Совершение. Глава 6

Глава 6. Откровения. Часть 2

Заказ извозчику был передан, и Амбулас вернулся в опустевшую палату лекаря. До ужина оставалось ещё долго, а желудок уже напоминал о себе: за всё время в Лучезарном он не проглотил ни крошки. Невольно вспомнилось предложение Губернатора о завтраке — и вместе с ним снова проснулась злость. Он отогнал эти мысли.
Лучший способ скоротать время — сон. Но прежде чем провалиться в дрёму, он поймал себя на том, что думает об Элиан. Как ни крути, их первая встреча оставила в нём что-то тёплое. Он всегда считал себя закрытым, холодным, почти чёрствым человеком. Проявлять интерес к незнакомцам, поддерживать разговор — это было не в его духе. Отчасти он сам избегал лишних контактов.
«Чужая среди своих, своя среди чужих» — так он мысленно охарактеризовал Элиан. То ли на фоне остальных жителей, то ли сама по себе, но она показалась ему привлекательной — с духовной точки зрения. Объяснить этого он не мог. Сначала он совсем не был в ней заинтересован, потом просто следовал привычкам, но всё же поддался и проявил искренний интерес. В конце концов он решил, что просто соскучился по нормальным людям без странностей, а она и была такой. Не больше. Хотя от предстоящего ужина он больше всего ждал встречи с ней. С этой мыслью он и заснул.
Проспал до самых сумерек. Световой день в Лучезарном оказался коротким. Амбулас попросил у лекаря таз с водой, умылся, привёл себя в порядок и взглянул на часы. Время к ужину.
В темноте город казался ещё мрачнее. Чёрное небо, улицы, погружённые во мрак, поскрипывание досок, вой ветра. Любой нормальный человек предпочёл бы остаться дома или вооружиться фонарём поярче. Амбулас без лишней суматохи шагнул навстречу тьме.
Так же уверенно он вступил на порог дома Теминголов. За столом уже сидели три дамы бальзаковского возраста, одна полнее другой. Их наряды показались ему вызывающими: яркие цвета подолов, широкое декольте, обилие украшений. Для завершения образа не хватало только едкого парфюма и высоких причёсок. По их виду сразу читалось: они чувствуют себя важными персонами на этом вечере, пытаются строить из себя знатных девиц, но получается из рук вон плохо.
У печи хлопотала ещё одна женщина — в простом сером сарафане, пожелтевшем от времени фартуке и выцветшем платке, сбившемся набок. Миссис Темингол. Увидев гостя, она просияла так, будто он был не мрачным незнакомцем, а долгожданным родственником:
— Господин Интенегри! — Она торопливо вытерла руки о фартук и, чуть не опрокинув горшок, пододвинула стул. — Присаживайтесь, ужин скоро будет готов. Я сегодня с рыбой провозилась — упрямая попалась, костлявая, еле разделала. Но ничего, выйдет вкусно. У меня есть секретный рецепт — травы, масло, немного лимонной цедры. Пальчики оближете.
— Нет, благодарю. Я постою. — Амбулас чуть склонил голову. — Негоже сидеть, когда хозяйка ещё хлопочет.
Три дамы, сидевшие за столом, возмущённо переглянулись и гордо вскинули носы. Одна из них — та, что пошире в плечах, с внушительным бюстом, упакованным в алое декольте, — демонстративно фыркнула и поправила бусы, звякнувшие в тишине. Амбулас сдержал усмешку, хотя уголок его губ всё же дрогнул.
— Не будете же вы просто стоять столбом, — сказала миссис Темингол, снова берясь за половник. — Сейчас я позову дочь.
— Не стоит, право слово…
Но та уже крикнула, приложив ладонь ко рту:
— Элиан, доченька! Спустись вниз! Гость пришёл! — И тут же, понизив голос, доверительно сообщила Амбуласу: — Вы, наверное, голодны? Я с этой рыбой битый час провозилась. Столько ртов кормить, а на кухне только мы с дочерью. Помощи от этих — никакой. Только и умеют, что наряжаться да сплетничать.
Она мотнула головой в сторону трёх дам. Те переглянулись, поджали губы и с показным достоинством удалились наверх, шурша юбками и оставляя за собой шлейф дешёвых духов. Миссис Темингол проводила их долгим, красноречивым взглядом и вздохнула:
— Вы на них не смотрите. С этими лентяйками мы чуть ли не каждый день воюем. Ничего по дому не делают — пальцем о палец не ударят. Сегодня вон как нарядились, будто на бал собрались. Аж смешно. Может, пока чаю? У меня есть малиновый — согревает, как печка.
— Нет, я подожду всех. Не торопитесь. Я никуда не спешу.
— Амбулас, — раздался сверху мягкий, чуть взволнованный голос.
По лестнице, придерживая подол, спустилась Элиан. На этот раз она прихорошилась: длинные волосы собраны в аккуратный хвост, перевязанный голубой лентой, лицо чуть припудрено, в ушах — маленькие серебряные серьги-капельки. Под глазами ещё угадывались тёмные круги — следы недавней болезни, — но странным образом это делало её облик только трогательнее, придавало ему глубины. Голубой сарафан сидел ладно, подчёркивая стройную фигуру, а на шее поблёскивал маленький золотой кулон — кажется, единственная дорогая вещь во всём её скромном гардеробе. Она заметно волновалась, но старалась этого не показывать.
— Элиан, — кивнул Амбулас.
— Пройдёмте со мной наверх. Нечего вам тут одному стоять, пока ужин не готов. А то чувствуешь себя как на сцене, когда на тебя все смотрят.
Они поднялись по скрипучей лестнице и вошли в комнату под номером два. Одна кровать, тумба, стол, большой шкаф — и великое множество рисунков на стенах. Амбулас с порога замер, разглядывая их. Рисунки были разными: пейзажи, портреты, какие-то фантастические сцены, — но все они были выполнены с удивительным чувством цвета и композиции.
— Это всё ты? — спросил он, обводя рукой стены. — Каждый рисунок?
— Да, — смутилась она, теребя край ленты. — Это моё… увлечение. Я после всего случившегося не захотела ночевать в старой комнате и сегодня перенесла вещи сюда. Отец помог вынести лишнюю кровать, освободить место. Стены тут совсем голые были, смотреть тоскливо. Вот я и развесила свои старые рисунки. А этот… — она указала на картину напротив кровати: яркий красный фон, а в центре — белое солнце с двумя человеческими фигурами, держащимися за руки, — этот я сделала сегодня. Его я посвятила вам.
— Мне? — Амбулас подошёл ближе, вглядываясь в детали. — И что же тут изображено?
— Мы. Держимся за руки. А вокруг нас разгорается солнце, и его свет разгоняет адское пламя. — Она замялась, отступила на шаг. — Мрачновато, да? Я, наверное, переборщила с красным.
— Мрачновато. И мне это нравится. — Он склонил голову набок, изучая композицию. — А ты, оказывается, талантлива. Серьёзно. Не каждый так может.
— Да бросьте, просто рисунки… Я самоучка, мне далеко до настоящих художников.
— Я серьёзно. — Он выпрямился и посмотрел на неё. — У тебя глаз хороший. Композиция, цвет — всё на месте. Я, конечно, не искусствовед, но кое-что понимаю.
Элиан смущённо пожала плечами и, чтобы сменить тему, спросила:
— А у вас… у тебя есть какое-нибудь хобби? Кроме спасения жизней и путешествий?
— Хобби? — Он задумался, потирая подбородок. — В юности я увлекался фехтованием и медициной. Сейчас… сейчас в основном работа и поездки. Ни на что другое времени не хватает. Хотя, знаешь… — Он вдруг усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то мальчишеское. — Когда-то я пытался писать стихи.
— Стихи?! — Элиан прыснула, прикрыв рот ладонью. — Серьёзно? Ты?
— А что? Что такого?
— Ну-у… — Она обвела его взглядом, подбирая слова. — Ты весь такой серьёзный, колючий, как наш лес. Вечно хмуришься, говоришь отрывисто, будто командуешь. А тут — стихи. Оказывается, ты чувственная натура, Амбулас Интенегри.
— Да ладно тебе. — Он махнул рукой. — На самом деле получилось ужасно. Корявые рифмы, сбитый ритм, сплошные штампы. Но бабушке понравилось.
— Ты читал стихи своей бабушке? — Элиан теперь уже откровенно смеялась, вытирая выступившие слёзы.
— Нет, — усмехнулся он, и его лицо на мгновение стало почти тёплым. — Она сама их прочла. Нашла у меня в комнате. До сих пор не знаю, как. Я их прятал под матрасом — думал, надёжное место.
— Подожди… — Она подняла ладонь, всё ещё смеясь. — То есть она просто зашла, нашла твои стихи под матрасом и прочитала? Без спроса?
— Ну да. А что я мог сделать? Она — Кана. Ей невозможно отказать. И от неё невозможно ничего спрятать. — Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло что-то очень тёплое. — Сказала, что стихи прекрасные. Соврала, конечно, я это сразу понял. Но мне было приятно.
— Как ты скоротал день? — спросила она, отсмеявшись и утирая глаза.
— Проспал всё время. Устал зверски, даже не заметил, как отключился.
— Проголодался?
— Чертовски. Я об ужине начал думать, не переставая, едва мы расстались у ворот. — Он бросил выразительный взгляд в сторону лестницы, откуда уже доносились соблазнительные запахи. — Там внизу, кажется, рыбу готовят
— Да, мама постаралась. У нас не каждый день такой стол. — Элиан вдруг смутилась, отвела взгляд. — Слушай… мне неловко. Надо было и на обед тебя позвать. Ты целый день голодный проходил. Это не очень красиво с моей стороны.
— Глупости. Ты не обязана была и на ужин приглашать. — Он повернулся к ней, заглянул в лицо. — И вообще, давай уже перейдём на «ты», а то я путаюсь. То «вы», то «ты» — голова кругом. Как будто с двумя разными людьми разговариваю.
— На ужин тебя позвала мама. Хотя мне стоило бы самой догадаться. — Она опустила глаза, и на щеках её проступил румянец. — Это ведь ты меня спас. Понимаешь? Не кто-то там, не абстрактный лекарь из столицы, а ты. Конкретный человек. А я тебя в благодарность даже на обед не позвала. Даже не подумала.
— Элиан…
— Нет, правда. — Она шагнула к нему, решительно, как в омут. — Спасибо тебе.
И, прежде чем он успел что-то ответить, обняла его — быстро, порывисто, уткнувшись лицом куда-то в плечо, туда, где кончался воротник пальто. Амбулас замер. Он стоял с опущенными руками и чувствовал себя полным идиотом — неуклюжим, не знающим, куда деть конечности. Сколько он себя помнил, с объятиями ему сталкиваться почти не приходилось — точнее, быть их соучастником. Всегда он относился к подобным жестам с пренебрежением, считая их излишними, нарочитыми. Но сейчас это было почему-то приятно. Тихо, без лишних слов, он получил удовольствие от этих нескольких мгновений. Даже не заметил, как задержал дыхание.
Элиан отстранилась — всё ещё краснея, поправляя сбившуюся ленту в волосах, — и быстро отвернулась к своим рисункам, пряча смущение:
— Вот здесь ещё пейзажи. Это я давно рисовала. Видишь — вон тот дом, это наш, а это — море, каким я его запомнила…
Она продолжила показывать свои работы, пока снизу не раздался голос миссис Темингол:
— За стол! Ужин готов! Всё стынет!
***
Стол был накрыт на совесть: большое блюдо с запечённой рыбой, от которой исходил умопомрачительный аромат, несколько тарелок с овощами, горшок варёного картофеля, посыпанного зеленью, кувшин с компотом. Отец Элиан — плотный мужчина с обветренным лицом, большими рабочими руками и неожиданно добрыми глазами — первым подошёл к Амбуласу и с чувством пожал ему руку, да так, что хрустнули пальцы:
— Рад познакомиться лично. Дик Темингол. Жена мне все уши прожужжала про вас — и про то, как вы приехали, и про то, как вы нашу дочь с того света вытащили. Спасибо, что пришли.
— Спасибо, что пригласили, — ответил Амбулас, разминая ладонь после рукопожатия. — Честно говоря, я не ожидал такого тёплого приёма.
— Да что там! — Миссис Темингол поднесла платок к глазам, уже увлажнившимся. — Вы же нашу девочку спасли. У меня слов нет, одни слёзы. Я уж думала — всё, потеряли мы её. А вы…
— Ну, мам, перестань, — смутилась Элиан, усаживаясь за стол и пряча лицо. — Ты меня сейчас саму до слёз доведёшь.
Расселись. Первые пять минут прошли в тишине — только бренчали приборы, да миссис Темингол подкладывала гостю добавку, не слушая возражений. Амбулас ел с аппетитом — давали о себе знать голодные дни. Но вскоре мистер Темингол, отложив вилку и вытерев усы, начал расспросы. Чувствовалось, что он давно их готовил.
— Откуда вы родом, господин Интенегри?
— Из Оклонда. — Амбулас с сожалением отложил вилку в сторону. Отвечать с набитым ртом было бы невежливо.
— О, столица! — Дик присвистнул. — Долго добирались? Это ведь далеко — я смотрел по карте.
— Довольно далеко. Но я прибыл из Бревиля, он в нескольких сотнях километров отсюда. Там был проездом. Но когда получил письмо от Губернатора — сразу выехал.
— Слышал о таком. Бревиль — рыболовный посёлок, да? Часто путешествуете?
— Обстоятельства заставляют.
— И как вам наш городок? — Мистер Темингол прищурился, явно ожидая дипломатичного ответа. — Только честно. Я привык к правде.
— Честно? — Амбулас отпил компота, помедлил. — Лучезарный — это ещё та дыра.
Дик откинулся на спинку стула и хмыкнул:
— Весьма грубо.
— Согласен. Возможно, если бы я пробыл здесь подольше, мнение изменилось бы. Но у меня не было времени рассматривать архитектуру. Я приехал работать.
— Вы, наверное, занятой человек. Много клиентов?
— Дик, — мягко одёрнула мужа миссис Темингол, положив ладонь ему на руку, — давай хотя бы за столом не будем о работе? Дай человеку поесть спокойно.
— На самом деле я не так часто занят, — всё же ответил Амбулас, благодарно кивнув хозяйке. — Больше времени уходит на дорогу. Часто ложные вызовы — приезжаешь, а там обычная простуда или ипохондрия. А случаев, как у Элиан, — один-два на большой город, и то в лёгких формах. Я в основном специализируюсь в другой сфере.
— Почему же в Лучезарном столько жертв? — подала голос Элиан, и все повернулись к ней. — И что значит «в лёгких формах»? Это как-то связано с тем, что мы живём близко друг к другу? Или с погодой? Тут же вечно сырость.
— Нет. — Амбулас покачал головой. — Это не передаётся, как вирус. Не как простуда. «Лёгкие формы» — значит, люди не погружаются в беспробудный сон и не умирают. Они… меняются. Характер, привычки, иногда — внешность. Но это уже другая тема, долгая. А у вас — совсем иное. С чем именно я столкнулся, мне ещё предстоит выяснить.
— То есть вы с таким раньше не сталкивались? — уточнила она, подавшись вперёд.
— Сталкивался, но в ином ключе. И я советую больше не расспрашивать меня об этом — по крайней мере, сейчас. Чтобы не наводить панику. Больных уже нет, и завтра я уезжаю. Это всё, что вам нужно знать на данный момент.
— Постойте-ка. — Мистер Темингол подался вперёд, и стул под ним жалобно скрипнул. — А каковы гарантии, что не появятся новые жертвы? Что моя дочь не заболеет снова? Вы говорите — «на данный момент». А что будет через неделю? Через месяц?
— Гарантий я давать не смею. — Амбулас посмотрел ему прямо в глаза. — Но Элиан больше не заболеет — это точно. За неё я ручаюсь.
— Вы уедете, а народ будет гибнуть! Может, вам стоит задержаться? Хотя бы на пару дней, присмотреться?
— Нет. У меня уже намечены дела. Срочные.
— Но вы же только что сказали, что не так уж заняты! — Дик стукнул ладонью по столу, и тарелки жалобно звякнули.
— На данный момент работа есть. И с каких пор я должен перед вами отчитываться?
— Вы мне ничего не должны! — взвился он, вскакивая со стула. — Но если заболеет жена — что прикажете делать? Снова вам писать и ждать, пока вы соизволите приехать в нашу «дыру»? Вы обязаны тут ещё немного побыть! Ради людей! Ради нас!
— Оставьте пустые речи. — Амбулас говорил спокойно, но пальцы его побелели, сжав край скатерти. — Я обязан только своим родителям, но никак не вам. Задерживаться здесь я даже не подумаю.
— Но это же бесчеловечно! Весь город может погибнуть, пока вы будете разъезжать по своим делам!
— Не факт, что появятся новые больные.
— Вероятность есть! И помочь можете только вы! Вас можно посчитать извергом, если вы сейчас уедете!
— Дик! Прекрати! — Миссис Темингол хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки и расплескался компот. — За столом! При госте! Ты что себе позволяешь?!
Повисла звенящая тишина. Мистер Темингол, тяжело дыша, опустился обратно на стул. Миссис Темингол прижала платок к губам, и по её щекам покатились слёзы — то ли от гнева, то ли от обиды. Элиан опустила глаза в тарелку и, кажется, перестала дышать. Амбулас молча взял вилку, хотя аппетит уже пропал.
Спустя несколько минут Дик откашлялся, прочистил горло.
— Прошу прощения за этот разговор, — сказал он глухо, не поднимая глаз. — Больная тема. Она всех тревожит. Я не должен был срываться.
— Понимаю, — кивнул Амбулас, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Но нельзя, чтобы страх завладел умом. Мне так когда-то говорили. И тот человек знал, о чём говорил.
После этого ужин прошёл спокойно. Амбулас вдоволь наелся и под конец закрепил всё кружкой горячего малинового ча . Посидел ещё немного, ответил на пару простых вопросов, поблагодарил хозяйку и засобирался. Элиан поднялась следом, решительно отодвинув стул:
— Я провожу.
— Не стоит. Погода плохая, а ты легко одета.
— Я накину пальто. — Она уже снимала его с вешалки, не слушая возражений. — И вообще, тут два шага. Ничего со мной не случится.
— Ну, как знаешь. Спорить с тобой — только время терять.
Они вышли в промозглую ночь и медленно зашагали к дому лекаря. Ветер выл меж пустых домов, тени метались по стенам. Где-то далеко, за лесом, громыхнуло — не то гром, не то далёкий обвал.
— Тебя, наверное, разозлил мой отец? — нарушила молчание Элиан, пряча руки в карманы пальто.
— Нет. Наоборот, я его понимаю. На город пало проклятье, много жертв — отсюда страх и вопросы. Это нормально. Мне и самому было страшно. Просто я старался об этом не думать и сразу переходил к делу. — Он помолчал, глядя себе под ноги. — Только не сочти меня чудовищем, но в душе я даже немного обрадовался, когда Урбэм сказал, что больных больше нет. Понимаешь? Обрадовался, что не надо больше никуда идти. Я монстр?
— Нет, Амбулас. — Она покачала головой, и её голос прозвучал твёрдо. — Ты обыкновенный человек. Любой может поддаться страху. Любой. Даже самый смелый.
— Но я почувствовал облегчение. — Он горько усмехнулся. — Облегчение! А когда осознаю, что при этом погиб ребёнок… — Он стиснул зубы так, что заходили желваки. — Меня это бесит. Я злюсь на себя. И на Губернатора. И на весь этот город.
— Не вини себя. Ты не знал. — Голос её дрогнул. — Мне тоже очень жаль Парвуса. Он был чудесным мальчиком. Я его… я его очень любила. Однажды мы с ним говорили о небе. Представляешь, он за всю жизнь всего несколько раз видел солнце — такое здесь бывает только в День Восхода. Белые облака, голубые небеса… А потом тучи возвращаются, и всё становится как прежде. Серым. И он сказал мне… — Она сглотнула ком в горле. — Он сказал: «Когда солнца настоящего нет, ты мне заменяешь его. Ты — моё второе солнышко». — По щекам её покатились слёзы, и она не стала их вытирать. — Амбулас, что за зло обрушилось на нас? Кто мог такое сделать?
— Я часто слышал, — медленно проговорил он, глядя в темноту, — что зло никогда не осознаёт себя злом. Все ужасные вещи якобы делаются из лучших побуждений. Но в вашем случае это не так. Это зло — целенаправленное. Созданное для страданий. Кто-то или что-то навлекло его на вас. Не случайно, не по ошибке — намеренно.
— Почему ты испугался тогда, Амбулас? Чего? Что ты увидел в моём кошмаре?
— Я не хочу посвящать тебя в подробности. — Он отвёл взгляд, уставившись на мокрую брусчатку под ногами. — Ваш город очищен, вы спасены. Любому злу приходит конец. Если проклятье вернётся, вам ещё можно будет помочь. Это главное.
— Тогда почему ты уезжаешь? — Она остановилась посреди улицы и посмотрела на него в упор. — Почему не останешься хотя бы на несколько дней? Чтобы удостовериться, что всё кончилось? Чтобы просто… побыть здесь?
— Элиан… — Он осёкся. Ответа не было.
Они уже подошли к дому лекаря. Девушка вдруг всхлипнула и, шагнув к нему, прижалась лицом к его плечу. Амбулас замер. Только сейчас он до конца осознал, какая ноша легла на его плечи. Он единственный, кто смог помочь Лучезарному. Единственный, кто хоть что-то понимал в происходящем. Поэтому к нему шли — с одними и теми же вопросами, с мольбами, с требованиями, с угрозами. Люди боятся и тянутся к тому, кто может их защитить. Он ощутил ответственность — за будущее города, за его жителей, за будущее Элиан.
— Поехали завтра со мной, — сказал он вдруг, и слова эти вырвались сами, раньше, чем он успел их обдумать.
Она подняла голову, и в её заплаканных глазах мелькнуло недоверие.
— Что?
— Поехали со мной в Оклонд. — Он говорил тихо, но твёрдо, словно давал клятву. — Я увезу тебя отсюда.
— Что за глупости, Амбулас? — Она отстранилась, всё ещё держа его за рукав. — Ты себя слышишь?
— Ты сама сказала: люди здесь сгнивают. А ты молодая, талантливая. У тебя дар — ты видела свои рисунки? Ты правда хочешь похоронить его здесь? Тебе нельзя тут оставаться. В столице у тебя будет шанс. «Почувствовать песок других берегов» — разве не этого ты хотела?
— Я никуда не поеду. — Её голос прозвенел как пощёчина.
— Почему? Ты боишься? Боишься сделать шаг навстречу новой жизни! Готова закрыть глаза на всё, что тебя не устраивает! Тебя окутал страх? Страх — это всего лишь чувство. Его можно победить.
— Что за чушь ты несёшь?! — выкрикнула она, отступая на шаг. — Ты ничего не понимаешь! Ты здесь пару дней, а уже раздаёшь советы! Я никуда с тобой не поеду! Езжай один в свой Оклонд!
Она развернулась и побежала прочь, в темноту, не разбирая дороги.
— Я предлагаю тебе шанс снова обрести мечту, а ты убегаешь! — крикнул он ей вслед. — Элиан! Да постой же ты!
Только стук её сапог по брусчатке — быстрый, удаляющийся, — и тишина.
Амбулас остался стоять на пустой улице. Холодный ветер трепал полы пальто. Он смотрел в темноту, где только что скрылась её фигура, и не мог понять, что именно сделал не так. Почему она убежала? Что её обидело? Может, он был слишком резок? Может, она ждала от него совсем других слов? Может, не надо было давить?
Он запутался. В себе, в ней, в этом городе.
Постояв так ещё с минуту, он медленно поднялся на крыльцо и вошёл в дом. Впереди была бессонная ночь — полная вопросов без ответов и странного, незнакомого чувства, которому он пока не мог подобрать названия.
***
Амбулас почти не спал. Всю ночь он проворочался, прокручивая в голове разговор с Элиан. Почему она убежала? Что он сделал не так? Может, был слишком резок, и предложение уехать вместе спугнуло её? Но в нём же не было ничего плохого, никакого скрытого смысла. Почему же он чувствует себя виноватым? Вопросы без ответов.
Ранним утром пассажирская карета прибыла в Лучезарный раньше продуктовой. На улице никого, кроме Амбуласа и кучера. Парень положил вещи в багажное отделение и, прежде чем сесть в экипаж, задержался. Вдохнул сырой воздух, посмотрел на дом Элиан.
«Просто уехать — или зайти извиниться?» — эта мысль терзала его. Он колебался, но недолго. Принципы взяли своё. Молодой человек отринул переживания и надел привычную маску безразличия. Что он теряет? Стоило ему открыться — и от него тут же отвернулись. Значит, всё было ошибкой: и приезд в этот город, и мимолётное увлечение девушкой. Элиан — лишь очередное лицо, которому суждено раствориться в тумане времени.
Но где-то глубоко, в самой маленькой частичке души, ему было больно.
Карета тронулась и двинулась к воротам. И вдруг позади послышались крики. Амбулас обернулся. Это был Губернатор — бежал, задыхаясь, размахивая руками.
— Остановитесь! — крикнул парень кучеру.
Он подождал, пока Урбэм их нагонит, и распахнул дверцу.
— Господин Интенегри, родненький! Не уезжайте, прошу! Ещё больной! Женщина! Беременная! Помогите нам!