась, показала на свой дом и быстро зашагала обратно, кутаясь в пальто. Амбулас посмотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на приближающуюся повозку. На душе было паршиво, но где-то глубоко, под слоем гнева и усталости, теплилось смутное предвкушение. Вечер обещал быть интересным.