Совершение. Глава 7

Глава 7. Минувшие дни. Предназначение


Возвращаясь к юности Амбуласа — следует продолжить с того момента, когда ему только предстояло познакомиться со своим новым опекуном. Её звали Кана. Как уже было сказано, эта женщина приходилась тётушкой покойному Леону Интенегри, а самому Амбуласу — дальней родственницей. Но представилась она просто и без оговорок:
— Здравствуй, Амбус. — Она переступила порог опустевшего дома, мельком огляделась и снова, уже с тёплой улыбкой, посмотрела на юношу. — Или тебе угодней полное имя? Амбулас? Ну чего же ты молчишь?
— Вы пришли за мной? — спросил он, не двигаясь с места.
— Конечно! Зовут меня Кана, я твоя бабушка.
Амбулас удивлённо отступил на шаг.
— Понимаю, многое на тебя взвалилось, — продолжила она мягче. — Но давай соберём твои вещи поскорее и уедем отсюда. По пути всё расскажу. Сейчас я позову Гавера, он отнесёт чемоданы.
— Нет. Я сам. Не надо никого звать.
Без лишних слов юноша накинул пальто, подхватил нехитрый багаж и вышел наружу. У крыльца ждала карета: на козлах сидел тот самый Гавер — кряжистый, молчаливый мужчина с обветренным лицом. Погрузили чемоданы, заперли дом, повесили замок на ворота поместья и тронулись.
Моросил дождь, уже смеркалось. Амбулас в последний раз взглянул сквозь запотевшее стекло на особняк, в котором вырос, — и тот исчез за холмом, будто его и не было.
В карете, кроме них двоих, никого не оказалось. Свечи тускло освещали салон, тишину нарушал лишь мерный стук колёс. Вопросы роились в голове юноши, но он не решался задать ни одного. Кто она, эта Кана? Вправду ли бабушка? Почему не переждали ночь? Куда они едут и что теперь с ним будет? Но все эти вопросы гасли, едва успев разгореться.
Кана долго просто наблюдала за ним — Амбулас заметил это сразу, хоть и старался не подавать виду. Улыбка не сходила с её лица, но опасений не вызывала, только смущала. Почему-то эта женщина внушала доверие — сразу и безоговорочно. Жизнерадостная, непохожая ни на кого из тех, кого он встречал прежде. Короткие седые волосы, светлые глаза, морщинки у глаз и губ; невысокая, стройная, с крепкой, ладной фигурой и звонким певучим голосом. Вот и всё, что он пока сумел в ней разглядеть.
Их первый разговор Амбулас запомнил на всю жизнь. Сейчас он показался бы ему простым, где-то забавным, где-то и вовсе постыдным, — но тогда юноша пережил целую бурю: от смущения до самого настоящего страха.
— Ты не против, если я зажгу ещё свечей? — спросила Кана, первой нарушив молчание. — Или спать собираешься?
— Нет. Зажигайте.
— Хочешь, секрет расскажу? Я ужасно боюсь темноты. Не выношу её. И больших домов не люблю — в них всегда темно и вечно что-то скрипит. Ужас! — Она тихо, по-доброму рассмеялась. — Прости, что заставила среди ночи выехать. Зато быстрее окажемся дома. Дом у меня небольшой, но, надеюсь, тебе покажется уютным. В нём круглый день горит свет.
— А куда мы едем?
— В Оклонд!
— В столицу? — Амбулас выпрямился. — Это же сколько дней пути…
— Кто сказал, что мы будем трястись на этой колымаге до самого Оклонда? Через пару часов прибудем в Ферсиваль, а оттуда — на дирижабле. По воздуху, Амбус! Минем все равнины и горы. Тебе уже приходилось летать?
— На дирижабле? Что вы! — Он махнул рукой. — Мне только книги о них попадались. Правда ли, что он развивает скорость до ста пятидесяти километров в час? И какова вероятность, что мы не разобьёмся? Я читал, двигатели пассажирских экипажей нестабильно работают в дождь.
Кана засмеялась — на этот раз громче, звонче, — и Амбулас осёкся, залился краской.
— Ты, наверное, книжки читал ещё про первые модели, — покачала она головой. — Сидел безвылазно в глуши, вот и попались старые издания. Сейчас дирижабли летают и в дождь, и в шквальный ветер. Днём и ночью. Линии проложены из каждого крупного города во все стороны. Безопаснее рельсоходов. — Она подалась вперёд и легонько потрепала юношу по колену. — Не переживай. Приедем — купим тебе свежих книг, сам всё узнаешь. Тебя ведь хоть чему-то учили в том доме?
— Да. У меня была гувернантка.
— Хоть об этом Леон позаботился. Читать, писать умеешь хорошо? Тебе ведь четырнадцать?
— Мне пятнадцать. — Амбулас выпрямился в кресле. — Всё умею. Меня хвалили.
— Просто я волнуюсь: хватит ли твоих знаний, чтобы догнать сверстников в школе.
Паника захлестнула его мгновенно — ледяной волной. Школа. Толпа незнакомых людей. Вот уж чего ему точно не хотелось, так это оказаться среди чужаков, да ещё и выставить себя дураком. А вдруг его знаний недостаточно, и его определят… с детьми?
— В школу? Нет. Не надо. Я не хочу.
— А как же ты учиться станешь? — с лёгкой иронией поинтересовалась Кана. — Не прикажешь ли снова гувернантку нанимать, как маленькому?
— Нет, — тихо ответил юноша и совсем беззвучно добавил: — Прошу, только не в школу. Я сам. Сам всему научусь.
Он втянул голову в плечи и уставился в пол.
— Хорошо, — мягко сказала Кана. — Я придумала. У меня есть знакомая, она преподаёт в Академии. Встретимся с ней, она проверит тебя по базовым предметам. Без лишних глаз. А там уже решим, что с тобой делать.
Амбулас промолчал. Кана не стала допытываться — достала из сумки ещё свечей, зажгла, потом вынула книгу и карандаш и принялась что-то усиленно подчёркивать. А он сидел, терзаемый одной только мыслью о школе, и сам себе удивлялся: ведь он так старательно учился держать себя в руках — и вот, пожалуйста, рассыпался. Но не школа его пугала. Люди. Новые лица, многочисленные взгляды, направленные на него. От одной мысли об этом по телу бежали мурашки.
Впервые Амбулас осознал, что он — изгой, причём невиновный. За пятнадцать лет людей, с которыми он общался, можно было пересчитать по пальцам. Но он не желал ничего менять, не хотел приобщаться к нормальному общественному поведению. Он привык быть один. И сейчас, в тряской карете, ему до того стало тошно, что захотелось распахнуть дверцу и убежать в лес — в привычный, тихий, неизменный мир. В его мир.
Но реальность была сурова: он ехал в самый большой город государства. Оклонд — город, которому предстояло стать его новым домом. Город, где полно людей. С ними придётся уживаться; с кем-то, рано или поздно, — знакомиться, вести дела.
Сбежать, как дядя Леон?
Амбулас заснул прямо в карете и проснулся, лишь когда экипаж остановился у посадочного трапа. Вокруг шумела толпа: другие кареты, голоса, оглушительные гудки из громкоговорителя. С юга станцию обступал лес, с остальных сторон вздымались здания Ферсиваля. Дальнейшее помнилось как в тумане: регистрация, каюта, койка. Он проспал от самого взлёта до прибытия в столицу. Почти.
Разбудила его Кана — тёплым шёпотом позвала по имени, и от этого шёпота стало щекотно и приятно. Так его ещё никогда не будили. Вставать не хотелось совершенно: за последние дни в особняке произошло столько всего, что он просто забывал спать. Но Кана сказала, что он пропустит панораму Оклонда, — и Амбулас мгновенно ощутил прилив бодрости.
Он обулся, накинул пальто и вслед за Каной прошёл узким коридором к двери в самом его конце. Дверь отворилась — и перед ним распахнулась смотровая площадка, от пола до потолка застеклённая. Пробившись сквозь толпу, юноша прильнул к стеклу и замер. Ничего подобного он никогда не видел.
Оклонд — самый красивый, самый большой, самый богатый город мира. Жемчужина страны, иначе и не скажешь. Магазины, больницы, театры, рестораны, библиотеки, музеи, бары, парки, клубы, салоны красоты — и все министерства. Неописуемо гигантский, раскинувшийся на берегу бескрайнего океана почти идеальным полукругом. Над ним возвышались небоскрёбы, но выше всех вздымалась Цитадель — сердце города, самое высокое здание, из которого во все стороны тянулись бесчисленные трубы. Город опоясывали массивные стены. Попасть в него можно было только по воздуху или по железной дороге — на рельсоходах, чьи линии стекались к Оклонду со всех концов горизонта. Вокруг лежали поля и леса, текла река, ютилось несколько небольших посёлков.
Амбулас не мог дождаться, когда увидит всё это изнутри: архитектуру, улицы, моду, самих горожан. Хотел постичь всю мощь столичных технологий, увидеть воочию то, о чём прежде только читал. Даже больше.
Но дирижабль начал снижаться не там, где он рассчитывал. Посадочная площадка обнаружилась в чистом поле, в нескольких десятках километров от городских стен. Кана жила как раз в одном из тех самых пригородных посёлков. Амбулас немного расстроился, но смолчал.
Дом ему запомнился навсегда. Небольшой, но удивительно милый: красная крыша, жёлтые стены, окна в сторону леса. Сам посёлок, центральный из трёх, был самым ухоженным. Все три соединяла дорога, выложенная узорчатыми плитами. В каждом посёлке — по три-четыре улицы, на каждой улице по семь-десять домов; один магазин, один развлекательный центр на всех. Школа, больница и администрация располагались здесь же, в центральном. Все дома походили друг на друга конструкцией, но каждый хозяин старался выделиться: красил стены и ставни в яркие цвета, менял черепицу. К каждому дому прилагался участок, огороженный высоким забором: кто-то застраивал его сараями и гаражами, кто-то разбивал огород, кто-то оставлял нетронутым.
Был у посёлка один минус: рядом проходили железнодорожные пути. Рельсоходы — модернизированные паровозы — мчались по рельсам, подвешенным на высоких колоннах с арочными креплениями. Состав, по сути, висел над землёй, и скорость его вдвое превышала скорость обычного паровоза. Поначалу зрелище пугало горожан, но за два десятка лет к нему попривыкли — как привыкли и к шуму, который перестали замечать.
Амбуласу отвели отдельную комнату с окнами на лес. Но не лес интересовал его теперь. Встав на цыпочки у подоконника, он разглядел и стены Оклонда, и вонзающиеся в небо трубы, и яркие высотки, и блестящую вдалеке полосу океана, и железнодорожные пути, по которым с гулом проносились составы. Мощь. Дух захватывало.
Едва выгрузив вещи, он выбежал во двор, разбежался, подпрыгнул, ухватился за край крыши и вскарабкался на самую макушку. Здесь он и решил проводить все дни и ночи — любоваться панорамой. Конечно, он заметил и чёрный дым, валивший из труб промышленной столицы. Но это почти не омрачило впечатления.
Проходили дни, потом недели. Амбулас привыкал к новому дому, привыкал к Кане — женщине со светлой душой, которая теперь заботилась о нём.
Поначалу она не беспокоила его. Дала время освоиться, не приставала с расспросами. Ждала, когда он сам потянется. Прошёл месяц — а юноша так и не сделал шагу навстречу. Кана заволновалась: нравится ли ему здесь? Нравится ли еда? А нравится ли ей она сама?
На самом деле тревожился и Амбулас. Ему было совестно, что он даже не пытается проявить к ней интерес. Но он боялся — боялся, что она снова поднимет вопрос о школе. Только и всего. А так ему всё нравилось. Вкуснее еды он в жизни не пробовал, а дом — пусть и не мог похвастаться просторами особняка — был залит светом, в прямом и духовном смысле. Что до Каны… он хотел полюбить её — как сын, как внук. Но не дано ему было это умение. Он не знал, что такое материнская любовь, да и что такое «любить» вообще. Все чувства к человеку он привык описывать одним словом: «привыкание». Но Кану ему захотелось полюбить по-настоящему.
Прошло ещё несколько недель, а диалог дальше «доброго утра» и «спокойной ночи» не заходил. Но всему приходит конец, и Амбулас сдался. Причиной послужило простое любопытство.
Он заметил, что к ним часто приходят люди. Мужчины, женщины с детьми, старики. Все переступали порог с горечью на лице, а уходили — с радостью в глазах. Это заинтересовало его. Однажды, когда пожаловала очередная гостья, он прокрался в дом и спрятался за углом гостиной.
Посреди комнаты стояла женщина с закрытыми глазами и тяжело дышала, слегка пошатываясь. Вокруг неё ходила Кана — что-то нашёптывала, взмахивала кистью, будто чертила в воздухе знаки. Длилось это две или три минуты. Потом Кана остановилась.
— Всё, — сказала она. — Открывай глаза.
— Всё? — выдохнула гостья.
— Да. Теперь будешь спать спокойно. Кошмары покинут ваш дом.
— Спасибо, милая Кана! Дай вам Бог здоровья!
Послышалось шуршание — вероятно, женщина достала деньги. Кана запротестовала, гостья зашикала, и вскоре та ушла.
Амбулас выскользнул из дома. Увиденное насторожило его — и одновременно увлекло. С тех пор он принялся наблюдать за каждым гостем: прятался за углом и жадно впитывал все эти странные «представления». Одни походили на тот, первый обряд, другие отличались и словами, и действиями, и положением больного. Он догадался: Кана помогала. Лечила? От кошмаров? Но только ли?
Однажды явился человек в чёрном — с высоким колпаком и крестом на груди. Амбулас прокрался в дом, когда разговор уже подходил к сути.
— …он ест, пьёт, разговаривает, — говорил гость. — Но боится креста. Бога отвергает, ругается на Него. Не его это слова, милостивая Кана. Приходите в часовню, помогите служителю вернуть веру.
— Я вас поняла. Приду. Сегодня же. Ступайте, главный служитель Орберт. Приготовьте бокал святой воды и уложите больного спать.
— Будем ждать.
Мужчина ушёл, а Амбулас вышел из своего укрытия. Кана, ничуть не удивившись, улыбнулась ему.
— Опять подслушиваешь, Амбус?
— Да. — Он нахмурился. — Что тут происходит? Что за обряды вы проводите? Расскажите, Кана!
И она рассказала. С юных лет она занималась народным врачеванием — этому её научила мать, ту — бабушка, а до неё знание передавали многие поколения. Когда не помогают ни лекарства, ни мозгоправы, люди идут к «истинному целителю» — знахарю, знатцу. С точки зрения современной медицины методы эти выглядели примитивно, но Кана уверяла, что владеет сверхъестественным, магическим знанием. Отчаявшиеся больные верили — и, как ни странно, обряды помогали.
Обряды она делила на две категории: безобидные и клятвенные. К первым относились защита от порчи и кошмаров, лечение суставов, ран, кашля, насморка — часто с применением снадобий из трав и животных продуктов. О клятвенных Кана пока говорить не хотела. Сказала только, что у каждого есть название, а перед первым проведением следует принести особую клятву и пройти «очищение».
Амбулас понял мало, но немедленно напросился пойти вместе с ней в часовню. Кана не стала отказывать.
Вечерело. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в бледно-розовые и сиреневые тона. Амбулас впервые ступил за ограду дома. До этого он только наблюдал за посёлком с крыши, но теперь шёл по нему сам — и всё казалось другим: ближе, объёмнее, реальнее. Они направлялись на окраину, к часовне на невысоком холме. В посёлке было тихо — та особенная, умиротворённая тишина, какая бывает только в сумерках, — и лишь издалека доносились звонкие детские голоса да непрестанный лай собак, стороживших свои дворы. Дорогу развезло после недавнего дождя, ноги скользили по грязи, чавкавшей под подошвами. Со стороны океана — невидимого, но угадываемого по запаху — дул свежий ветерок с морским привкусом, солёный и бодрящий. Над крышами, чуть тронутые вечерним туманом, высились далёкие здания Оклонда, подсвеченные последними лучами солнца.
Часовня оказалась невелика — куда меньше, чем Амбулас представлял по рассказам Каны. Остроконечные башенки по углам, часы с боем над входом, арочные проёмы, узкие окна с ажурной каменной резьбой, напоминавшей кружево. Внутри было полутемно и прохладно; пахло ладаном, воском и старым деревом. Стены украшали картины в тяжёлых рамах, витражная мозаика с ликами святых, золотой алтарь в апсиде, мерцавший в свете нескольких свечей. Амбулас оглядел всё это — и остался равнодушен. Слишком вычурно, слишком старомодно. То ли дело Цитадель в Оклонде: сразу видна и мощь, и замысел, и цель. Сердце гигантского механизма, питающее весь город. А это — бесполезная постройка, памятник ушедшей эпохе, не приносящий пользы современному обществу. Так он тогда думал. Веры в Бога ему не привили — ни дядя, ни гувернантка, ни сама жизнь.
Внутри их встретил тот самый человек в чёрном, что приходил к Кане утром. Он поклонился — низко, почтительно, — и, не проронив ни слова, провёл их в подвал. Лестница была крутой и узкой; ступени скрипели под ногами. Внизу, в одной из комнат, на кровати спал больной — тот самый старик с густыми бровями и длинной бородой. Он смешно посапывал во сне, и со стороны могло показаться, что он просто крепко спит после сытного обеда. Но Амбулас уже знал: это не так. Служитель вручил Кане бокал с водой — простой, стеклянный, — и бесшумно удалился, притворив за собой дверь.
Кана достала из сумки свечи и свёрток. Три толстых восковых свечи, пахнущих мёдом и травами. Развернула ткань — внутри оказались кинжал с узким лезвием, отливавшим серебром, и два амулета на кожаных шнурках. Она расставила свечи вокруг кровати — у изголовья, в ногах и у дальней стены, — опустилась на колени и жестом пригласила юношу сесть рядом. Пол был холодным и жёстким.
— Смотри внимательно, Амбус, — сказала она. — Запоминай. Я буду проговаривать каждое действие.
— Я слушаю.
— Зажигаем свечи. — Она поднесла спичку к фитилям; огоньки заплясали, вытягиваясь в тонкие жёлтые лепестки. — Надеваем амулеты. — Один повесила себе на шею, второй протянула Амбуласу.
— А зачем? — не удержался он, вертя амулет в пальцах. — Это просто железка.
— Оберег. Не просто железка. Надевай, — серьёзно ответила она, и он подчинился. — Теперь берём больного за руку. Амбус, дай мне свою. Вот так. Читаем молитву. Повторяй за мной: Эл номе ган го ретте. Запоминай слова — они важны. Эл номе ган го ретте повус. Теперь подай мне кубок. Благодарю. Беру кинжал. Мне нужно всего пять капель крови — не больше и не меньше.
Она проткнула палец старика остриём — тот даже не пошевелился. Красные капли одна за другой упали в воду, распускаясь алыми облачками. Кана сосчитала их шёпотом.
— Ставим кубок на пол, снова берёмся за руки и произносим: Ло вонгу та повус. Трижды. Запоминай. Ло вонгу та повус. Ло вонгу та повус. — Она повернулась к Амбуласу, и глаза её были серьёзны. — Теперь приготовься. Закружится голова, помутнеет в глазах. Ты не бойся — это нормально. Так и должно быть.
— Постойте! — заволновался юноша, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Что происходит? Что именно должно случиться? Я не понимаю!
— Амбус, время уходит. — Она сжала его ладонь. — Держи меня за руку и не отпускай, что бы ни случилось. Слышишь? Не отпускай.
Кана поднесла кубок к губам и сделала несколько глубоких глотков. Затем протянула ему. Амбулас принял чашу. Руки дрожали. Он зажмурился и выпил — вода была холодной, с металлическим привкусом. Тошнота подступила мгновенно — горячая волна, захлестнувшая горло; веки налились свинцовой тяжестью, мир вокруг бешено закружился, теряя очертания. Хотелось кричать — но он не мог, рот не открывался. Тело исчезло. Всё исчезло. А потом — темнота, глубокая, как колодец, и вдруг — снова твёрдая земля под ногами.
Он моргнул. Перед ним стояла Кана и улыбалась — всё та же тёплая, чуть лукавая улыбка. Вокруг был каменный туннель; на стенах, в металлических кольцах, горели редкие факелы, разгоняя мрак дрожащим оранжевым светом.
— Г-где мы?! — выкрикнул Амбулас, и голос его заметался эхом под низкими сводами.
— Тихо, тихо. — Кана подняла ладонь. — Ничего страшного ещё не случилось. Мы на месте.
— Не случилось?! — Он озирался по сторонам, как загнанный зверь. — Где мы? Почему у меня такие странные ощущения? Я ничего не чувствую — ни холода, ни тепла, ничего!
— И запахов тоже? — Она склонила голову набок. — Вдохни глубже. Сырости не ощущаешь? А ведь здесь должно пахнуть плесенью.
Амбулас сделал пару судорожных вдохов:
— Ничего. Вообще ничего. Где мы?!
— Возьми меня за руку и пойдём. — Она протянула ему ладонь. — Нельзя долго стоять на месте. По дороге я всё расскажу.
Они двинулись вперёд. Вокруг был бесконечный каменный туннель — грубо высеченный, с низким потолком и неровными стенами. Редкие факелы на стенах разгоняли мрак, но их свет был каким-то неестественным — дрожащим, неживым. Амбулас панически озирался. Сердце колотилось где-то в горле.
— Не волнуйся, — повторила Кана, и голос её прозвучал на удивление спокойно.
— Не волноваться?! — Он чуть не задохнулся от возмущения. — Что вообще произошло?! Мы только что были в часовне, а теперь мы здесь! Вы что, телепортировали нас? Это какая-то магия?
— Мы в сознании того человека, что сейчас спит. Но не во сне, а в самом разуме. Понимаешь?
— Нет! — Он тряхнул головой. — Ничего я не понимаю! Как можно попасть в чужой разум? Это же... это же невозможно!
— И тем не менее мы здесь. — Она пожала плечами. — Бывает, человек вдруг меняется — становится другим, говорит странные вещи, вытворяет невесть что, впадает в агрессию. Психопатом он станет, если не помочь. Таких изымают из общества, запирают в лечебницах, а лечебницы своими методами только ускоряют разложение разума. И человека признают непригодным. Понимаешь? Неизлечимым. Приговорённым.
— И вы... проникаете внутрь? — Амбулас схватился за голову. — Вы можете зайти в чужой разум и всё исправить? Но это... это...
— Мы тоже сейчас спим — в какой-то мере. Наши тела живы и дышат, лёжа на полу часовни, а сознание пребывает здесь. Этот обряд называется «Совершение». Мы очищаем разум от болезни — той, о которой не пишут в книгах. Даже нам, знахарям, неведомо, отчего это случается. Врачи пытаются помочь снаружи — таблетками, процедурами, беседами. Мы — изнутри.
— И как выглядит болезнь? — Он поднял на неё глаза, и в них был уже не страх, а жгучее, неутолимое любопытство.
— Как лабиринт. Человек просто заблудился внутри себя. Или что-то не даёт ему освободиться. — Она на мгновение задумалась. — Сложно понять, Амбус. Да и не стоит пытаться. Нужно просто действовать. И верить. Ведь люди делятся на тех, кто верит в чудеса, и на тех, кто не верит.
— «Действовать»... — пробормотал он. — Когда же мы начнём? Мы всё идём и идём, а вокруг ничего не меняется. И у меня столько вопросов, что голова пухнет, а ответ один: «Нужно верить»? Но я пока так не могу. Мне хочется подойти ко всему логически. Всему должна быть причина, понимаете? Причина и следствие. Я не могу просто поверить.
Кана громко расхохоталась — и эхо её смеха заметалось по коридору, умножая само себя.
— Амбус, сегодня ты как никогда разговорчив. — Она вытерла выступившую слезинку. — Мне нравится твоё рвение. Правда. Знаешь, если пойдёшь по моим стопам, то обязательно найдёшь ответы. Ты потом мне всё расскажешь, договорились?
— А с чего вы решили, что я собираюсь этим заниматься? — насторожённо спросил он, прищурившись.
— А разве тебя не заинтересовало?
Он помолчал, взвешивая слова.
— Заинтересовало. Очень. Но и пугает. Навряд ли я ещё раз захочу попасть в чужой разум — это слишком... странно. Слишком неправильно.
— К нам редко обращаются по таким вопросам, — мягко сказала она, и в голосе её прозвучала нотка грусти. — Многие знахари вообще ни разу не проводили «Совершение». Я — лишь в шестой раз. И каждый раз волнуюсь, как в первый.
— И всем психически больным можно помочь этим обрядом? — Он нахмурился. — Всем безумцам, которых держат в лечебницах?
— Хороший вопрос. — Кана кивнула. — Нет. Психические болезни развиваются не в один день. Врачи ищут причину, факторы, ставят диагноз — и порой помогают. В разуме таких больных я не увижу ничего — только пустоту. Но когда человек лёг спать здоровым, а утром близкие застают его за поеданием собственной обуви — разве это не подозрительно? У врачей нет ответа. Они разводят руками и говорят: «помутнение рассудка». Вот тут и нужно «Совершение».
— То есть у таких ты видишь лабиринты?
— Да. Разные. У каждого свой. Но достаточно просто вывести человека. Освободить. — Она пожала плечами. — Это не так сложно, как кажется. Сложнее всего — найти вход.
— И преграда — лабиринты.
— Ты всё схватываешь на лету. — Она улыбнулась. — Из тебя выйдет толк, Амбус.
Внезапно впереди, во мраке, что-то зашевелилось — большое, грузное. Амбулас замер. Сердце снова ухнуло в пятки.
— Что это? — прошептал он.
— Сейчас увидим.
Они подошли ближе — и юноша разглядел лося. Настоящий лесной лось с раскидистыми рогами, светящимися мягким голубоватым светом. Он стоял посреди бесконечного каменного коридора и смотрел на них — спокойно, мудро, без тени страха. Кана просияла:
— Мой старый друг! Давно его не видел! Он поможет нам найти выход.
Амбулас переводил взгляд с неё на лося и обратно.
— Это... лось, верно? — уточнил он на всякий случай.
— Да!
— Твой друг?
— Да!
— И он выведет нас?
— Да!
— Ну, понятно. — Амбулас тяжело вздохнул. — «Нужно верить». Опять.
— Иронии тут не место, Амбус. — Кана покачала головой. — Когда проходишь «очищение» и впадаешь в транс, перед тобой является прообраз спутника-талисмана. У каждого он свой. У меня — Лось. Он вывел меня из первого кошмара и выводил из всех последующих. Я доверяю ему больше, чем себе.
Лось, будто поняв, что говорят о нём, развернулся и исчез за поворотом. Когда они свернули, то увидели два тоннеля, уводящих в разные стороны — два зева, одинаково чёрных и одинаково молчаливых. У одного на мгновение возник Лось — и тут же растаял, оставив после себя только слабое голубоватое свечение. Путь был указан. Они двинулись дальше и вскоре упёрлись в запертые врата — высокие, окованные железом. Но едва Кана прикоснулась к ним, как они сами собой отворились, и перед ними открылся огромный зал, полный туманных субстанций. Они колыхались, перетекали, меняли очертания. Со всех сторон послышались стоны — протяжные, тоскливые.
— Призраки! — улыбнулась Кана. — Ты веришь в них?
— Нет. — Амбулас покачал головой. — Они тебя не пугают?
— Конечно нет. Это души умерших, всего лишь. Надеюсь, добрые — чистые души не опасны. Но любого призрака можно разозлить, так что идём медленно, не делай резких движений.
— А они могут напасть?
— Могут. Но ты мало что почувствуешь — страх, холод, может быть, боль. Они будут мешать, отвлекать, путать. Можно игнорировать, можно вооружиться. Свой прообраз ты тоже выберешь, когда спутник явится тебе впервые. Тогда же получишь и оружие.
— А какое у тебя оружие?
— Посох. — Она улыбнулась. — Длинный, светящийся. Всё вокруг осветит, всех призраков разгонит. Но сейчас его лучше не использовать — рассердим духов. Нам не нужны лишние помехи, тем более что мы уже знаем, как помочь.
В конце зала, прикованный цепями к стене, висел тот самый старик — густые брови, борода, измождённое лицо и грязная, порванная одежда. Он висел, раскинув руки, и по обе стороны от него застыли два призрака — крупнее остальных, темнее, зловещее.
— Нам надо его освободить, — прошептал Амбулас. — Духи нападут, да?
— Уверена. Но запомни: мы должны не просто освободить его, но и попросить подать нам руку. Только если больной сам захочет уйти и сам протянет ладонь, мы сможем помочь. Так работает обряд.
— А если откажется?
— Придётся убеждать. — Кана пожала плечами. — Но такого ещё не бывало. Обычно они хотят уйти. Очень хотят.
Кана решительно шагнула к узнику. Едва она коснулась цепей, как призраки взревели — не ртом, а всем своим существом, — и ринулись в атаку. Из бесформенных субстанций полезли руки, оскаленные зубы, пустые глазницы. Амбулас попятился, зажал уши — вой был невыносим. Кана встряхнула кистями — и в тот же миг облачилась в синюю робу, расшитую серебряными узорами, а в ладонях возник сияющий посох, похожий на удлинённый кристалл. Взмах — и зал затопило белым светом, отбросив призраков к стенам. Но лишь на миг — они снова ринулись в атаку.
— Амбулас! Освободи его!
— Как?! — Он растерянно озирался. — Чем?
— Найди ключ! Он где-то здесь, должен быть!
Он заметался по залу, обшаривая стены, пол, алтарь. Ничего. Кана тем временем отбивалась — спокойно и размеренно, каждое движение выверено, каждый удар посоха достигал цели. Призраки исчезали, растворялись, появлялись новые. Амбулас уже отчаялся, как вдруг заметил: позади нападающих, в глубине зала, так и стояли два стража, что прежде охраняли узника. Они были крупнее остальных и не двигались — просто стояли и смотрели.
— Кана! Сзади! Стражи!
Она кивнула, не оборачиваясь, и из посоха ударила струя света — узкая, концентрированная, как солнечный луч через линзу. Стражи рассыпались с тихим звоном, и из одного, словно из разбитого кувшина, выпал ключ — большой, ржавый, с причудливой бородкой. Кана рассмеялась — легко, искренне, как ребёнок.
Амбулас бросился вперёд, подхватил ключ и ловко, одну за другой, отомкнул оковы. Старик рухнул на землю, но был в сознании — глаза его, мутные и растерянные, смотрели на спасителей.
— Что теперь?! — крикнул Амбулас, оглядываясь на наседающих призраков.
— Уже ничего!
Кана ударила посохом об землю — и от места удара разошлась световая волна, отбросившая призраков к самым стенам. Она подбежала к ним, опустилась на колени рядом со стариком.
— Подай мне руку, — мягко сказала она, и голос её прозвучал почти по-матерински. — Ты хочешь уйти отсюда? Ты хочешь проснуться?
Тот кивнул — слабо, едва заметно, — и дрожащей рукой потянулся к ней. Кана сжала его ладонь.
Вспышка.
________________________________________
Амбулас очнулся в своей постели. В первое мгновение он даже не понял, что проснулся, — слишком реальным было ощущение каменного пола под ногами, слишком отчётливо ещё звучал в ушах вой призраков. Но нет: вот потолок над головой, вот окно, за которым сереет привычное небо, вот одеяло, сбившееся в ногах. Он осторожно сел. Несильно болела голова — тупая, ноющая боль где-то в затылке, — но он точно знал: это реальный мир. Всё, что случилось там, в подземелье чужого разума, вызывало страх и подкатывающую к горлу тошноту, и всё же чувствовал он себя на удивление хорошо. Даже бодро. Оделся, спустился в гостиную, шагая через ступеньку.
На диване, с книгой в руках и пледом на коленях, сидела Кана. Выглядела она так, будто ничего необычного не произошло, — ни складки на лице, ни тени усталости в глазах. Только лёгкий румянец на щеках да едва заметная, довольная улыбка.
— Очнулся наконец! — воскликнула она, отрываясь от чтения и захлопывая книгу. — Я уж думала, ты до вечера проспишь. Обедать будешь?
Он кивнул, зевнул, потянулся так, что хрустнули позвонки, и рухнул в кресло напротив.
— И всё? — Кана приподняла бровь. — Ничего не скажешь? После всего, что ты сегодня увидел?
— Скажу. — Он потёр глаза. — Всё удачно? Со стариком всё хорошо?
— Да. Служитель Рестам приходил утром — кланялся, благодарил нас обоих. Старик уже на ногах, ест, разговаривает. Даже не помнит, что с ним было, — только смутные обрывки, как после долгой болезни. Так всегда бывает. — Она помолчала и вдруг улыбнулась. — Весело было в конце, правда? Особенно когда призраки посыпались, а ключ выпал прямо из стража — помнишь?
— Ни капли. — Он мотнул головой и поморщился. — Мне теперь эти призраки как минимум неделю будут сниться. А то и месяц. Ты видела их лица? У них были лица, Кана. Настоящие.
— А мне понравилось. — Она мечтательно вздохнула. — Скучно было бы просто разбить цепи и увести старика. Без боя, без испытания — что за обряд? А так — и тебя проверили, и сама размялась.
— Что?! — Амбулас замер. До него только сейчас дошёл смысл её слов. — Ты могла просто разбить оковы?! Взяла и разбила? Без ключа? Без этих поисков?
— Да. — Она пожала плечами. — Там и разбивать-то было нечего — одно движение посохом.
— Тогда зачем… — Он вскочил с кресла. — Зачем ты билась с этими тварями? Зачем заставила меня искать ключ, как какого-то… какого-то мальчика на побегушках?!
— Успокойся, Амбус. — Кана подняла ладонь, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что он невольно осёкся. — Ничего страшного не случилось и не могло случиться. На тебе был оберег, ты был лишь спутником, не проводником. Ответственность лежала на мне. К тебе даже не прикасались — ни один призрак, заметь. А я хотела доказать тебе всё, о чём рассказывала. Ты сам просил доказательств — помнишь? «Подойдите логически», «всему должна быть причина». Вот я и подошла. И смекалку твою заодно проверили — ты, между прочим, отлично справился. Сразу заметил стражей. Я бы ещё минуту возилась, если бы не ты.
— Доказала. — Амбулас рухнул обратно в кресло, скрестил руки на груди и демонстративно задрал нос. — Теперь я точно к этим обрядам не притронусь. Никогда. Вообще. Даже не проси.
Кана засмеялась — звонко, заливисто, запрокинув голову, — и этот смех разнёсся по дому, вытесняя остатки кошмара.

________________________________________
Прошла неделя. Амбулас не держал обиды, а если и держал, то совсем недолго. С обрядами он, как и говорил, дел иметь больше не хотел. По-прежнему просиживал на крыше и перестал подглядывать за посетителями.
На той же неделе Кана уговорила его встретиться со своей знакомой из Академии. Амбулас согласился при условии, что преподавательница придёт к ним домой. Та явилась на следующий день: остроносая женщина в очках, с маленькими мышиными глазками. Звали её Сивам Рест.
Амбулас прошёл тест — сто вопросов, разбитых на разделы по школьным дисциплинам. И сдал хорошо. Гуманитарные предметы — выше уровня сверстников, математика — чуть похуже, но не критично. Сивам заключила: в школу идти желательно в следующем году, но если Амбулас так уж избегает общества, придётся нанять репетитора или заниматься дома под контролем Каны. Парень был счастлив: до следующего учебного года ещё далеко.
Он начал выходить за ограду. Сначала с Каной — в магазин или на прогулку, потом и сам, старательно избегая прохожих. Но однажды его застиг врасплох какой-то мальчишка: нагнал со спины, бесцеремонно заглянул в лицо и выпалил:
— Ты ведь Амбус, сын Каны?
Амбулас, не ответив, развернулся и убежал. Но это повторялось: незнакомая девочка здоровалась с ним по имени, группа подростков пыталась окружить и засыпала вопросами: «Ты Амбулас?», «Тебя усыновили?», «Откуда ты?», «Почему избегаешь людей?». Он едва вырвался.
После этого он выстроил план: выходить только в учебное время, когда детвора и сверстники сидят на уроках.
В лес он почти не ходил — тот оказался густым, тёмным, сырым и грязным. Гораздо интереснее было изучать соседние посёлки.
Как-то утром Кана отправила его в магазин за приправами. День стоял хмурый, но без дождя и ветра. Возвращаясь, Амбулас заметил, что на дереве, росшем у перекрёстка, кто-то сидит. Подошёл ближе — черноволосая девочка в белом платье в чёрный горошек, сандалиях и белых гольфах. Волосы заплетены в аккуратную косу, а сама она карабкалась всё выше, пытаясь дотянуться до воздушного змея, зацепившегося хвостом за макушку.
Амбулас остановился. Девочка тяжело дышала, кряхтела, ветки цеплялись за платье. Наконец она нашла опору, прижалась к стволу, перевела дух — и заметила его.
— Чего уставился? — крикнула она. — Проходи мимо!
Амбулас кивнул и уже шагнул прочь, но его окликнули:
— Эй! Не уходи пока. Подай ту палку! — Девочка указала на метровую ветку у корней.
Амбулас подобрал палку, протянул — но она не дотянулась.
— Ну чего же ты? Подпрыгни! Или найди подлиннее!
— Может, тебе проще спуститься немного? — не выдержал он.
— Я так высоко забралась, а ты просишь спуститься! Ищи палку!
Амбулас опешил.
— Чего ты раскомандовалась? Давай я тебе лучше помогу достать змея.
— Давай! — тут же согласилась она.
— Ну?
— Что «ну»?
— Слезай. Ты мне мешать будешь.
— Не буду слезать. Вдруг у тебя не получится залезть — тогда снова полезу я.
Амбулас рассердился про себя на это упрямство, но спорить не стал. Начал взбираться — получалось ловко, сказывался опыт прогулок по лесам у поместья и физическая подготовка. Настиг девочку, задержался, чтобы разглядеть лицо. Большие серые глаза, серьёзно нахмуренные брови, пышные длинные волосы. И ещё что-то — что-то притягательное, чему он тогда не знал названия.
— Ты лезть дальше собираешься или тебе помочь? — проворчала она.
Он полез наверх. Змей намертво запутался хвостом в ветвях; после нескольких безуспешных попыток распутать Амбулас просто оборвал веревку. Спустились. Он протянул змея девочке.
— Можно было и поаккуратнее, — заметила она беззлобно. — Но спасибо. Я, конечно, и сама бы справилась, только платье мешало. Меня Эми зовут. А тебя?
— Амбулас Интенегри.
— Амбулас… как я тебя сразу не узнала! Мы же соседи. Ты вечно сидишь на крыше и смотришь вдаль. Я часто думала: не надоело ли тебе? Хотя какое мне дело. Ты не местный, да? Кана — твоя тётя?
И снова расспросы. От них никуда не деться. Убегать было бы глупо. Амбулас вздохнул:
— Я раньше жил у дяди, далеко отсюда. Он умер, и Кана забрала меня. Она мне бабушка, дальняя родственница. А на горизонт я смотрю, потому что раньше ничего подобного не видел.
— Оклонд поражает, — кивнула Эми. — Я там часто бывала.
— Правда?
— А то!
— Интересно… Но мне пора. Кана ждёт приправы для супа.
— Так пошли вместе! Мы ведь соседи!
«Никак не отвяжешься», — обречённо подумал Амбулас и кивнул.
Они двинулись к дому. Он молчал, Эми шла рядом, чуть ли не вприпрыжку, и напевала какую-то мелодию. Ему было неловко.
— Слушай, а почему ты в школу не ходишь? — вдруг спросила она. — О тебе столько разговоров. Говорят, ты немой или болеешь чем-то заразным. Но ты вроде нормальный. Разговаривать умеешь. И не болеешь?
— Не болею. Я на домашнем обучении.
— Вот здорово! Математику хорошо знаешь?
— Да.
— А я не очень. А географию?
— Знаю.
— А я нет. А историю?
— Нормально.
— У меня с историей всегда проблемы. Выходит, от школы никакой пользы, если ты дома и так больше меня знаешь…
- Кстати, а ты почему не в школе? — спохватился Амбулас.
— Прогуливаю. — Эми беззаботно пожала плечами. — Я обычно так не делаю, но сегодня вдруг захотелось. Обычно я гуляю с подругами после уроков, а когда они расходятся, брожу одна — не хочу домой.
— Почему?
— От родителей устала. С мамой ещё ничего, а отчим… Наказывает за каждую мелочь. Вот и сейчас: платье порвано. Хорошо, что они в городе. Переоденусь, спрячу платье, починю змея — и запускать. А ты будешь на крыше сидеть?
— Да.
Эми вдруг остановилась, схватила его за рукав и заглянула в глаза. Чуть покраснела.
— Давай вместе запустим? Пожалуйста. Ты же помог достать — значит, тоже имеешь право поиграть.
— Ладно, — смутился Амбулас. Отказать не сумел.
Эми заулыбалась, отпустила рукав и запрыгала вперёд, напевая уже в полный голос — так быстро, что он не разобрал ни слова. Вдруг она обернулась:
— Ты поможешь мне починить змея? Я ещё не придумала как.
— Хорошо, — согласился он, уже не радуясь собственной сговорчивости.
Эми обрадовалась и снова запела.
У своих ворот дома они попрощались:
— В обед позову. Пока!
Но встречи не случилось. Поначалу Амбулас радовался, но ждать не переставал. Теперь он сидел на крыше, смотрел на город и то и дело поглядывал на дом напротив. Прождал до самой ночи. Эми не вышла.
Она появилась только на следующий день, после обеда. Сидела на корточках у своего забора и ковыряла палочкой землю. Амбулас подошёл первым.
Эми была в другом платье — красном, менее пышном, с бантом в волосах. Тыкала веткой в грязь и что-то бубнила.
— Эми.
Она вздрогнула, оглянулась и снова опустила взгляд.
— А, это ты. Прости, что не свиделись вчера.
— Что-то случилось? — Он сразу заметил перемену: вчерашней бойкой девчонки как не бывало.
— Родители вернулись рано. Увидели, что я не в школе… Отчим долго ругал, потом заметил платье. Так больно схватил за руку… А змея разорвал и выкинул. — Она говорила тихо, с трудом. — Прости. Нельзя такое рассказывать. Мама запрещает. А тебе вот рассказала.
— Давай сделаем нового, — предложил Амбулас. — Ещё лучше прежнего.
— Не надо. Если и его выкинет — вдвойне жальче будет.
Он помедлил.
— Эми, скажи честно. Я никому не скажу. Отчим тебя бьёт?
Она встала, отряхнула ладони, подумала.
— Нет. Может толкнуть, схватить больно. Маме это не нравится, но она только просит меня быть покорной. Вот и всё.
— Амикава!
Грубый, глухой голос раздался от калитки. Высокий, крепкий мужчина в приличном костюме шагнул наружу. На Амбуласа он даже не взглянул. Эми мгновенно выпрямилась, одёрнула платье.
— Обед через десять минут. Чтобы не опаздывала.
И ушёл. Эми выдохнула:
— Это он. Мне пора.
Амбулас ещё постоял у её забора. Весь оставшийся день ходил сам не свой. В груди ворочалось тяжёлое, незнакомое чувство — сожаление, смешанное со злостью. Ему захотелось снова увидеть её улыбку — такую, как в день их знакомства. И он решил сделать что-нибудь приятное.
На следующее утро он отправился встречать её из школы — не у крыльца, а у того самого дерева. Прождал около четырёх часов, высматривая её среди прохожих. Наконец она показалась — с двумя подружками. Улыбалась. У него потеплело на душе.
Он вышел на дорогу и замер, опустив голову. Девочки остановились. Эми узнала его и заулыбалась ещё шире, что-то шепнула подругам — те захихикали, попрощались и свернули в другую улицу.
Эми подбежала к нему — строгая, но прекрасная: чёрный сарафан, тонкий пояс, лаковые туфельки, белый бант в тугом хвосте. Школьная форма.
— Здравствуй. Ты меня снова удивил. — Она засмеялась и тут заметила свёрток у него за спиной. — Что ты там прячешь?
— Это… подарок. — Он развернул свёрток. Яркий красный воздушный змей, а на нём старательно выведенное имя: «Эми». — Я вчера весь вечер мастерил по книжным схемам. Где-то вышло коряво, но летать должен хорошо. Ветер сегодня отличный. Запустим вместе?
Он покраснел и замер. Эми молчала несколько секунд — и каждая длилась вечность. «Неужели не понравилось?» — пронеслось в голове. Но вдруг она рассмеялась и бросилась ему на шею. Это были первые в его жизни объятия.
— Ты чудо, Амбулас, — прошептала она.
День пролетел незаметно. Он никогда так не смеялся — но больше всего радовался смеху и неповторимой улыбке Эми. Змей прекрасно летал. В тот день он забыл и про панораму Оклонда, и про рельсоходы. Он любовался девочкой.
Вечером, по дороге домой, у них завязался разговор — тёплый, неторопливый.
— Я слышал, тебя называли как-то по-другому. Какое твоё полное имя? — спросил Амбулас.
— Не скажу, — засмеялась она. — Или скажу. Но мне оно не нравится. Назвали в честь бабушек. Отвратительно. Ладно, узри весь ужас. — Она напустила на лицо торжественность. — Амикава-Эмилия Понтус. Смешно?
— Амикава-Эмилия, — протянул он. — А мне нравится.
— А мне нет. Отчим и мама зовут Амикавой, учителя — тоже. Но для друзей я Эми. А вот у тебя имя интересное. Особенно фамилия. Интенегри. Я её точно где-то слышала… Ин-те-не-гри. — Она задумалась. — Ну да ладно. Вспомню — скажу.
И вдруг — взяла его за руку. По спине побежали приятные мурашки.
— Давай сыграем в игру «Нравится — не нравится»? — предложила Эми.
— Это как?
— Задаём вопросы или говорим, что нравится в другом. Я первая: мне нравится, что ты со мной дружишь. — Она улыбнулась и заглянула ему в глаза. — Нравятся твои синие глаза. Нравится держать тебя за руку. Теперь ты.
Амбулас почесал затылок.
— Мне нравятся твои волосы.
— Продолжай. Ещё два.
— Повторяться можно?
— Нет. Нечестно.
— Но мне тоже… тоже нравится держать тебя за руку.
— Амбулас!
— Ладно-ладно. Мне нравится, что мы идём вместе домой. И нравится, как ты прямо держишь спину. Даже завидую. Как у тебя получается?
— Мама и отчим твердят: если испорчу осанку, никто замуж не возьмёт, и я вечно буду висеть у них на шее. А я не хочу с ними жить. Поэтому и держу.
— Мне кажется, даже с неидеальной осанкой на тебе быстро женятся, — неловко засмеялся он. — Ты ведь такая красивая… Если что… если что, и я могу на тебе жениться. Если сама захочешь.
Эми вдруг отпустила его руку и опустила глаза. Щёки её вспыхнули. Амбулас замахал руками:
— Только не обижайся! Это не к тому, что у тебя не будет других ухажёров, а я — последняя надежда… Что я несу? Извини. Просто знай: я хочу быть рядом. Хотя бы как друг. Этого достаточно. Сначала я не понимал, но… мне так понравилось проводить с тобой время. Хочу продолжать.
Эми остановилась и долго молчала. Потом резко спросила:
— Обещаешь?
— Что обещать?
— Обещаешь, что в жёны возьмёшь и рядом будешь?
— Ну… я же просто… вдруг, — замялся он. Но под её строгим взглядом собрался. — Обещаю.
Девочка снова взяла его за руку. Улыбка и лёгкий румянец вернулись. До самого дома они шли как можно медленнее и всё играли в ту игру, узнавая друг друга. Расставаться не хотелось. У своих ворот попрощались, пообещав с утра снова пойти гулять — благо, у Эми был выходной.
Больше половины ночи Амбулас не спал. Он и представить не мог, что общение со сверстницей принесёт столько радости. «Может, и нет ничего страшного?» — спрашивал он себя. Ведь правда: помимо негатива, он не желал видеть в обществе ничего. А стоило бы… может, и другие люди окажутся такими же, как Эми.
Амикава-Эмилия. Сколько раз он повторил про себя это имя. С этим именем на устах и заснул.
То, что случилось на следующий день, сыграло решающую роль в его судьбе. С самого утра Амбулас ждал у ворот. Эми вышла вовремя — и он остолбенел. Вся её рука была в кровоподтёках, на левой щеке красовался синяк. По красным, опухшим глазам было видно: проплакала всю ночь.
У Амбуласа задрожали руки.
— Это он тебя ударил?! — выкрикнул он.
— Амбулас, иди домой. Сегодня не будем гулять. — По её щеке скатилась слеза.
— Эми, ответь мне.
— Какая разница? Что ты сможешь сделать? — Она развернулась, всхлипнула и убежала в дом.
«Неужели избил за то, что пришла позже обычного? Но ведь ещё солнце не село… Неужели за это? А за что ещё? Нельзя было вообще поднимать на неё руку. Как он посмел? Это я виноват. Не уследил за временем. Нет. Тут мало моей вины. Он не смел её трогать. Кто он вообще такой?»
Амбулас вернулся домой сам не свой. Кана сразу заметила его состояние.
— Что стряслось? — спросила она.
— Кана. Среди клятвенных обрядов есть умения, позволяющие защититься? Дать отпор злодею?
— Есть некоторые. — Она насторожилась.
— Ты обучишь меня им, если я соглашусь изучить всё, что ты знаешь?
— Амбус, что произошло?
Он рухнул на колени. Руки сжались в кулаки.
— Пожалуйста. Я хочу обучиться всем обрядам. Я буду стараться!
Кана была встревожена, но согласилась. Причину такого рвения она до конца не поняла. А Амбулас точно знал, чего хотел. Он мечтал отомстить отчиму Эмилии, потому что тот не вправе называться человеком.
Прошло очень много времени, прежде чем Кана начала обучать его клятвенным обрядам. Амбулас повзрослел, но шёл к цели усердно. Со временем он расхотел мстить таким способом: он вырос, стал сильнее физически и теперь мог постоять за Эми и без магии.
Кана всё так же продолжала обучение. Амбулас с головой ушёл в новое знание — и уже не мог остановиться