Совершение. Глава 4

Глава 4. Новое

Пробуждение выдалось тяжёлым — куда тяжелее, чем он ожидал. Тело словно налилось свинцом; каждая конечность затекла до полного бесчувствия, и для того, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, приходилось прикладывать неимоверные усилия — такие, будто он заново учился управлять собственными мышцами. Амбулас попытался застонать — или ему только показалось, что попытался: он не услышал ни звука. Так бывает, когда в пустом кинотеатре, в полной темноте, запускают киноплёнку с выключенным звуком: мерцает экран, движутся картинки, но ухо не в силах уловить ни малейшего шороха. Мир существовал где-то снаружи, отдельно от него.
В первые секунды он вообще не мог понять, где находится и что произошло. Сознание было вязким, как болотная жижа; мысли путались, рассыпались, не желали складываться в единую картину. Но память услужливо, с жестокой точностью подбросила кошмарные обрывки: кровавое небо, затянутое огненными тучами; злобные карлики с длинными руками, уродливая женщина-паук, перебирающая мохнатыми лапами, рушащаяся башня, ослепительная вспышка — белая, всепоглощающая...
Вместе с памятью начал возвращаться слух. Первым пробилось тихое, монотонное бормотание — кто-то бубнил в противоположном конце комнаты, неразборчиво, но настойчиво. Мгновение спустя к бормотанию добавилось едва уловимое поскрипывание пера по бумаге — тонкое, как мышиная возня.
Амбулас открыл глаза. Изображение плыло, затянутое мутной пеленой, голова кружилась так, будто его только что сбросили с карусели. Он зажмурился, переждал приступ дурноты — глубокий вдох, медленный выдох, — и снова осторожно приподнял веки. На этот раз пелена немного рассеялась, уступив место смутным очертаниям.
Он лежал по пояс обнажённый на кровати в просторной комнате, заставленной ещё несколькими такими же кроватями — пустыми, аккуратно застеленными. В дальнем углу, за маленьким столом, освещённым одинокой масляной лампой, восседал знакомый упитанный мужчина и, уткнувшись в журнал, сосредоточенно скрипел пером. Губернатор. Тот самый. На лбу его блестели капельки пота, он то и дело утирал их рукавом и продолжал писать.
Амбулас набрал в грудь побольше воздуха — каждое движение отдавалось болью в рёбрах — и начал осторожно приподниматься. Кровать под ним жалобно скрипнула. Урбэм услышал шорох, поднял голову и, едва не опрокинув чернильницу, вскочил со стула. Стул с грохотом опрокинулся.
— Господин Интенегри! — Он в три шага пересёк комнату и склонился над кроватью, обдав Амбуласа запахом пота и чернил. — Очнулись! Слава Богам, слава Богам! Я уж начал волноваться. Местный лекарь сказал — обморок, ничего страшного, дескать, бывает. Но я-то боялся, что вы подхватили эту проклятую хворь... Ой, да что ж это я! Давайте помогу, давайте!
Он заботливо, хотя и несколько неуклюже, поддержал Амбуласа, помогая тому устойчиво сесть, и подложил под спину подушку — взбил её, примял, снова взбил.
— Вы пролежали без сознания часа два, прямо там, возле девушки, — затараторил он, не в силах остановиться. — Я боялся вас трогать — ну, знаете, вдруг наврежу, вдруг у вас там какой-то процесс идёт. Мы сидели тихо в сторонке, как мыши, и вдруг она как закричит! Родители кинулись к ней, обняли, плакали от счастья. Она жива, господин Интенегри! Жива! Лицо порозовело, щёки — прямо как яблочки. Ещё слаба, конечно, но в сознании, и взгляд уже осмысленный. И всё благодаря вам! — Губернатор аж прихлопнул в ладоши и тут же осёкся, бросив взгляд на бледное, осунувшееся лицо собеседника. — Но вы не просыпались, и мы перенесли вас к лекарю. Вы проспали ещё два часа. Ах да! — Он метнулся к столу, подхватил журнал и торжествующе потряс им в воздухе. — Я всё записал! Каждое слово, каждое действие! Даже то, как свечи мерцали — и то записал!
Амбулас сидел согнувшись, прижав ладони к лицу. В висках пульсировала тупая, распирающая боль, перетекавшая в глазницы. Казалось, ещё немного — и глаза лопнут. Надо было бы полежать ещё — час, а лучше два, а лучше до завтра, — но он просто не мог себе этого позволить.
— Где моя одежда? — Голос прозвучал глухо, хрипло, будто с чужого голоса. — Нам нужно идти. Кто следующий?
Он попытался встать. Ноги не держали — подкосились, как у новорождённого жеребёнка, пришлось опереться о стену. Холодная штукатурка немного отрезвляла.
— Что вы, что вы, господин Интенегри, вам нельзя! — Урбэм всплеснул руками. — Я должен позвать лекаря, пусть осмотрит вас, пусть послушает...
Он попытался усадить гостя обратно, но Амбулас резко, почти грубо отмахнулся — и сам удивился тому, сколько сил потребовалось на этот простой жест.
— Чем бы оно ни было — оно сильно и опасно. Вы видели девушку. Следующий больной может не дождаться. Каждая минута бездействия осложнит мне дальнейшую работу. Нужно спешить!
— Стойте! — Губернатор в отчаянии загородил собой дверь. — Вы хотя бы можете объяснить, что происходит с моими людьми? Что это за напасть? Вы приехали и сразу заявили: «Медлить нельзя». До вас никто — ни один врач, ни один учёный муж! — понятия не имел, чем больны мои жители. Но вы не врач, я смею предположить. Простите за дерзость, но я должен знать. Эти ваши штучки у постели девушки — свечи, кинжал, кровь, заклинания... ни один учебник по медицине такого не описывает! Я своими глазами видел, как вы пили кровь, господин Интенегри! И я попросту не пущу вас к другим больным, пока не услышу, что именно произошло два часа назад!
Амбулас раздражённо вздохнул и прикрыл глаза. С Губернатором проще было согласиться, чем спорить. На спор ушли бы те самые минуты, которых и так не хватало.
— Хорошо. — Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки сна. — Я расскажу по пути к следующему пациенту. Идёт?
Урбэм, всё ещё недоверчиво поджав губы, кивнул.
Спустя несколько минут, кое-как приведя себя в порядок и накинув пальто прямо на голое тело, они вышли из дома лекаря — ничем не примечательного здания, ничуть не отличавшегося от прочих серых коробок. Дождь наконец стих, мостовая блестела в тусклом свете фонарей. Губернатор повёл Амбуласа к следующему дому, но шаг нарочно замедлил — так, что даже хромой обогнал бы. Молодой человек понял намёк и заговорил. Слова давались с трудом, но он заставлял себя произносить их чётко:
— Этот обряд я называю «Совершение». С его помощью я очищаю разум и душу от... — он на мгновение замялся, подбирая слово, и остановился посреди улицы, — от захватчиков. Точного определения у них нет, как нет и ясного объяснения, почему это происходит. Я лечил людей и раньше, но они жили в совершенно разных местах и никогда не собирались в таком количестве в одном городе. А то, с чем я столкнулся сегодня... — Он сжал зубы. — Оно сильнее всего, что я видел прежде. Захватчики почувствовали меня. Они строят миры в разуме жертвы на основе её собственных кошмаров, питаются болью и страхом. Они способны прочно, надолго осесть в душе, как паразиты. Но убивать носителя им невыгодно — это разрушит их убежище. Заражённые не должны спать беспробудно и тем более умирать. А здесь... — Он сжал кулаки. — Здесь они настолько сильны, что убивают. Я был потрясён: захватчики готовы уничтожить собственный мир, когда уже обречены. Они должны были просто уйти! Но они принялись убивать жертву. Жадность? Безумие? Не знаю. Если бы я не вытащил девушку, я бы ещё мог спастись, а она — нет. И сейчас я откровенно опасаюсь вступать в следующий контакт. Поэтому нужно действовать быстро — чтобы не оставалось времени на панику. Понимаете?
Он покосился на Губернатора. Урбэм слушал с недоуменным, почти испуганным лицом — с тем самым выражением, какое бывает, когда умом понимаешь, что всё это чистая небылица, но сердцем уже осознаёшь: небылица воплотилась в явь. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Даже если это так... — Губернатор облизнул пересохшие губы. — Мне ничего не остаётся, как верить. Просто верить вам на слово. Но почему мой народ? Почему в таком количестве?
— А это мне ещё предстоит выяснить. — Амбулас посмотрел ему прямо в глаза. — И я надеюсь, что вы поможете мне в этом. Уверен, что вы знаете нечто большее, чем говорите. Не так ли, господин Урбэм?
Губернатор отвёл взгляд.
— Хотелось бы верить, что смогу вам оказать содействие, — пробурчал он неуверенно и тут же, явно желая сменить тему, указал вперёд: — Мы пришли. Вот этот дом.
Здание почти не отличалось от соседних — разве что на втором этаже зияло разбитое окно, кое-как заткнутое грязной тряпкой, и ветер трепал её края. Внутри обстановка тоже оказалась знакомой: низкий холл, несколько дверей, запах сырости и дешёвого табака. Только людей на этот раз было больше. Три женщины в тёмных платках сидели рядком на скамье у стены, при виде вошедших они привстали. Совершенно лысый старик с густой длинной бородой, утонувший в кресле у камина, даже не пошевелился — лишь медленно, с видимым усилием оторвал взгляд от газеты и перевёл его на вошедших.
— Ведите к больному, — хрипнул Урбэм, и голос его прозвучал почти по-командирски.
Все три дамы, перешёптываясь, проводили их наверх, в комнату номер шесть. Дверь отворилась, и на одной из шести кроватей обнаружился мужчина, укрытый одеялом по грудь. Амбулас бегло осмотрел его: серая кожа, расширенные зрачки — чёрные лужицы на бледном лице, — кровоподтёки на предплечьях, учащённое сердцебиение, температура ниже нормы. Всё те же знакомые симптомы. Урбэм, не забывая записывать, молча кивал и скрипел пером.
Снова сдвинули кровати — с тем же скрежетом, с теми же усилиями, — скинули матрасы. Женщин выставили за дверь. Одна из них попыталась возразить, но Урбэм так на неё зыркнул, что она мигом заткнулась. Амбулас расставил свечи — у изголовья и у локтей, — заставил Губернатора наполнить кубок водой из колодца, надел медальон-оберег. Металл привычно холодил кожу. Достал кинжал, кольнул кончик пальца мужчины — ни единой реакции, — выдавил в воду пять капель крови. Капли распустились в кубке алыми облачками, медленно оседая на дно. Поджёг фитили — свечи горели ровно, не мигая, несмотря на сквозняк, — взял больного за руку и зашептал:
— Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте. Эл номе ган го ретте повус...
По окончании молитвы поднёс кубок к губам, задержал дыхание и осушил его несколькими глубокими глотками. Металлический привкус, горечь трав, холод. Через мгновение глаза его закатились, тело обмякло, и он повалился на бок — туда, где уже расступалась тьма, готовая принять его в свои объятия.
________________________________________
Многие считают, будто непременными спутниками ужаса являются боль, тьма, смерть и разнообразная нечисть. Но сейчас Амбулас столкнулся с иным страхом — безмолвным, всепроникающим, парализующим.
Холод.
Умереть от переохлаждения — не самая мучительная смерть, если задуматься. После долгого пребывания на морозе человека неумолимо тянет в сон — верный признак, что смерть уже дышит ему в затылок. От холода ему вдруг может стать неожиданно тепло; он расслабляется и засыпает прямо на ходу. Заснул — всё. Организм перестаёт бороться: кровь медленнее расходится по жилам, тепла выделяется всё меньше, и постепенно, шаг за шагом, тело замедляется, пока не остановится вовсе.
Огромный кусок льда. Именно здесь, среди бескрайней снежной пустыни, очутилась душа Амбуласа. Позади темнела опушка мёртвого, заметённого леса; впереди, насколько хватало глаз, простиралась белая целина, и где-то у самого горизонта вздымалась высокая гора, почти расколотая надвое. Из трещины в ней исходило мерное голубоватое свечение — пульсирующее, точно сердце. Без всяких подсказок было ясно, куда следует держать путь.
— Кар-р! — раздалось над самой головой.
Знакомый ворон, сверкнув на лету чёрным оперением, пронёсся мимо и стремительно направился к горе.
— Даже не остановился поздороваться! — крикнул Амбулас ему вслед, но губы уже едва слушались.
Он глубоко вдохнул ледяной воздух — и тут же ощутил, как мороз пробирается под одежду. Побежали мурашки, мышцы напряглись; тело начало сковывать. Амбулас поспешно щёлкнул пальцами. Вспыхнуло синее сияние, и через миг он уже стоял в своей привычной кожаной броне; левую руку обвила чёрная цепь с крюком, за спиной возник длинный меч. Воин попрыгал на месте, поправил медальон, спрятал его под тунику — и побежал.
Путь предстоял неблизкий. Поначалу бежать было даже легче: движение согревало, а враг пока не давал о себе знать. Гора медленно, но верно приближалась. Вокруг царили мёртвая тишина и пугающее спокойствие.
Но через несколько минут всё изменилось. Взвыл ледяной ветер — не постепенно, а сразу, резко, будто невидимая рука распахнула гигантскую дверь. Колючие микроскопические снежинки забарабанили по лицу. Первыми замёрзли щёки, нос и уши; следом онемели кончики пальцев. Кожу начало жечь, будто к ней приложили раскалённый металл. Бежать становилось всё труднее: каждая нога при ударе о землю отдавалась тупой болью, в груди разгорался пожар, дыхание перехватывало.
Амбулас остановился.
«Как же холодно!» — пронеслось в голове. Он принялся яростно растирать лицо ладонями, но кожаные перчатки почти не помогали. — «Этого не может быть! Почему всё так плохо?»
Он давно уже усвоил: обряд «Совершение» сродни проникновению в чужой сон. Чтобы почувствовать физическую боль во сне, нужно физическое воздействие на тело в реальном мире — боль ощущается при повреждении свободных нервных окончаний. Но его тело сейчас лежало в безопасности, в доме, под присмотром Губернатора, и никакой сквозняк не мог быть таким ледяным. Эмоциональной болью этого тоже не объяснишь.
Он сделал ещё несколько шагов и снова замер. Жжение на коже понемногу отступало, но мышечная дрожь не утихала, а, напротив, усиливалась. Голова налилась болью, ноги слабели. Амбулас стиснул зубы и принялся размахивать руками, прыгать, приседать — что угодно, лишь бы согреться. Помогало слабо.
Он знал: захватчики способны воздействовать не только на разум жертвы, но и на разум спасителя. Через мозг они могли заставить испытывать боль — но только на проекционном уровне. Если тебя ранили внутри захваченного сознания, наяву этой раны не будет. Все эти открытия он сделал задолго до приезда в Лучезарный. Но здесь, в этом городе, он столкнулся с чем-то новым. Впервые после обряда он ощущал себя настолько паршиво: все синяки и ссадины, полученные при освобождении девушки, он почувствовал на себе после пробуждения. Не такие серьёзные, как в том кошмаре, но всё же — их быть не должно было вовсе. А сейчас он столкнулся с сильнейшим сопротивлением, какое только встречал.
Ветер не стихал. Снежинки хлестали по лицу, глаза слезились. Вдруг резко закружилась голова, тело сковало. Амбулас со злостью и бессилием выкрикнул что-то невнятное, отвернулся от ветра и рухнул на колени.
Мысли путались. Стоит покинуть сознание — и ужас закончится. Но тогда путь назад будет закрыт навсегда. Единственная попытка. Он знал это и не мог отступить.
Когда спаситель проникает в заражённый разум, для захватчиков это всегда полная неожиданность. Они будут защищаться, сопротивляться, но вынудить спасителя уйти очень трудно. В юности, по неопытности, Амбулас однажды испугался вражеского натиска и бежал. Войти обратно уже не сумел: враг заколотил брешь намертво. Тот больной выжил — тогдашние захватчики не убивали носителей, — но спустя несколько лет Амбулас прочёл в газете, что несчастный начал кидаться на людей, а после того как откусил пол-уха одному чиновнику, его упекли в психушку.
Пути назад не было.
Он попытался ползти. Лёг на живот и двинулся вперёд, вжимаясь в снег, преодолевая сопротивление тела. Сил не хватило. Он уткнулся лицом в холодную, колючую землю. Веки налились тяжестью; в глазах начали мелькать обрывки образов — тёплая комната, камин, кружка горячего чая… Амбулас тряхнул головой, отгоняя наваждение. Не спать. Ни в коем случае не спать.
Вдруг — тепло.
Мягкие, бархатные потоки воздуха окутали тело. По коже побежали мурашки, пальцы рук и ног начали мгновенно оттаивать; сердце застучало часто-часто. Ветер стих, и в воздухе запахло сыростью.
Амбулас поднял голову. Его окружал густой, молочно-белый туман. Он с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. С одной стороны, это было намного лучше ледяного ветра. С другой — он понятия не имел, в какой стороне теперь гора.
И тут за спиной раздался вой. Глубокий, гортанный, звериный. Через мгновение — такой же справа, потом слева. Его окружали.
Амбулас осторожно, стараясь ступать как можно тише, двинулся в противоположную от своих следов сторону. Шорохи доносились отовсюду, но он продолжал идти. На всякий случай вытащил меч; сталь покинула ножны с предательским лязгом. И сразу всё стихло.
Воин замер. Тишина давила на уши.
За спиной хрустнуло.
Он развернулся. Из тумана, медленно, вкрадчиво, выходил волк — если это чудовище можно было назвать волком. Огромная пасть, из которой на снег падали капли кровавой пены. Массивная туша, чёрная шерсть, вдоль позвоночника — стальные иглы, сверкающие даже в тусклом рассеянном свете. Зверь остановился и уставился прямо в глаза человеку. Взгляд чернее бездны.
Амбулас заставил себя не двигаться. Волки — преследующие хищники: они принимают за добычу всё, что убегает, и стараются свалить жертву на бегу. Если не двигаться, они могут не напасть.
Из тумана выступил второй. Звери разошлись в стороны, беря человека в полукольцо — так, чтобы один из них всегда оказывался у него за спиной. Амбулас начал размахивать мечом — в сторону одного, в сторону другого. Волки зарычали, сделали несколько ложных рывков, но сталь заставляла их отступать.
Долго это продолжаться не могло.
Нападения со спины он избежать не сумел. Успел подставить меч, но зверь оказался сильнее и всей массой обрушился на человека, опрокидывая его на спину. Челюсти сомкнулись на правом предплечье. Многослойная кожа брони смялась, как бумага; клыки вспороли плоть, и Амбулас мгновенно перестал чувствовать руку. Дикая боль пронзила левую ногу — вступился второй хищник. Хруст, влажное чавканье.
Уцелевшей левой рукой Амбулас принялся отбиваться, раз за разом целя в нос ближайшему зверю. Тот заскулил, но челюстей не разжал. Воин кричал, отталкивался ногами — бесполезно.
— Кар-р! Кар-р! — раздалось сверху.
Чёрная молния обрушилась с неба. Ворон спикировал на первого волка, вцепился когтями ему в загривок и буквально взмыл вместе с ним в воздух. Зверь жалобно залаял, задёргал лапами; птица подняла его всё выше и вдруг, сложив крылья, бросила добычу вниз и тут же кинулась следом — добивать.
Амбулас не терял ни секунды. Размахнулся мечом и рассёк морду второму волку; брызнула кровь. Воин вскочил, превозмогая боль в ноге, и добил зверя одним точным выпадом. Рядом, в тумане, ворон уже заклёвывал свою жертву.
— Приятель! Ты как никогда кстати! — выдохнул Амбулас, поклонившись птице. — Спасибо.
— Кар-р, — самодовольно отозвался ворон и неодобрительно покосился на его окровавленную руку.
— Терпеть можно. Надо поскорее заканчивать, а то мало ли какие ещё сюрпризы. Повезло, что врагов было немного. Загрызли бы…
И тут же в голове возник вопрос: «А почему так мало? Может, основная засада ждёт у горы?» Но тратить время на догадки он не стал. Нужно было просто добраться до этой треклятой горы.
— Поможешь выбраться? Туман всё заволок.
Ворон понимающе кивнул — Амбулас впервые заметил у спутника такой отчётливо человеческий жест. Птица тяжело захлопала крыльями, поднялась вверх и вскоре скрылась в молочной завесе. Спустя минуту в небе раздалось гулкое карканье. Человек двинулся на звук.
Под ногами захрустели первые камни. Туман начал редеть, и наконец показалась тропа, змеёй уходящая вверх, к разлому в горе. Рядом, на замшелом валуне, сидел сгорбившийся ворон. Амбулас подошёл и осторожно протянул руку, чтобы погладить верного помощника по голове, но птица возмущённо каркнула, взмыла в небо и растворилась в облаках. Трогать себя она не позволяла.
Подъём в гору оказался на удивление лёгким — обыкновенная прогулка. Ни врагов, ни ветра, ни холода. Но чем выше он поднимался, тем сильнее дрожала земля под ногами.
Спокойствие кончилось, едва он достиг цели. В разломе горы открылся неглубокий кратер, и в этом кратере кипел бой.
На одной стороне — захватчики: трое волкоподобных тварей и не меньше дюжины низкорослых гоблинов — большеголовых, носатых, ушастых, вооружённых палками, копьями и цепями. Мерзкие, писклявые, неуклюжие создания с маленькими злобными глазками.
На другой стороне бился серебристый, клубящийся туман, в котором угадывался силуэт огромного зверя — отдалённо напоминавшего медведя, только раза в два крупнее. Глаза его горели ярким белым светом. Призрачный исполин грозно ревел и отбивался от многочисленных врагов. Волки ловко уворачивались от его когтистых лап, а гоблины разлетались в стороны, как тряпичные куклы, — но численность их не убывала: с вершин кратера скатывались всё новые и новые орды карликов. Медведь держал всех на дистанции, и всё же гоблинам удалось пару раз ранить его: в широкую серебристую спину вонзилось несколько заострённых копий.
Амбулас притаился за камнем, оценивая обстановку. Если с врагами всё было ясно, то призрачный медведь оставался загадкой. Союзник? Или ещё один хищник?
Ответ не заставил себя ждать. Небольшая группа гоблинов отделилась от основной массы и попыталась обойти медведя со спины. Тот мгновенно заметил манёвр, бросился наперерез и двумя взмахами массивной лапы смёл отряд в пропасть. И тут Амбулас увидел то, что зверь прикрывал собой всё это время: на ледяной глыбе, почти горизонтально, было распято изувеченное человеческое тело.
Медведь защищал душу жертвы.
Союзник.
Стоило зверю на мгновение отвлечься, отбросив очередную волну гоблинов, как двое волков кинулись к распятому. Амбулас выскочил из укрытия. Крюк просвистел в воздухе и пронзил обоих хищников разом; рывок — и туши отлетели в сторону, заливая снег чёрной кровью. Воин вступил в бой.
В него тут же полетели камни, копья, палки. Амбулас уклонялся, некоторые снаряды разрубал мечом в воздухе. Третий волк бросился на него в прыжке; воин ушёл перекатом влево и нанёс рубленый удар вдоль всего позвоночника зверя. Волк рухнул замертво.
Медведь, заметив подмогу, перешёл в наступление. Он врезался в гущу гоблинов, топтал, рвал надвое, отбрасывал когтистыми лапами; карлики с визгом разлетались, но их место тут же занимали новые. Амбулас не отставал, добивая тех, кто в панике разбегался от призрачного исполина. Минута — и весь кратер был завален трупами.
Но с вершин уже затрубили рога. Гоблины полезли со всех сторон, их было втрое больше прежнего. Часть бросилась на Амбуласа и медведя, а несколько групп, сгибаясь под тяжестью топоров и молотов, полезли на скалы и принялись откалывать зубчатые осколки, нависавшие над кратером.
Амбулас мгновенно понял их затею: они решили обрушить скалы на защитников. Он оставил медведя на передовой, а сам кинулся к распятой жертве. Руки и ноги несчастного были намертво вморожены в глыбу; воин, действуя как можно аккуратнее, принялся высвобождать их мечом.
Сверху посыпались первые камни. Один грохнулся в паре шагов от Амбуласа, осыпав его ледяной крошкой.
Могучий туманный медведь стоял стеной. Гоблины летели в разные стороны, но их ярость только росла; они карабкались по туше, пытались вонзить копья в призрачную плоть, закидывали камнями. Обороняясь, зверь успевал везде — но раны его множились.
Амбулас наконец высвободил пленника и принялся трясти его за плечи, приводя в чувство. Мужчина не реагировал.
Гоблинов становилось всё больше. Медведь не сдавал позиций, но серебристая проекция уже была вся в рваных дырах и кровоточащих ранах, а каменный град сверху не ослабевал. И вот — один из осколков, здоровенный остроконечный обломок скалы, с грохотом обрушился сверху и насквозь пронзил призрачную тушу. Медведь взревел так, что дрогнули камни под ногами, и тут же растаял в воздухе, оставив после себя лишь облачко серебристой пыли.
И в тот же миг, словно по неведомому закону, пленник открыл глаза.
Амбулас, не веря своей удаче, вскинул голову. Гоблины уже неслись к нему, топоча и визжа. Воин схватил мужчину за плечо и заорал, перекрывая шум:
— Дай мне руку! Живо!
Жертва, ещё ничего не понимая, слабо шевельнула пальцами. Гоблины приближались; ещё секунда — и будет поздно. Амбулас перехватил ладонь мужчины, сжал её до хруста.
Вспышка.
Ослепительная, белая, выжигающая всё — страх, холод, боль.