Совершение. Глава 8

Глава 8. Кошмар. Утраченное тепло матери

Отчётливо был слышен каждый шаг наверху — тяжёлый, гулкий, сотрясающий половицы где-то над головой. Амбулас затаил дыхание и замер посреди комнаты, залитой мертвенным лунным светом. Шаги внезапно стихли, и теперь палату наполнял лишь мерный стук маятника да дробь дождевых капель за окном.
А потом — тишина.
Но не спокойная, а та, что предшествует кошмару. В тёмных углах зашевелилось что-то неприятное и глумливое; лунные лучи, падавшие сквозь окно, словно ожили, заплясали, изгибаясь под немыслимыми углами. Пол задрожал, стены загудели, стёкла пошли трещинами и вдруг рассыпались на тысячу осколков. Звон — и снова тишина.
Из комнаты было два выхода: одна дверь вела обратно в холл, другая — в неизвестность. Амбулас стоял как вкопанный. Страх уже начал свою работу: он поднимался откуда-то из живота, растекался по жилам ледяной волной, сковывал мышцы. Неужели страх настолько силён? Можно ли вообще его побороть? А стоит ли?
У страха множество личин. Он поглощает без остатка, парализует волю, не поддаётся уговорам и ведёт лишь к панике. Единственная возможность овладеть им — понять его причину. Но станет ли от этого легче? Перед страхом можно пасовать, можно его преодолевать, можно игнорировать. Сдаются лишь слабые. Игнорировать мелкие страхи разумно — стоит ли тратить силы на мелюзгу? Игнорировать сильные — глупо. Остаётся одно: стать сильнее страха. Единственный способ побороть ужас — привести его к полному уничтожению. Найти его слабости, изучить его природу. В любом случае — заставить себя сделать шаг навстречу. Ты не перестанешь бояться смерти, пока не примешь, что от неё не убежать. Не перестанешь бояться волков, пока не изучишь их повадки. Не перестанешь бояться высоты, пока не начнёшь покорять вершины.
Амбулас затряс головой, отругал себя за слабину и до хруста сжал рукоять меча. Шагнул к двери напротив. Но едва он потянулся к ручке, дверь слетела с петель и всей массой понеслась на него. Он успел отскочить.
В проёме стоял Он.
Высокий мужчина с бледной, почти белой, точно у покойника, кожей. Лицо не выражало ни единой эмоции — застывшая маска с пустыми провалами глаз. Чёрный плащ до самого пола, широкий ворот, мятая шляпа с рваными полями, длинные сапоги. В одной руке — тяжёлая, утяжелённая трость, в другой — потухший фонарь.
Он увидел Амбуласа и указал на него пальцем. Потом быстро, почти неестественно быстро зашагал к нему. Амбулас знал эту манеру: враг закидывал трость за плечо, на секунду замирал, будто копил силу, и с размаху обрушивал удар. Но сейчас он ударил мгновенно. От трости Амбулас увернулся, но фонарь обрушился сверху, вонзился в спину и впечатал его лицом в пол. Парень закричал — крик получился сдавленным, булькающим.
Мужчина не останавливался. Он придавил противника ногой к стене, отшвырнул меч в угол. Тяжёлый замах — удар. Снова замах — удар. Замах — удар. Амбулас захлёбывался кровью; боль была такая, какой он не испытывал никогда в жизни.
Удар. Удар. Удар.
Парень зажмурился. Стоит лишь покинуть этот сон — и боль прекратится. Но он не мог. Сбежать — значит обречь женщину на гибель. Этого нельзя допустить. А избиение не прекращалось. Удар, удар, удар!
Зазвенел колокол.
________________________________________
Изначально было ясно: всё обернётся очередным ужасом. Женщина на последних неделях беременности уже полтора суток не выходила из комнаты, и соседи оправданно забили тревогу. Они бросились к Губернатору. Стоило им задержаться хоть на минуту — и карета, увозившая Амбуласа, растворилась бы на горизонте, точно последний шанс на спасение. Но они успели. Урбэм нагнал беглеца, а тот не отказал.
Беременная женщина — это два сердца, две души, два разума. Два разума, которые одновременно могут пострадать от проклятия. Этого Амбулас и опасался. Как пройдёт обряд «Совершение» на этот раз? Никто не знал.
Он провёл обряд и тут же рухнул в очередной кошмар, начавшийся со звона колокола.
На этот раз он открыл глаза в кромешной тьме. В воздухе сразу почуялось кислое, приторное зловоние. Запахи? Такого ещё не было. Послышались звуки — монотонные, приглушённые, отдалённо напоминавшие биение сердца. Несмотря на темноту, найти выход оказалось просто: вдалеке мерцал тусклый источник света. Амбулас двинулся на него.
Когда он приблизился, перед ним предстала крошечная часовня — не больше двух метров в высоту. На её вратах висел массивный замок, но едва Амбулас коснулся его, как металл затрещал и рассыпался в прах. Двери распахнулись.
Увиденное заставило его отшатнуться.
На подобии алтаря лежали два зародыша. Первый был почти сформирован — уже угадывался человеческий младенец. Сжавшись в комочек, он был покрыт красной слизью; из живота тянулась пуповина. Она вела ко второму существу — а вот оно было точно не от мира сего. Человекоподобное Нечто, наполненное чёрным, блеклым сиянием, покрытое язвами, с маленькими рожками на голове. И это существо вдруг начало расти. Разбухало, вытягивалось, обретало грозный облик. Открыло жёлтые кошачьи глаза и медленно, неотвратимо поползло к человеческому младенцу.
Амбулас не колебался. Он выхватил меч и одним ударом рассёк тварь пополам — та погибла мгновенно. Но человеческий младенец вдруг завопил — пронзительно, надрывно, — растопырил крошечные пальчики на ручках и ножках и растворился в воздухе, оставив за собой лишь горстку пепла.
А плач не прекращался. Свет потух, и тьма стала абсолютной, невыносимой. Воздух сотрясался от крика, рвал уши. Так продолжалось с минуту, а затем — тишина.
Амбулас стоял один в пустоте.
Он спас душу ребёнка — теперь в этом не было сомнений. Но как быть с душой матери? Он вспомнил кошмар в разуме мужчины, вспомнил серебристого медведя — союзника, воплощение воли, жажды жить и бороться. Тот мужчина пытался дать отпор нечисти собственными силами. Элиан? Её разум держался долго; её призрачное воплощение, бросившееся на Амбуласа, тоже было проявлением внутренней силы. Но что можно ждать от матери? Материнская любовь — самое сильное из человеческих чувств. Души матери и ребёнка связаны неразрывно. Как проявится её защитный механизм?
Амбулас не стал ждать ответа. Шагнул вперёд — и тьма начала рассеиваться. Проступила тропинка, и вскоре он оказался посреди ночного леса. Над головой висела огромная жёлтая луна. Зазвенел колокол.
Тропа вела прямо к особняку — мрачному, почти развалившемуся. Стены покрывали трещины и сколы; окна закрывали ржавые решётки. Повсюду сыпалась известка, у подножия валялось битое стекло, а газоны заросли ядовитым плющом. Крыша обвалилась, и только на входе у крыльца горел свет. Но особняк был обитаем: из труб шёл дым.
Дальнейшее стало для Амбуласа новым открытием. Впервые в чужом кошмаре с ним заговорили существа, воссозданные злом. Когда он подошёл к входным дверям и попытался их отворить, в трещине одной из створок показалось человеческое лицо — дряблое, облысевшее, стариковское. Оно засопело, заворчало и вдруг произнесло:
— Тебя ждут здесь… Не входи!
И засмеялось — дребезжаще, захлёбываясь. Амбулас не ответил, лишь косо взглянул на него и снова рванул ручку. Бесполезно. Старик продолжал хохотать. Тогда парень потянулся к ножнам.
— Нет-нет-нет-нет-нет! — завопил старик. — Не трогай! Зазвенит дверной звонок. Тебя встретят. Смерть. Не входи!
Амбулас не слушал. Схватил меч и одним ударом вынес врата. Двери разлетелись в стороны, и на входе зазвенели колокольчики — не меньше полусотни, привязанные к косякам. Все они разом затрезвонили. А дальше, уже в глубине особняка, мелькнула тень: длинноногий пёс с человеческим лицом — лицом того самого старика. Старик-пёс покачал головой и скрылся во мраке.
Снаружи особняк казался заброшенным, но внутри всё сверкало. Начищенный до блеска пол, сверкающие люстры, мебель без единой пылинки. Одно омрачало картину: все стены были покрыты кровавыми отпечатками ладоней. Совсем свежими — капли ещё медленно сползали вниз, оставляя тёмные дорожки.
Глаза разбегались от множества дверей, но Амбулас сразу направился к винтовой лестнице — оттуда доносился странный топот. Поднялся, прошёл коридором в левое крыло. По углам, на тумбах и подоконниках, стояли каменные бюсты одного и того же человека. Глаза скульптур казались живыми: Амбулас спиной чувствовал их взгляды, но стоило обернуться — и каменные лица вновь были наполнены пустотой.
Коридор не освещала ни одна свеча, но яркая луна заливала его призрачным серебром, позволяя разглядеть картины на стенах. Их было множество — рама к раме, — и все они изображали одно и то же: как нечеловеческое существо пожирает людское дитя. Вот чудище отбирает ребёнка у женщины. Вот нежно прижимает к груди, высовывает длинный язык и облизывает крохотное тельце. А вот — одним махом проглатывает. Кошмар, наполненный жестокостью; ничего другого тут и не следовало ждать.
Амбулас дошёл до конца коридора, отворил дверь — и оказался в ещё более длинном. Это насторожило, но он продолжил идти. Где-то наверху снова ударил колокол. За окнами зазвенели цепи. Этажом выше неожиданно загремел рояль — мелодия, полная минорных, режущих слух аккордов. Звучание было отвратительным, сумбурным: одну часть играли с долгими паузами, затем музыка набирала бешеный темп, каждая нота сменяла другую с быстротой ливневых капель. А потом пошли грубые терции — по клавишам били со всей силы, будто хотели заставить инструмент играть громче. Финал: оглушительный удар по клавишам — и снова тяжёлые шаги над головой.
Амбулас знал, куда идти. Рванул вперёд; один коридор сменял другой, двери без конца захлопывались за спиной. Он взбежал по лестнице выше — и снова бесконечные коридоры. Ловушка. Он понял это, лишь когда упёрся в тупик.
Стена. Амбулас замер. На секунду прикрыл глаза — и кожей ощутил: за спиной кто-то стоит. Стоит и не дышит, а просто ждёт, пока он обернётся. Для того и существуют эти бесконечные коридоры с тупиками в кошмарах — чтобы зло могло подкрасться со спины, пока жертва недоумевает. Дождаться, когда она обернётся, — и наброситься.
Сзади, со стороны, откуда он прибежал, вдруг заплакал ребёнок. Амбулас медленно развернулся и только тогда открыл глаза. Пронесло. Он настороженно зашагал на звук, приоткрыл дверь, которая должна была вести в предыдущий коридор, — и оказался в совершенно другой комнате. Именно оттуда доносился плач.
Амбулас вытащил меч и вошёл. Комната была забита куклами — сотни, если не тысячи, — подвешенными к потолку за нити. У всех были обезображенные лица. Куклы висели так густо, что не было видно другого конца. Парень принялся обрубать нити мечом; куклы с глухим треском падали на пол одна за другой, пока наконец он не добрался до следующей двери.
За ней оказалась совершенно пустая комната, залитая лунным светом из решётчатого окна. В тёмном углу зашевелилась фигура. Женщина. Измученная, избитая, она сидела на полу, прижав колени к груди. Амбулас осторожно приблизился и присел рядом. Это была та самая жертва — та самая беременная, что в реальности лежала между жизнью и смертью.
— Я помогу тебе. Возьми мою руку, и мы покинем этот кошмар.
— Мой ребёнок… что с ним? — прошелестела она сквозь слёзы.
— Твой ребёнок в безопасности. Скорее, возьми мою руку. — Он старался говорить как можно мягче. — Обещаю, он здоров. Он улыбнётся тебе, когда увидит, что и ты здорова.
— Я… я хотела его защитить. Я спрятала его. Да, я его спрятала! — Она перестала плакать; голос её наполнился странным, лихорадочным хладнокровием. Она поднялась. Амбулас отступил. И вдруг она закричала: — Я его спрятала! Как ты его нашёл?! Как?!
«Она спрятала его», — пронеслось в голове Амбуласа. Та маленькая часовня. Замок. Она заперла ребёнка в безопасном месте — то ли в своём подсознании, то ли в его, это не важно. Она потратила все силы не на собственную защиту, а на то, чтобы уберечь младенца. Вот она — сила материнской любви.
— Я бы никогда не нашёл вашего ребёнка! — Амбулас заговорил с нежностью и теплом, стараясь успокоить её. — Если бы вы сами не привели меня к нему, я бы никогда не нашёл. Это вы сняли замок с дверей, что охраняли его. Вы привели меня сначала к ребёнку, а уже потом я смог прийти сюда. Вы сильная. У вас остались силы покинуть этот кошмар. Протяните мне руку. Я не причиню вам зла.
Женщина посмотрела ему прямо в глаза. По щекам снова покатились слёзы.
— Он… он говорил то же самое, — забормотала она. — Он то же самое говорил, но я ему не поверила. И тебе не поверю!
— Постойте! О ком вы? Кто этот «он»?
Женщина дрожащей рукой указала за его спину. Амбулас резко обернулся — и не успел даже моргнуть. Удар отбросил его к стене.
Перед ним стоял тот самый мужчина — с тяжёлой тростью и фонарём. Враг сделал новый замах; Амбулас ушёл перекатом, и трость проломила пол. Парень вскочил, нанёс колющий удар — мужчина уклонился и ответил взмахом фонаря. На этот раз Амбулас был готов и легко увернулся. Враг провёл серию атак: взмах влево, взмах вправо, удар с разворота. Амбулас отразил их все и снова ударил — на этот раз клинок достиг цели, пронзив грудь мужчины. Но тот даже не дрогнул. Он молча пошёл вперёд, насаживаясь всё глубже, и одним чудовищным ударом локтя вышвырнул Амбуласа через окно.
Парень вылетел наружу вместе с мечом — третий этаж, падать высоко. Но время перед его глазами остановилось. Он метнул крюк — цепь обвила балку на крыше, — и вместо падения его по широкой дуге швырнуло обратно в особняк. Ногами он выбил решётку окна второго этажа и с грохотом ввалился в обширный холл.
В голове всё тряслось, лёгкие забило пылью. Амбулас поднялся и огляделся. Кругом стояли голые манекены, а стены были завешены зеркалами. В этих безликих силуэтах было что-то глубоко неправильное, пугающее. Сама идея создания человека из искусственных материалов казалась Амбуласу абсурдной и жуткой. Он относился к манекенам не столько с ужасом, сколько с холодным недоверием.
Парень тяжело выдохнул и вдруг почувствовал, как у него дрожат руки. Страх возвращался — медленно, но верно. Само ощущение того, как ужас овладевает им, пугало сильнее, чем всё, что он видел прежде. Он заставил себя не думать об этом и шагнул в единственную дверь.
Дальнейшее уже было известно.
Амбулас вновь столкнулся с безликим мужчиной и пал под его ударами. Трость взлетала и опускалась, взлетала и опускалась; боль растекалась по телу волнами, парень захлёбывался кровью. Мысль покинуть кошмар манила, как спасительный берег, — но тогда он не сможет вернуться, и женщина погибнет.
И вновь время замедлилось. Между ударами он начал различать паузы. Выгадав одну, метнул крюк в стену. Цепь натянулась, и Амбуласа поволокло по полу прочь от врага. Он оказался у самого выхода и уже рассчитывал вскочить, выбежать, оставить врага позади, отдышаться. Почти получилось. Он встал, но путь ему преградили ожившие манекены. Безликие, безгласные, они набросились с ожесточением, которого он никак не ожидал от кукол. Повалили на спину, принялись рвать одежду, а затем и кожу. Амбулас взвыл; перед глазами всё помутилось.
Зазвенел колокол.
Вспышка.
________________________________________
— Да подайте же платок немедленно!
— У него кровь!
— Платок сюда!
— Из-за чего это произошло? Он умирает?
— Молчи, женщина! Лекарь! Лекаря мне, срочно! А, вот же он.
— Да, я здесь, господин Урбэм.
— Чего же ты встал?!
— Мне не дают пройти.
— Глупцы, разойдитесь немедленно! Покиньте дом. Лекарь, сюда!
— Я уже рядом, господин Урбэм.
— Он сейчас задохнётся!
— Я его уже перевернул набок.
— Что с ним?
— Внутреннее кровотечение. На мой взгляд, лёгкое. Повреждение сосудов. Требуется наблюдение.
— А что же с Партумэй? Как она?
— Женщина! Я сказал — прочь отсюда! Лекарь!
— Да, господин Урбэм?
— Что с беременной?
— Сейчас проверю.
— Быстрее. Что там у тебя? Не молчи.
— Партумэй Ферре мертва, господин Урбэм. Мне жаль.
— Мертва?! — вскрикнул Амбулас.
Сознание возвращалось толчками. Голоса доносились словно сквозь толщу воды; он лежал, как в раковине, не в силах пошевелиться. Каждое слово било по ушам, точно камнем по голове. Во рту стоял привкус крови, а потом он и вовсе начал захлёбываться. Его перевернули. Тело сковала такая слабость, что хотелось лишь одного — снова провалиться в сон. Но роковые слова пробили эту пелену, и паника в мгновение пробудила его.
— Мертва?! — Амбулас опёрся на руки; в грудь тут же вонзилась боль, его скрутил кашель с кровью.
— Господин, вам не следует вставать! — воскликнул лекарь.
— Не может быть! Я… я не справился. Нет. Нет!
— Успокойтесь, господин Интенегри!
— Что теперь сказать людям? — Губернатор стоял над ним, и в голосе его смешивались смятение и испуг. — Почему вы не справились, Амбулас? Что произошло? Я надеялся…
— Господин Урбэм, не тревожьте его, у него нет сил отвечать, — вмешался лекарь. — Пусть сначала придёт в себя.
— Мертва… — всё повторял Амбулас, баюкая раненую руку. — А ребёнок? Ребёнка ещё можно спасти! Слышите!
Но его никто не услышал: между лекарем и Губернатором разгорелся громкий спор.
— Амбулас не справился! Проклятие всё сильнее! Кто ещё сможет помочь нам? Никто! Я обречён! Народ обречён! Этот проклятый город обречён! — Урбэм уже не говорил, а выкрикивал, брызжа слюной.
— Давайте не будем спешить, господин Урбэм. Мне тоже тревожно. Но не прятаться же нам под кровати и ждать конца?
— Тебе тревожно?! — взвизгнул Губернатор. — На мне весь город! Паника разойдётся далеко за пределы Лучезарного, правительство пришлёт офицеров — но им достанутся только наши трупы! Да-да, именно трупы! И все они будут лежать под кроватями, как ты и сказал!
Странно было слышать такое от Урбэма — слова его были полны безрассудства. Некогда чудаковатый толстячок превратился в рассвирепевшего безумца. Он весь покраснел; по лбу градом катился пот, вены на висках вздулись, руки тряслись. Губернатор метался из угла в угол, импульсивно размахивая руками.
— Эта земля досталась мне с таким трудом! — хрипел он. — Я верил, что все трудности позади. Воздвиг город. Но нависли тучи! Грёбаные тучи, которые отравляли мне жизнь одним своим присутствием! Один день в году я мог видеть солнце. Один день! Но я не паниковал. Я хотел управлять людьми и хотел, чтобы они были счастливы. Я раздавал жильё и пищу — и люди пришли. Тунеядцы, лентяи, бездомные, несчастные… Город наполнился. Но знаешь, в чём подвох? Я хотел управлять людьми, а получилось — построил террариум. Я всего лишь кормлю своих зверюшек и поддерживаю условия, чтобы они не сдохли. Иногда балую их — День Восхода, пир на весь мир! А знаешь, почему в тот день пробивается солнце? Не скажу. Это очень занятно. Но не для таких, как ты! А Амбулас? Он лежит и харкает кровью и никому уже не поможет! За что эта земля так со мной? Почему мои люди умирают? Почему единственный, кто мог помочь, корчится сейчас на полу? Объясни мне!
— Я не знаю, что ответить, господин Урбэм. Мне очень жаль.
— Тебе жаль! Тебе всегда жаль! А мне теперь всё это разгребать!
— Ребёнок!!! — вдруг раздался крик.
Это был Амбулас. Кричал он из последних сил; слюна вперемешку с кровью катилась по подбородку. Парень всё так же опирался на дрожащие, готовые подломиться руки.
— Ребёнка спасите! Он живой! Режьте живот! Быстрее! Он живой!
И рухнул лицом в лужу собственной крови. В голове ещё долго звучали голоса, а перед глазами кружился образ — маленький ребёнок в когтистых лапах демона.
________________________________________
Прошло четверо суток. На Лучезарный хлынула смута.
Никогда прежде Элиан не видела в городе такой суматохи — даже в День Восхода. Жители сновали по площади, забегали к соседям в поисках собеседника, чтобы поделиться тревогой. Уличные лавки заполнялись людьми; у фонтана собирались группы, в ином доме гостей бывало больше, чем прописанных жителей. Всем хотелось говорить.
«Партумэй Ферре умерла». «Она была на последнем месяце и так и не увидела малыша». «Амбулас Интенегри мёртв». «Губернатор спас ребёнка Партумэй». «У покойной родился здоровый мальчик». «Интенегри жив». «Он мошенник, никого больше не спасёт». «На похороны пришёл почти весь город». «Жители ещё не выбрали имя для сына Партумэй — идёт голосование». «Большинство хочет, чтобы Интенегри убрался из города». «Но есть и те, кто верит».
И ещё десятки тем, вспыхнувших за столь короткий срок. Но что послужило толчком? Люди и раньше умирали от проклятия — и женщины, и дети.
Ошибка. Незнакомец, проворачивавший странные обряды, освободитель проклятых — Амбулас Интенегри — убил Партумэй Ферре и едва не погубил её ребёнка. «Убил» — так считали многие. Людям нравится копаться в чужих проблемах, заострять внимание на чужих ошибках. Даже Губернатор был потрясён. Паника захлестнула Лучезарный, но эта паника стала чем-то иным. Раньше жители сидели по домам, как мыши в норах; одни молились, другие смирились. Теперь же, когда дела обстояли хуже некуда, народ вдруг ожил. Страсти разгорелись. К страху давно привыкли, а вот скандалов не было давно. Неважно, дождь или ветер, — народ собирался на площади и громко обсуждал новости.
В комнату Элиан постучались. Девушка только проснулась и ещё лежала в постели. Вошла мать. Её лицо дышало какой-то новой, лихорадочной одухотворённостью — ни следа прежней серости и грусти. Иззи Темингол даже преобразилась: начала понемногу следить за собой. Да что там — весь народ начал меняться. Жители укладывали волосы, доставали с дальних полок нарядную одежду. На фоне происходящего следовало выглядеть прилично — не дай бог кто-то скажет, что ты одеваешься хуже других.
Элиан, вероятно, единственная трезво оценивала ситуацию. Город по-прежнему под угрозой. Она не одобряла поведения жителей, но не могла не признать: оживлённые, взбудораженные люди нравились ей больше, чем люди-плесень. Поэтому, увидев мать с горящими глазами, она искренне улыбнулась.
— Ты только проснулась, соня моя? — ласково спросила мать. — Сегодня на площадь вынесут малыша Ферре. Пусть на небесах солнце вечно греет душу его матери! Все пойдут посмотреть. Ты ведь тоже пойдёшь? Я нашла своё старое платьице, ещё из Ватергейта. Подошью — будет как раз на тебя. Ты у меня совсем худенькая.
— Нет, мамочка, я не хочу. Мне тяжело на сердце, я не могу видеть несчастного малыша. Да и людей слишком много. Все будто сбесились.
— Но ему же сегодня выберут имя! Я голосовала за Интиса. Интис Ферре — красиво звучит, правда? И потом, ты засиделась дома. Посмотри на себя — бледная как вошь. Ешь плохо.
— Мама, все здесь бледные, оглянись. А ела я мало всегда, ты прежде не волновалась. Сейчас ты бежишь на площадь быстрее, чем позавтракать успеваешь. Посмотрела бы на себя неделю назад…
— Перестань спорить. Соседи уже спрашивают: «Опять Элиан проклятие сломило?» А я отвечаю, что ты просто дома пылишься. Знаешь, как неловко? Собирайся, я платье быстро подошью.
— Мама, что за бред? — возмутилась девушка. — Ты послушай себя! Люди уже «проклятием» в здоровых швыряются, а ты про платье. Да его под пальто всё равно никто не увидит — холод такой.
— А что ты собираешься делать? Весь день в комнате просидишь, рисовать? Ах да! Ты же каждый день ходишь к этому Интенегри! — раздражённо выпалила мать. — Сидишь у его кровати часами. Ещё немного — и со мной люди разговаривать перестанут. Прекращай это! Не место убийце в нашем городе.
— Что ты говоришь?! Амбулас спас меня, вспомни! Благодаря ему я жива. Ты сама приглашала его на ужин. Что происходит с тобой? С папой? Со всеми вами?
— Из-за него умерла бедняжка Партумэй! Отец мальчика умер в прошлом месяце, а теперь у него нет и матери!
— Это несчастный случай! Амбулас даже объяснить ничего не успел, а вы уже готовы растерзать его. Лекарь запирает дверь на засов, чтобы толпа не ворвалась. Тётя Тимл была там во время обряда — она сама говорила: это Амбулас кричал, чтобы спасли ребёнка! Кто бы без него догадался?
— Не верь ты этой женщине, у неё не все дома.
— Это её сестра!
— Слушать ничего не хочу. И к Интенегри не смей ходить. Ты меня поняла?
Элиан вскочила, второпях накинула длинный вязаный свитер и принялась обуваться на босу ногу. Руки тряслись, шнурки не слушались.
— Элиан, куда ты собралась?
— Гулять! — бросила она.
— К Амбуласу?
— Я сказала — гулять.
Завязав наконец шнурки, девушка выбежала на улицу. На площади уже толпился народ; она проскочила сквозь толпу, не отвечая на приветствия. Бежала к выходу из города, в чащу Колкого леса.
В полутора километрах от Лучезарного, в глубине леса, вокруг давным-давно упавшего дерева росли цветы. На сочно-зелёных стебельках с удлинёнными волнистыми листьями и лёгким восковым налётом распускались белоснежные роскошные бутоны, чьи лепестки тянулись вверх. Это место Элиан нашла давно. Когда она только переехала, ей некуда было деться: ни моря, ни солнца, ни интересных книг, ни собеседников. И однажды она наткнулась на эти цветы. Первая мысль — зарисовать. Она сбегала домой за бумагой и карандашом и больше часа провела в лесу. Так появился её первый рисунок, а со временем рисование стало страстью.
Названия цветов она не знала, а придумывать не решалась — ждала, что когда-нибудь услышит то самое прекрасное слово, которого они достойны. Среди мрачного, колючего леса, под вечно хмурым небом, эти цветы были ни с чем не сравнимы.
Теперь Элиан приходила сюда редко. Но когда узнала, что Амбулас серьёзно ослаб, ей захотелось навестить его — и она сразу вспомнила про цветы. Все последние дни она сперва заходила в чащу, срывала один цветок и несла в палату. Этот день не стал исключением.
По дороге обратно она снова и снова прокручивала в голове тот разговор после ужина. Почему она убежала? Она испугалась — не слов Амбуласа, а той скорости, с какой он предлагал изменить её жизнь. Она не знала, что такое «необдуманные решения» и «риск». А он предложил ей бросить всё и уехать. И она ответила: «Я никуда с тобой не поеду». Как стыдно ей было теперь. Она проплакала всю ночь, а потом решила: утром извинится и согласится. Но проспала, и карета уехала. Элиан упала на колени и рыдала, уверенная, что всё потеряно.
Судьба дала второй шанс. Карету остановил Губернатор. Амбулас остался. И Элиан поклялась себе, что больше никогда не упустит его. Когда-то она протянула незнакомцу руку и была спасена; теперь эту руку нельзя отпускать.
Поэтому цветы были не просто гостинцем — они были просьбой о прощении и жестом преданности.
Перед входом к лекарю следовало постучать: дверь держали на засове. На этот раз она была открыта. В палатах никого. Кровать Амбуласа аккуратно заправлена; на тумбе — пустая ваза, куда Элиан ставила цветы. Девушка прошла к кабинету лекаря. Тот сидел за столом и читал.
— Здравствуйте! Мне бы хотелось узнать…
— Амбулас Интенегри покинул палату, — прервал он, не поднимая глаз.
— Как? Он что-нибудь сказал?
— Спросил, почему на площади столько народу. Я ответил.
— И всё? Давно он ушёл?
Лекарь оторвался от книги, поправил окуляр.
— Только что. Поинтересовался, как покинуть лечебницу незаметно. Я показал чёрный выход. Он вышел.
— Благодарю вас. А мне можно через чёрный ход?
— Без проблем.
Запасной выход вёл за пределы города, к недостроенной часовне в нескольких сотнях метров от Лучезарного. Ветер был сильным, но без дождя; тем не менее Элиан, одетая наспех, уже озябла.
Куда мог пойти Амбулас? Только вперёд, куда глаза глядят. Девушка надеялась, что он хотя бы на минуту задержится у часовни, — и не ошиблась.
Она увидела его издалека и перешла на шаг. Силуэт — высокий, широкоплечий, с неестественно прямой спиной. Ветер трепал тёмные волосы. В руках он держал три белых цветка — тех самых, что она приносила. Элиан подходила всё ближе, размышляя, обнять его со спины или тихо окликнуть. Но под ногой предательски хрустнула ветка. Амбулас вздрогнул и обернулся. Лицо его было мрачным, бледным; под глазами залегли тени, губы пересохли.
— Амбулас… — начала она.
— Тщ-щ-щ. — Он приложил палец к губам. — Подойди тихо. Аккуратнее.
Элиан приблизилась; он приобнял её за плечи и присел вместе с ней на корточки. Их лица оказались так близко, что она ощущала его тяжёлое дыхание. Сердце забилось быстрее.
— Сейчас пройдёт между обломками, подожди, — прошептал он.
Элиан не сразу поняла, о чём речь, но когда Амбулас указал на промежуток между двумя половинками часовни, она увидела его. Белоснежный конь с длинным, спирально закрученным рогом на лбу.
— Неужели… единорог! — выдохнула она.
— Тише! Спугнёшь. Смотри, какой красавец. Не думал, что они здесь водятся.
Единорог постоял немного, а потом вышел на открытое место во всей красе. Тело его было вытянутым и мускулистым, глаза сияли синим, а рог испускал сверкающую пыльцу. Вдруг зверь встал на дыбы, развернулся на задних ногах и растворился в воздухе, будто его и не было.
— Неописуемо! Я видела единорога, Амбулас! — засмеялась Элиан. Она была в искреннем восторге. «Совпадение или вокруг Амбуласа всегда кружится мистика?» — мелькнуло у неё.
— Да, нам сказочно повезло. Но при всём своём величии эти звери легко попадаются охотникам. Будь мы с тобой охотниками, уже срезали бы ему рог.
— Амбулас, ну зачем ты так? Я надеюсь, их здесь не тронут.
— Не тронут. Их считают вымершими уже лет десять. Я думал, мне показалось, когда впервые заметил одного у границ города. Но теперь уверен: в этом лесу обитает несколько особей. У первого был окрас темнее, и рог розоватый. Этот лес — ценнейшая находка.
Элиан схватила его за руку и заглянула в глаза.
— Амбулас, прошу тебя, не рассказывай никому. Пусть это будет нашим секретом.
— Я и не собирался, — спокойно ответил он. — Поверь.
Элиан смущённо улыбнулась. Амбулас вдруг заметил, какая холодная у неё ладонь, — и опустил взгляд на голые ноги, дрожащие от холода.
— Опять не по погоде одета. Замёрзла. Часто болеешь?
— Я в спешке собиралась, — засмущалась она и отняла руку. — Вообще-то одеваюсь теплее, но болею часто. И если бы не ты, я бы не замёрзла. Вот, держи цветок. — Она протянула ему белоснежный бутон и опустила глаза. — И пойдём скорее обратно.
Амбулас принял цветок и соединил с остальными. Было заметно: подарки в виде цветов ему принимать неловко — он держал их напряжённо и небрежно. Кивнул и вдруг сказал:
— Чётное число получилось.
— Что, прости?
— Считается, что чётное количество цветов приносят умершим. Глупости, но поверье такое. Поэтому у меня предложение: сходим на кладбище, положим цветы на могилу той женщины. Ты не обидишься?
Элиан задумалась. В глубине души ей стало обидно — эти цветы срывались для него. Но она лишь молча кивнула, сдерживая подступившие слёзы.
Они неспешно пошли к кладбищу. Оба молчали. Элиан сравнивала их рост — рядом с ним она казалась себе совсем крошечной, — и гадала, какая девушка могла бы стать ему парой. А потом в голову снова закрался вопрос: «Предложит ли он ещё раз уехать вместе?» Но спрашивать было стыдно. А вдруг Амбулас не из тех, кто делает предложение дважды? Ей снова захотелось плакать.
Кладбище поразило её количеством свежих могил. Люди гибли слишком часто. Они подошли к захоронению Партумэй Ферре — ни единого цветка, лишь письма жителей, помеченные символом солнца.
Амбулас положил цветы, постоял минуту. Лицо его оставалось бесстрастным. Но следующие слова заставили Элиан подумать иначе:
— Я обеспечу этого малыша всем, чем смогу. Я не заменю ему мать и не дам ему любви, но приложу все усилия. Попрошу нужных людей, мы официально заберём ребёнка из этого города и найдём достойную семью. С меня — полная материальная ответственность. Он никогда ни в чём не будет нуждаться. Пусть вырастет одарённым учёным, смелым солдатом или отпетым шалопаем — у него всегда будут средства. Я даю тебе это обещание, Элиан. Это моё искупление. Ты должна будешь это проконтролировать. Я хочу, чтобы ты стала тем человеком, который когда-нибудь уверенно скажет, что я сделал всё возможное, чтобы оплатить его утрату.
От Элиан не требовалось ответа. Его слова звучали строго, утвердительно. И ей снова захотелось верить — без доказательств, просто верить. Амбулас был всё тем же незнакомцем, который сошёл на площадь Лучезарного, чтобы помочь. Но теперь — незнакомцем, с которым у неё уже было что-то общее.
Возвращаться решили через главные ворота. Элиан спросила, не боится ли он разгневанной толпы. Амбулас лишь усмехнулся: «Эти возмущённые люди подобны спичке: быстро вспыхнула — быстро потухнет, даже от малейшего ветерка».
Едва они вошли в город, как услышали крики, плач, отчаянные возгласы. У мэрии столпился народ. На крыльце, сорвав голос, выступал губернатор Урбэм.
— Не кричите! Послушайте меня! — хрипел он. — Успокойтесь!
Но толпа не унималась:
— Что нам делать?
— Девочка обречена?
— Господин Урбэм, каковы ваши действия?
— Где господин Интенегри?
— Болен он, лекарь не пускает!
— Так разбудите его! Пусть поможет!
— Он убил Партумэй!
— Не виновен он!
— Должен помочь!
— Успокойтесь! — надрывался Урбэм. — Я лично ходил к лекарю. Интенегри сбежал. Нет его.
— Как же так? — пронеслось в толпе.
— Это вы виноваты! — взвизгнул Губернатор. — Вы его выгоняли! А теперь спаситель ушёл, и с ним — все наши шансы. Мы обречены! И вините в этом только себя! И этого выскочку Интенегри — тоже! Дал надежду и скрылся. Чтоб его проклятие настигло!
— Да вот же он! — раздался чей-то возглас.
Толпа развернулась. За их спинами стоял Амбулас Интенегри, а рядом с ним — Элиан. Повисла тяжёлая, неловкая пауза.
— Амбулас… миленький… — прохрипел Губернатор, подаваясь вперёд.