Совершение. Глава 8

Глава 8. Кошмар. Утраченное тепло матери

Отчётливо был слышен каждый шаг наверху — тяжёлый, гулкий, сотрясающий половицы где-то над головой. Амбулас затаил дыхание и замер посреди комнаты, залитой мертвенным лунным светом. Шаги внезапно стихли, и теперь палату наполнял лишь мерный стук маятника да дробь дождевых капель за окном.
А потом — тишина.
Но не спокойная, не уютная, а та, что предшествует кошмару. В тёмных углах зашевелилось что-то неприятное и глумливое. Лунные лучи, падавшие сквозь окно, словно ожили, заплясали, изгибаясь под немыслимыми углами. Пол задрожал, стены загудели, стёкла пошли трещинами и вдруг рассыпались на тысячу осколков, зазвеневших в тишине. Амбулас прикрыл лицо рукой, но осколки даже не задели его.
Из комнаты было два выхода: одна дверь вела обратно в холл, другая — в неизвестность. Он стоял как вкопанный. Страх уже начал свою работу: он поднимался откуда-то из живота, растекался по жилам ледяной волной, сковывал мышцы. Неужели страх настолько силён? Можно ли вообще его побороть? А стоит ли?
У страха множество личин. Он поглощает без остатка, парализует волю, не поддаётся уговорам и ведёт лишь к панике. Единственная возможность овладеть им — понять его причину. Но станет ли от этого легче? Перед страхом можно пасовать, можно его преодолевать, можно игнорировать. Сдаются лишь слабые. Игнорировать мелкие страхи разумно — стоит ли тратить силы на мелюзгу? Игнорировать сильные — глупо. Остаётся одно: стать сильнее страха. Единственный способ побороть ужас — привести его к полному уничтожению. Найти его слабости, изучить его природу. В любом случае — заставить себя сделать шаг навстречу.
Амбулас затряс головой, отругал себя за слабину и до хруста сжал рукоять меча. Шагнул к двери напротив. Но едва он потянулся к ручке, дверь слетела с петель и всей своей массой понеслась на него. Он успел отскочить в последний миг.
В проёме стоял Он.
Высокий мужчина с бледной, почти белой, точно у покойника, кожей. Лицо не выражало ни единой эмоции — застывшая маска с пустыми провалами глаз. Чёрный плащ до самого пола, широкий ворот, мятая шляпа с рваными полями, длинные сапоги. В одной руке — тяжёлая, утяжелённая трость, в другой — потухший фонарь.
Он увидел Амбуласа и указал на него пальцем — медленно, почти торжественно. Потом быстро, почти неестественно быстро зашагал к нему. Амбулас знал эту манеру: враг закидывал трость за плечо, на секунду замирал, будто копил силу, и с размаху обрушивал удар. Но сейчас он ударил мгновенно, без подготовки. От трости Амбулас увернулся, но фонарь обрушился сверху, вонзился в спину и впечатал его лицом в пол. Парень закричал — крик получился сдавленным, булькающим, утонувшим в крови.
Мужчина не останавливался. Он придавил противника ногой к стене, отшвырнул меч в угол. Тяжёлый замах — удар. Снова замах — удар. Замах — удар. Амбулас захлёбывался кровью, боль была такая, какой он не испытывал никогда в жизни.
Удар. Удар. Удар.
Он зажмурился. Стоит лишь покинуть этот сон — и боль прекратится. Сбежать — значит обречь женщину на гибель. Этого нельзя допустить. А избиение не прекращалось. Удар, удар, удар!
Зазвенел колокол.
***
С самого начала было понятно: всё обернётся очередным ужасом. Женщина на последних неделях беременности уже полтора суток не выходила из комнаты, и соседи оправданно забили тревогу. Они бросились к Губернатору. Стоило им задержаться хоть на минуту — и карета, увозившая Амбуласа, растворилась бы на горизонте, точно последний шанс на спасение. Но они успели. Урбэм, запыхавшийся, красный, размахивающий руками, нагнал беглеца у самых ворот и взмолился о помощи. Амбулас не отказал.
Беременная женщина — это два сердца, две души, два разума. Два разума, которые одновременно могут пострадать от проклятия. Этого Амбулас и опасался. Как пройдёт обряд «Совершение» на этот раз? Никто не знал.
Он провёл обряд и тут же рухнул в очередной кошмар, начавшийся со звона колокола.
На этот раз он открыл глаза в кромешной тьме. В воздухе сразу почуялось кислое, приторное зловоние — так пахнет гниющая плоть вперемешку с чем-то сладковатым. Запахи? Такого ещё не было на практике. Послышались звуки — монотонные, приглушённые, отдалённо напоминавшие биение сердца. Несмотря на темноту, найти выход оказалось просто: вдалеке мерцал тусклый источник света. Амбулас двинулся на него, и каждый шаг отдавался эхом.
Когда он приблизился, перед ним предстала крошечная часовня — не больше двух метров в высоту. На её вратах висел массивный замок, но едва Амбулас коснулся его, как металл затрещал и рассыпался в прах. Двери распахнулись сами собой.
Увиденное заставило его отшатнуться и судорожно втянуть воздух.
На подобии алтаря лежали два зародыша. Первый был почти сформирован — уже угадывался человеческий младенец. Сжавшись в комочек, он был покрыт красной слизью, а из живота тянулась пуповина. Она вела ко второму существу — а вот оно было точно не от мира сего. Человекоподобное Нечто, наполненное чёрным, блеклым сиянием, покрытое язвами, с маленькими рожками на голове. И это существо вдруг начало расти. Разбухало, вытягивалось, обретало грозный облик. Открыло жёлтые кошачьи глаза и медленно, неотвратимо поползло к человеческому младенцу.
Амбулас не колебался. Он выхватил меч и одним ударом рассёк тварь пополам — та погибла мгновенно. Но человеческий младенец вдруг завопил — пронзительно, надрывно, — растопырил крошечные пальчики на ручках и ножках и растворился в воздухе, оставив за собой лишь горстку пепла.
А плач не прекращался. Свет потух, и тьма стала абсолютной, невыносимой. Воздух сотрясался от крика, рвал уши. Так продолжалось с минуту, а затем — тишина. Глубокая, могильная.
Амбулас стоял один в пустоте.
Он спас душу ребёнка — теперь в этом не было сомнений. Но как быть с душой матери? Он вспомнил кошмар в разуме мужчины, вспомнил серебристого медведя — союзника, воплощение воли, жажды жить и бороться. Тот мужчина пытался дать отпор нечисти собственными силами. Элиан? Её разум держался долго, её призрачное воплощение, бросившееся на Амбуласа, тоже было проявлением внутренней силы. Но что можно ждать от матери? Материнская любовь — самое сильное из человеческих чувств. Души матери и ребёнка связаны неразрывно. Как проявится её защитный механизм?
Амбулас не стал ждать ответа. Шагнул вперёд — и тьма начала рассеиваться. Проступила тропинка, и вскоре он оказался посреди ночного леса. Над головой висела огромная жёлтая луна, заливавшая всё вокруг мертвенным светом. Зазвенел колокол.
Тропа вела прямо к особняку — мрачному, почти развалившемуся. Стены покрывали трещины и сколы; окна закрывали ржавые решётки. Повсюду сыпалась известка, у подножия валялось битое стекло, а газоны заросли ядовитым плющом. Крыша обвалилась, и только на входе у крыльца горел свет. Но особняк был обитаем: из труб шёл дым.
Дальнейшее стало для Амбуласа новым открытием. Впервые в чужом кошмаре с ним заговорили существа, воссозданные злом. Когда он подошёл к входным дверям и попытался их отворить, в трещине одной из створок показалось человеческое лицо — дряблое, облысевшее, стариковское. Оно засопело, заворчало и вдруг произнесло:
— Тебя ждут здесь… Не входи!
И засмеялось — дребезжаще, захлёбываясь собственным смехом. Амбулас не ответил, лишь косо взглянул на него и снова рванул ручку. Бесполезно. Старик продолжал хохотать. Тогда парень потянулся к ножнам.
— Нет-нет-нет-нет-нет! — завопил старик. — Не трогай! Зазвенит дверной звонок. Тебя встретят. Смерть. Не входи!
Амбулас не слушал. Схватил меч и одним ударом вынес врата. Двери разлетелись в стороны, и на входе зазвенели колокольчики — не меньше полусотни, привязанные к косякам. Все они разом затрезвонили, оглушая. А дальше, уже в глубине особняка, мелькнула тень: длинноногий пёс с человеческим лицом — лицом того самого старика. Старик-пёс покачал головой и скрылся во мраке.
Снаружи особняк казался заброшенным, но внутри всё сверкало. Начищенный до блеска пол, сверкающие люстры, мебель без единой пылинки. Одно омрачало картину: все стены были покрыты кровавыми отпечатками ладоней. Совсем свежими — капли ещё медленно сползали вниз, оставляя тёмные дорожки.
Глаза разбегались от множества дверей, но Амбулас сразу направился к винтовой лестнице — оттуда доносился странный топот. Поднялся, прошёл коридором в левое крыло. По углам, на тумбах и подоконниках, стояли каменные бюсты одного и того же человека. Глаза скульптур казались живыми: Амбулас спиной чувствовал их взгляды, но стоило обернуться — и каменные лица вновь были наполнены пустотой.
Коридор не освещала ни одна свеча, но яркая луна заливала его призрачным серебром, позволяя разглядеть картины на стенах. Их было множество — рама к раме, — и все они изображали одно и то же: как нечеловеческое существо пожирает людское дитя. Вот чудище отбирает ребёнка у женщины. Вот нежно прижимает к груди, высовывает длинный язык и облизывает крохотное тельце. А вот — одним махом проглатывает. Кошмар, наполненный жестокостью; ничего другого тут и не следовало ждать.
Амбулас дошёл до конца коридора, отворил дверь — и оказался в ещё более длинном. Это насторожило, но он продолжил идти. Где-то наверху снова ударил колокол. За окнами зазвенели цепи. Этажом выше неожиданно загремел рояль — мелодия, полная минорных, режущих слух аккордов. Звучание было отвратительным, сумбурным: одну часть играли с долгими паузами, затем музыка набирала бешеный темп, каждая нота сменяла другую с быстротой ливневых капель. А потом пошли грубые терции — по клавишам били со всей силы, будто хотели заставить инструмент играть громче. Финал: оглушительный удар по клавишам — и снова тяжёлые шаги над головой.
Амбулас знал, куда идти. Рванул вперёд; один коридор сменял другой, двери без конца захлопывались за его спиной. Он взбежал по лестнице выше — и снова бесконечные коридоры. Ловушка. Он понял это, лишь когда упёрся в тупик.
Стена. Амбулас замер. На секунду прикрыл глаза — и кожей ощутил: за спиной кто-то стоит. Стоит и не дышит, а просто ждёт, пока он обернётся. Для того и существуют эти бесконечные коридоры с тупиками в кошмарах — чтобы зло могло подкрасться со спины, пока жертва недоумевает. Дождаться, когда она обернётся, — и наброситься.
Сзади, со стороны, откуда он прибежал, вдруг заплакал ребёнок. Амбулас медленно развернулся и только тогда открыл глаза. Пронесло. Он настороженно зашагал на звук, приоткрыл дверь, которая должна была вести в предыдущий коридор, — и оказался в совершенно другой комнате. Именно оттуда доносился плач.
Амбулас вытащил меч и вошёл. Комната была забита куклами — сотни, если не тысячи, — подвешенными к потолку за нити. У всех были обезображенные лица. Куклы висели так густо, что не было видно другого конца. Парень принялся обрубать нити мечом; куклы с глухим треском падали на пол одна за другой, пока наконец он не добрался до следующей двери.
За ней оказалась совершенно пустая комната, залитая лунным светом из решётчатого окна. В тёмном углу зашевелилась фигура. Женщина. Измученная, избитая, она сидела на полу, прижав колени к груди. Амбулас осторожно приблизился и присел рядом. Это была та самая жертва — та самая беременная, что в реальности лежала между жизнью и смертью.
— Я помогу тебе. Возьми мою руку, и мы покинем этот кошмар.
— Мой ребёнок… что с ним? — прошелестела она сквозь слёзы, и голос её был едва слышен.
— Твой ребёнок в безопасности. Скорее, возьми мою руку. — Он старался говорить как можно мягче, но время поджимало. — Обещаю, он здоров. Он улыбнётся тебе, когда увидит, что и ты здорова.
— Я… я хотела его защитить. Я спрятала его. Да, я его спрятала! — Она перестала плакать, голос её наполнился странным, лихорадочным хладнокровием. Она поднялась на ноги. Амбулас отступил. И вдруг она закричала: — Я его спрятала! Как ты его нашёл?! Как?!
«Она спрятала его», — пронеслось в голове Амбуласа. Та маленькая часовня. Замок. Она заперла ребёнка в безопасном месте — то ли в своём подсознании, то ли в его, это не важно. Она потратила все силы не на собственную защиту, а на то, чтобы уберечь младенца. Вот она — сила материнской любви.
— Я бы никогда не нашёл вашего ребёнка! — Амбулас заговорил с нежностью и теплом, стараясь успокоить её. — Если бы вы сами не привели меня к нему, я бы никогда не нашёл. Это вы сняли замок с дверей, что охраняли его. Вы привели меня сначала к ребёнку, а уже потом я смог прийти сюда. Вы сильная. У вас остались силы покинуть этот кошмар. Протяните мне руку. Я не причиню вам зла.
Женщина посмотрела ему прямо в глаза. По щекам снова покатились слёзы.
— Он… он говорил то же самое, — забормотала она. — Он то же самое говорил, но я ему не поверила. И тебе не поверю!
— Постойте! О ком вы? Кто этот «он»?
Женщина дрожащей рукой указала за его спину. Амбулас резко обернулся — и не успел даже моргнуть. Удар отбросил его к стене.
Перед ним стоял мужчина — с тяжёлой тростью и фонарём. Враг сделал новый замах: Амбулас ушёл перекатом, и трость проломила пол. Парень вскочил, нанёс колющий удар — мужчина уклонился и ответил взмахом фонаря. На этот раз Амбулас был готов и легко увернулся. Враг провёл серию атак: взмах влево, взмах вправо, удар с разворота. Амбулас отразил их все и снова ударил — на этот раз клинок достиг цели, пронзив грудь мужчины. Но тот даже не дрогнул. Он молча, не издав ни звука, пошёл вперёд, насаживаясь всё глубже на меч, и одним чудовищным ударом локтя вышвырнул Амбуласа через окно.
Парень вылетел наружу вместе с мечом — третий этаж, падать высоко. Но время перед его глазами остановилось. Он метнул крюк — цепь обвила балку на крыше, — и вместо падения его по широкой дуге швырнуло обратно в особняк. Ногами он выбил решётку окна второго этажа и с грохотом ввалился в обширный холл.
В голове всё тряслось, лёгкие забило пылью. Амбулас поднялся и огляделся. Кругом стояли голые манекены, а стены были завешены зеркалами. В этих безликих силуэтах было что-то глубоко неправильное, пугающее. Сама идея создания человека из искусственных материалов казалась Амбуласу абсурдной и жуткой. Он относился к манекенам не столько с ужасом, сколько с холодным недоверием — они выглядели так, будто могли ожить в любую секунду.
Парень тяжело выдохнул и вдруг почувствовал, как у него дрожат руки. Страх возвращался — медленно, но верно. Само ощущение того, как ужас овладевает им, пугало сильнее, чем всё, что он видел прежде. Он заставил себя не думать об этом и шагнул в единственную дверь.
Дальнейшее уже было известно.
Амбулас вновь столкнулся с безликим мужчиной и пал под его ударами. Трость взлетала и опускалась, взлетала и опускалась; боль растекалась по телу волнами, парень захлёбывался кровью. Мысль покинуть кошмар манила, как спасительный берег, — но тогда он не сможет вернуться, и женщина погибнет.
И вновь время замедлилось. Между ударами он начал различать паузы. Выгадав одну, метнул крюк в стену. Цепь натянулась, и Амбуласа поволокло по полу прочь от врага. Он оказался у самого выхода и уже рассчитывал вскочить, выбежать, оставить врага позади, отдышаться. Почти получилось. Он встал на ноги, но путь ему преградили ожившие манекены. Безликие, безгласные, они набросились с ожесточением, которого он никак не ожидал от кукол. Повалили на спину, принялись рвать одежду, а затем и кожу. Амбулас взвыл от боли; перед глазами всё помутилось.
Зазвенел колокол.
Вспышка.
***
— Да подайте же платок немедленно!
— У него кровь!
— Платок сюда!
— Из-за чего это произошло? Он умирает?
— Молчи, женщина! Лекарь! Лекаря мне, срочно! А, вот же он.
— Да, я здесь, господин Урбэм.
— Чего же ты встал?!
— Мне не дают пройти.
— Глупцы, разойдитесь немедленно! Покиньте дом. Лекарь, сюда!
— Я уже рядом, господин Урбэм.
— Он сейчас задохнётся!
— Я его уже перевернул набок.
— Что с ним?
— Внутреннее кровотечение. На мой взгляд, лёгкое. Повреждение сосудов. Требуется наблюдение.
— А что же с Партумэй? Как она?
— Женщина! Я сказал — прочь отсюда! Лекарь!
— Да, господин Урбэм?
— Что с беременной?
— Сейчас проверю.
— Быстрее. Что там у тебя? Не молчи.
— Партумэй Ферре мертва, господин Урбэм. Мне жаль.
— Мертва?! — вскрикнул Амбулас.
Сознание возвращалось толчками. Голоса доносились словно сквозь толщу воды. Он лежал, как в раковине, не в силах пошевелиться. Каждое слово било по ушам, точно камнем по голове. Во рту стоял привкус крови, а потом он и вовсе начал захлёбываться. Его перевернули набок. Тело сковала такая слабость, что хотелось лишь одного — снова провалиться в сон. Но роковые слова пробили эту пелену, и паника в мгновение пробудила его.
— Мертва?! — Амбулас опёрся на руки. В грудь тут же вонзилась острая боль, его скрутил кашель с кровью.
— Господин, вам не следует вставать! — воскликнул лекарь, пытаясь удержать его.
— Не может быть! Я… я не справился. Нет. Нет!
— Успокойтесь, господин Интенегри!
— Что теперь сказать людям? — Губернатор стоял над ним, и в голосе его смешивались смятение и испуг. — Почему вы не справились, Амбулас? Что произошло? Я надеялся… Я так надеялся…
— Господин Урбэм, не тревожьте его, у него нет сил отвечать, — вмешался лекарь. — Пусть сначала придёт в себя.
— Мертва… — всё повторял Амбулас, баюкая раненую руку. — А ребёнок? Ребёнка ещё можно спасти! Слышите!
Но его никто не услышал: между лекарем и Губернатором разгорелся громкий спор.
— Амбулас не справился! Проклятие всё сильнее! Кто ещё сможет помочь нам? Никто! Я обречён! Народ обречён! Этот проклятый город обречён! — Урбэм уже не говорил, а выкрикивал, брызжа слюной.
— Давайте не будем спешить, господин Урбэм. Мне тоже тревожно. Но не прятаться же нам под кровати и ждать конца?
— Тебе тревожно?! — взвизгнул Губернатор. — На мне весь город! Паника разойдётся далеко за пределы Лучезарного, правительство пришлёт офицеров — но им достанутся только наши трупы! Да-да, именно трупы! И все они будут лежать под кроватями, как ты и сказал!
Странно было слышать такое от Урбэма — слова его были полны безрассудства. Некогда чудаковатый толстячок превратился в рассвирепевшего безумца. Он весь покраснел; по лбу градом катился пот, вены на висках вздулись, руки тряслись. Губернатор метался из угла в угол, импульсивно размахивая руками.
— Эта земля досталась мне с таким трудом! — хрипел он. — Я верил, что все трудности позади. Воздвиг город. Но нависли тучи! Грёбаные тучи, которые отравляли мне жизнь одним своим присутствием! Один день в году я мог видеть солнце. Один день! Но я не паниковал. Я хотел управлять людьми и хотел, чтобы они были счастливы. Я раздавал жильё и пищу — и люди пришли. Тунеядцы, лентяи, бездомные, несчастные… Город наполнился. Но знаешь, в чём подвох? Я хотел управлять людьми, а получилось — построил террариум. Я всего лишь кормлю своих зверюшек и поддерживаю условия, чтобы они не сдохли. Иногда балую их — День Восхода, пир на весь мир! А знаешь, почему в тот день пробивается солнце? Не скажу. Это очень занятно. Но не для таких, как ты! А Амбулас? Он лежит и харкает кровью и никому уже не поможет! За что эта земля так со мной? Почему мои люди умирают? Почему единственный, кто мог помочь, корчится сейчас на полу? Объясни мне!
— Я не знаю, что ответить, господин Урбэм. Мне очень жаль.
— Тебе жаль! Тебе всегда жаль! А мне теперь всё это разгребать!
— Ребёнок!!! — вдруг раздался крик.
Это был Амбулас. Кричал он из последних сил. Слюна вперемешку с кровью катилась по подбородку. Парень всё так же опирался на дрожащие, готовые подломиться руки.
— Ребёнка спасите! Он живой! Режьте живот! Быстрее! Он живой!
И рухнул лицом в лужу собственной крови. В голове ещё долго звучали голоса, а перед глазами кружился образ — маленький ребёнок в когтистых лапах демона.

***
Прошло четверо суток. На Лучезарный хлынула смута.
Никогда прежде Элиан не видела в городе такой суматохи — даже в День Восхода, когда площадь заполнялась людьми, здесь не кипели такие страсти. Жители сновали туда-сюда, забегали к соседям, чтобы найти хоть одного собеседника, хоть одни уши, готовые слушать. Уличные лавки, обычно пустовавшие, заполнялись людьми. У фонтана, где босоногий мальчик обнимал солнце, собирались группы, что-то горячо обсуждая, размахивая руками. В ином доме гостей бывало больше, чем прописанных жителей. Всем хотелось говорить. Говорить без умолку.
«Партумэй Ферре умерла». «Она была на последнем месяце, и так и не увидела своего малыша». «Амбулас Интенегри мёртв — говорят, он так и не очнулся после того обряда». «Губернатор спас ребёнка Партумэй — своими руками, представляете?» «У покойной родился здоровый мальчик, кричит громко, как паровозный гудок». «Интенегри жив, я сама видела — лежит у лекаря, дышит». «Он мошенник! Никого он больше не спасёт!» «На похороны Партумэй пришёл почти весь город — и те, кто её знал, и те, кто в глаза не видел». «Жители ещё не выбрали имя для сына Партумэй — идёт голосование, и каждый тянет одеяло на себя». «Большинство хочет, чтобы Интенегри убрался из города немедленно». «Но есть и те, кто верит, — я сама слышала, как тётя Тимл за него заступалась».
И ещё десятки тем, вспыхнувших за столь короткий срок. Но что послужило толчком для всей этой суматохи? Люди и раньше умирали от проклятия — и женщины, и дети.
Ошибка. Незнакомец, проворачивавший странные обряды, освободитель проклятых — Амбулас Интенегри — убил Партумэй Ферре и едва не погубил её ребёнка. «Убил» — так считали многие. Людям нравится копаться в чужих проблемах, заострять внимание на чужих ошибках, смаковать подробности. Даже Губернатор, казалось, был потрясён до глубины души. Паника захлестнула Лучезарный, но эта паника стала чем-то иным — чем-то, чего город не знал прежде. Раньше жители сидели по домам, как мыши в норах: одни молились, чтобы проклятие обошло их стороной, другие смирились и ждали своей участи. Теперь же, когда дела обстояли хуже некуда, народ вдруг ожил. Страсти разгорелись. К страху все давно привыкли, а вот скандалов не было давно. Неважно, дождь на улице или ветер, — народ собирался на площади и громко, с жаром обсуждал горячие новости.
В комнату Элиан постучались. Девушка только проснулась и ещё лежала в постели, глядя в потолок. Вошла мать. Её лицо дышало какой-то новой, лихорадочной одухотворённостью — ни следа прежней серости и унылой грусти. Иззи Темингол даже преобразилась за эти дни: начала понемногу следить за собой, подкрашивать губы, укладывать волосы. Да что там — весь народ начал меняться. Жители доставали с дальних полок шифоньеров нарядную одежду, прихорашивались, глядясь в мутные зеркала. На фоне происходящего следовало выглядеть прилично — не дай бог кто-то пустит слух, что ты одеваешься хуже других.
Элиан, вероятно, единственная в этом городе трезво оценивала ситуацию. Лучезарный по-прежнему под угрозой. Она не одобряла поведения жителей, но не могла не признать: оживлённые, взбудораженные люди, люди, которым наконец-то было до чего-то дело, нравились ей куда больше, чем люди-плесень. Поэтому, увидев мать с горящими глазами и румянцем на щеках, она искренне улыбнулась.
— Ты только проснулась, соня моя? — ласково спросила мать, присаживаясь на край кровати. — Сегодня на площадь вынесут малыша Ферре. Пусть на небесах солнце вечно греет душу его матери! Все пойдут посмотреть. Ты ведь тоже пойдёшь? Я нашла своё старое платьице, ещё из Ватергейта, — то самое, с голубым воротничком, помнишь? Подошью — будет как раз на тебя. Ты у меня совсем худенькая стала за эти дни.
— Нет, мамочка, я не хочу. — Элиан покачала головой, отводя взгляд. — Мне тяжело на сердце, я не могу видеть несчастного малыша. Он же сирота теперь — ни отца, ни матери. Да и людей будет слишком много, ты же знаешь, как я этого не люблю. Все будто сбесились.
— Но ему же сегодня выберут имя! — Мать всплеснула руками. — Я голосовала за Интиса. Интис Ферре — красиво звучит, правда? Солидно, по-взрослому. И потом, ты засиделась дома. Посмотри на себя — бледная как вошь, круги под глазами. Ешь плохо, спишь плохо. Так нельзя.
— Мама, все здесь бледные, оглянись по сторонам. — Элиан села в постели, подтянув колени к груди. — А ела я мало всегда, ты прежде никогда не волновалась. Сейчас ты бежишь на площадь быстрее, чем позавтракать успеваешь. Посмотрела бы на себя неделю назад — ты бы себя не узнала.
— Перестань со мной спорить! — Мать нахмурилась, и в голосе её зазвенели стальные нотки. — Соседи уже спрашивают: «Опять Элиан проклятие сломило?» А я отвечаю, что ты просто дома пылишься. Знаешь, как неловко выкручиваться? Собирайся, я платье быстро подошью. Через час выходим.
— Мама, что за бред ты говоришь? — Элиан вскочила с кровати, и одеяло сбилось в ногах. — Ты послушай себя! Люди уже «проклятием» в здоровых швыряются — это раньше такого не было! — а ты про платье. Да его под пальто всё равно никто не увидит — холод такой, что зуб на зуб не попадает.
— А что ты собираешься делать? Весь день в комнате просидишь, рисовать свои бесконечные картинки? — Мать упёрла руки в бока. — Ах да! Ты же теперь каждый день ходишь к этому Интенегри! — раздражённо выпалила она, и глаза её сузились. — Сидишь у его кровати часами, как привязанная. Ещё немного — и со мной люди разговаривать перестанут. Пальцами будут тыкать: вон, мол, пошла мамаша той девицы, что якшается с убийцей. Прекращай это! Не место ему в нашем городе.
— Что ты такое говоришь?! — Элиан даже отшатнулась. — Амбулас спас меня, вспомни! Благодаря ему я жива и стою сейчас перед тобой! Ты сама приглашала его на ужин — на коленях благодарила, плакала! Что происходит с тобой? С папой? Со всеми вами? Вы будто с ума посходили!
— Из-за него умерла бедняжка Партумэй! — выкрикнула мать, и в её голосе задрожали слёзы. — Отец мальчика умер в прошлом месяце, а теперь у него нет и матери! Кто в этом виноват, если не твой Интенегри?
— Это несчастный случай! — Элиан сжала кулаки. — Амбулас даже объяснить ничего не успел, а вы уже готовы растерзать его! Лекарь запирает дверь на засов, чтобы толпа не ворвалась и не вышвырнула его на улицу. Тётя Тимл была там во время обряда — она сама говорила: это Амбулас кричал, чтобы спасли ребёнка! Он кричал, лёжа в луже собственной крови! Кто бы без него догадался, что нужно резать живот?
— Не верь ты этой Тимл, у неё не все дома. Вечно она придумывает то, чего не было.
— Это её сестра! Она стояла там и всё видела своими глазами!
— Слушать ничего не хочу. — Мать выпрямилась и отчеканила ледяным тоном: — И к Интенегри не смей больше ходить. Ты меня поняла?
Элиан вскочила, второпях накинула длинный вязаный свитер — первый, что попался под руку, — и принялась обуваться на босу ногу. Руки тряслись, и это мешало как следует завязать шнурки. Пальцы не слушались, петли путались.
— Элиан, куда ты засобиралась? — спросила мать, и в голосе её прозвучала угроза.
— Гулять! — бросила девушка, даже не обернувшись.
— К Амбуласу?
— Я сказала — гулять.
Наконец ей удалось справиться со шнуровкой. Она схватила пальто с вешалки и выбежала на улицу, хлопнув дверью. На площади уже собралась куча народу — гудела, переливалась, жестикулировала. Элиан проскочила сквозь толпу, ни на кого не глядя. Несколько человек с ней поздоровались, кто-то попытался окликнуть — она не ответила. Она бежала к выходу из города, в чащу Колкого леса, подальше от этого безумия.
В полутора километрах от Лучезарного, в глубине леса, вокруг давным-давно упавшего дерева — старого, замшелого, поросшего грибами — росли цветы. На сочно-зелёных стебельках с удлинёнными волнистыми листьями и лёгким восковым налётом распускались белоснежные роскошные бутоны, чьи лепестки тянулись вверх, к невидимому солнцу. Это место Элиан нашла давно, когда была ещё ребёнком. Тогда она только переехала с родителями в Лучезарный и не находила себе места. Гулять было не с кем, местные книги она перечитала по три раза. Не было того голубого океана, не было солнца — всё было совсем по-другому. И однажды, в один из бесконечно долгих дней, когда маленькая Элиан впервые осмелилась покинуть пределы города и углубиться в лес, она наткнулась на эту поляну. Первая мысль, что пришла ей в голову в ту же минуту: она захотела эти цветы зарисовать. Сломя голову она помчалась обратно домой — и ведь нашла дорогу, не заблудилась, — схватила листок и карандаш да помчалась снова в лес. Она потратила больше часа времени, но это того стоило. Так был сделан её первый собственный рисунок, а впоследствии рисование превратилось в страстное увлечение на многие годы.
Названия этих цветов она не знала, а собственное придуманное имя дать им не решалась, потому что считала: она ещё не слышала того самого прекрасного слова, которое существует на этом свете. Именно такого названия заслуживал этот цветок. Среди мрачного, лысого и колючего леса, среди грязи, тёмного гнетущего неба этот цветок был нечто несравнимым со всем окружающим. Чудо, спрятанное от посторонних глаз.
В эту чащу Элиан приходила теперь очень редко. Но когда она узнала, что Амбулас серьёзно ослаб и всё ещё не приходит в себя, ей захотелось непременно навестить его. В тот же миг она вспомнила и про цветы. И все последние дни, каждый раз перед тем, как идти к Амбуласу, Элиан сначала наведывалась в эту чащу, срывала по одному цветку и приносила его в палату. Этот день не стал исключением — ещё один бутон был сорван и бережно зажат в ладони.
Уже на пути обратно она в который раз прокрутила в голове тот разговор с Амбуласом, что состоялся ночью после ужина. Почему она тогда убежала? Всё было просто — Элиан испугалась. Она так сильно привыкла к местному образу жизни, к этой серой, размеренной, предсказуемой рутине, что не могла представить себя вне Лучезарного. Она испугалась не слов Амбуласа, не усомнилась в их правдивости — она испугалась скорости, с которой он предлагал всё изменить. Девушка не знала, что такое «необдуманные решения», не знала значения слов «пойти на риск». А тут ей неожиданно предлагают покинуть город, уехать, оставив за собой родителей, прошлую жизнь, всё, к чему она привыкла. И она ответила: «Я никуда с тобой не поеду». Как стыдно ей было теперь. Она отвергла единственное предложение, которое могло навсегда изменить её жизнь, да ещё так грубо, так резко. «Что за чушь ты несёшь?» Как можно было такое сказать? Элиан винила себя и жалела о своём поступке.
В ту ночь она долго плакала, но не понимала почему. Ничего же страшного в его предложении не было. Амбулас говорил ровно об этом. «Почувствовать песок других берегов» — вот её собственная мечта, её собственные слова. Он всего лишь хотел помочь ей достичь цели. Тогда девушка успокоилась и неожиданно для себя заулыбалась. Наверное, потому, что именно ей, и только ей, представилась такая возможность — возможность, которая выпадает раз в жизни. Тогда она строго решила: на следующее утро она извинится перед Амбуласом, и когда тот снова предложит ей уехать, она обязательно согласится. Чего бы это ни стоило.
Теперь же проблема была в том, чтобы не упустить Амбуласа — а именно ту карету, что приедет очень рано и заберёт его. Элиан приняла решение не спать всю ночь. Увы, она всё же не смогла побороть сон — усталость взяла своё. Когда же она открыла глаза, то увидела в окне, как пассажирский экипаж уже отъезжал от города. Тревога обрушилась на неё, как лавина. Она упала на колени и громко зарыдала от горя. В тот момент она поверила, что обречена на всю жизнь остаться в Лучезарном до самой смерти. Элиан была уверена, что больше никогда не увидит Амбуласа — того героя, что спас её и хотел увезти подальше от этого проклятого места.
Но судьба дала второй шанс. Карету остановил Губернатор — прибежал, запыхавшись, размахивая руками. Амбулас остался. И Элиан поклялась себе, что никогда больше не позволит совершать подобных ошибок. Когда-то она уже протягивала руку незнакомцу — и была спасена. Теперь же эту руку нельзя было отпускать, чтобы спастись вновь.
Поэтому цветы, которые девушка приносила в палату Амбуласа, были не просто гостинцем. Они были просьбой о прощении перед её героем — молчаливым жестом её преданности.
Перед тем, как войти в палаты к лекарю, следовало постучать в дверь, потому что та была закрыта на засов в целях безопасности. На этот раз дверь оказалась открыта. Элиан осторожно вошла внутрь. В палатах было пусто и непривычно тихо. Кровать Амбуласа была аккуратно заправлена — ни складочки, ни вмятины, — а на стоявшей рядом тумбе находилась пустая ваза с остатками воды на дне. Именно в неё Элиан ставила те самые цветы. Девушка прошла к кабинету лекаря. Тот был на месте и весьма заинтересованно читал какую-то потрёпанную книгу в тёмном переплёте.
— Здравствуйте! — поздоровалась она, заглядывая в приоткрытую дверь. — Мне бы хотелось узнать…
— Амбулас Интенегри покинул палату, — прервал её лекарь, не поднимая глаз от страницы.
— Но как же так? — Она растерянно замерла на пороге. — Он что-нибудь сказал перед уходом?
— Спросил: «Почему так много народа на площади?» Я ему честно ответил — почему. Подробно, в красках. Он выслушал молча.
— Это всё? А давно он ушёл?
Лекарь наконец оторвался от книги, взглянул на неё поверх окуляров, поправил дужку на переносице и продолжил:
— Нет. Ушёл только что. Он поинтересовался, как покинуть лечебницу незаметно, — видимо, не хотел ни с кем встречаться. Я показал на чёрный выход. Он поблагодарил и вышел. Вот теперь всё.
— Благодарю вас. А мне позволите пройти через чёрный ход?
— Без проблем. Только осторожнее — там ступеньки скользкие.
Запасной выход вёл за пределы города, в сторону недостроенной часовни, что была в нескольких сотнях метрах от Лучезарного. Погода стояла ветреная, но без дождя. Тем не менее Элиан, одетая наспех, уже сильно озябла. Ветер задувал под свитер, пробирал до костей.
Куда мог уйти Амбулас? Только вперёд, куда глаза глядят. Девушка предположила, что, наткнувшись на ту самую часовню, он хотя бы на минуту остановится — и это позволит ей его нагнать. Она бежала что было сил, прижимая к груди цветок, чтобы не сломать хрупкий стебель. Она достаточно плохо знала характер парня и не представляла, чего от него ожидать. Вдруг он захочет вот так, пешком, покинуть этот злополучный город? Вдруг он испугался той расправы, которая, судя по разговорам на площади, его ожидает?
Радости не было предела, когда она увидела впереди знакомый силуэт. Только тогда она остановилась и неспешно зашагала к нему, переводя дыхание. Это был, несомненно, Амбулас. Он неподвижно стоял и смотрел в сторону часовни. Со спины он казался ещё выше, чем обычно, — широкоплечий, длиннорукий, с неестественно прямой спиной. Амбулас держал осанку всё так же ровно, ветер раздувал его тёмные, почти чёрные волосы. В руках он держал те самые три белых цветка, что она приносила ему в палату.
Девушка подходила всё ближе и ничем не выдавала своего присутствия. Обнять ли парня прямо вот так, со спины, или же тихонечко окликнуть, когда полностью приблизишься? Элиан ещё сомневалась, пока случайно не наступила на веточку, с оглушительным хрустом разломив её пополам. Амбулас слегка вздрогнул и медленно обернулся. Лицо его было мрачным и бледным, под глазами залегли глубокие тени, губы пересохли и потрескались.
— Амбулас… — начала она неловко, но он её оборвал:
— Тщ-щ-щ. — Он приложил палец к губам. — Подойди аккуратнее. Тише.
Девушка приблизилась, он приобнял её за плечи и присел вместе с ней на корточки. Их лица оказались так близко друг к другу, что Элиан ощущала его тяжёлое, неровное дыхание. От этого её сердце забилось часто-часто.
— Сейчас пройдёт между обломками, подожди, — прошептал он, не сводя глаз с часовни.
Элиан пока не могла сообразить, о чём идёт речь. Но когда Амбулас указал пальцем на промежуток между двумя каменными половинами недостроенной часовни, она через несколько мгновений заметила его. Белоснежный конь с длинным, спирально закрученным рогом на лбу.
— Неужели… — выдохнула она. — Это единорог!
— Тише! Ты чего? Спугнёшь же, — строго зашептал он, но в голосе его не было злости — только азарт. — Смотри, какой красавец. Не думал, что они здесь водятся. Я считал, их всех истребили.
Единорог немного постоял на месте, поводя ушами, а потом скрылся на мгновение за каменной кладкой и уже затем вышел на открытую местность, где во всей красе предстал перед наблюдателями. От этого существа исходило благородство и сила. Тело зверя было вытянутым и мускулистым, шерсть сияла белизной даже в сером свете пасмурного дня. Глаза его светились синим — глубоким, сапфировым, — а длинный рог меж глаз испускал сверкающую пыльцу, медленно оседавшую на землю. Внезапно единорог встал на дыбы, развернулся на задних ногах — и растворился в воздухе, будто его и не было.
— Это неописуемо! — Элиан засмеялась, сама не веря своим глазам. — Я видела единорога, Амбулас! Настоящего! Живого! — Она была в искреннем восторге. «Совпадение или вокруг Амбуласа всегда кружится мистика и волшебство?» — подумала она тогда.
— Да, нам сказочно повезло. — Он выпрямился и отряхнул колени. — Но несмотря на всё своё величие, эти звери достаточно легко попадаются в лапы охотников. Будь мы с тобой браконьерами, сейчас бы уже срезали с него рог и продали на чёрном рынке.
— Амбулас, ну зачем ты так говоришь? — Она нахмурилась. — Я надеюсь, этих животных тут никто не тронет.
— Не тронут. Их считают вымершими уже лет десять. Я думал, мне показалось тогда, — когда впервые заметил одного у границ города, совсем мельком. Но теперь уверен: в этом лесу обитает несколько особей. У первого, замеченного мной, был окрас темнее и рог розоватого оттенка. Этот лес — просто ценная находка.
Элиан вдруг схватила его за руку и заглянула прямо в глаза:
— Амбулас, я прошу тебя — не рассказывай никому про этот лес, про этих животных. Хорошо? Пусть это будет нашим общим секретом. Только твоим и моим.
— Я и не собирался никому об этом говорить, — спокойно ответил он. — Поверь мне.
Девушка смущённо улыбнулась, и на щеках её проступил лёгкий румянец. Амбулас вдруг обратил внимание на холодную ладонь в его руках, на её голые ноги, на то, как она дрожит.
— Вновь ты не по погоде одета, — заметил он. — Ноги голые, сама замёрзла как сосулька. Часто болеешь?
— Да я в спешке собиралась, — засмущалась она ещё сильнее и застенчиво отняла свою ладонь. — А так, конечно же, теплее одеваюсь, хотя зачастую сижу дома. Но болею часто, это правда. И вообще, если бы не ты, я бы не замёрзла — пришлось за тобой бежать. Так что держи свой цветок. — Она протянула ему белоснежный бутон и опустила глаза. — И пошли скорее обратно к лекарю, пока я совсем не окоченела.
Амбулас принял цветок и объединил его с остальными тремя. Тяжело, но было заметно, что ему не часто приходилось принимать в дар цветы — если вообще доводилось. Растение он схватил весьма небрежно и напряжённо, не зная, как правильно его держать. Парень неловко кивнул и вдруг сказал:
— Чётное число получилось.
— Что, прости? — Элиан не сразу поняла.
— Считается, что чётное количество цветов приносят умершим. Это всё глупости, конечно, но поверье такое существует. Поэтому у меня к тебе предложение. Сходим на кладбище — и положим эти цветы на могилу той женщине? Партумэй. Ты не обидишься?
Элиан на секунду задумалась. В уме ей стало обидно: эти цветы были сорваны специально для Амбуласа и служили определённым символом — прощения, преданности, чего-то очень личного. Отказать она всё же не осмелилась, а лишь медленно, раздумывая, кивнула. Слёзы напрашивались выйти на волю, но она сдержалась.
Они неспешно пошли в сторону кладбища. Оба молчали. Элиан вдруг сравнила себя с Амбуласом, а именно — их разницу в росте. Она казалась такой низенькой по сравнению с ним. Ей стало интересно, какая же девушка идеально подошла бы для него. Затем она принялась крутить в голове один и тот же вопрос: «Когда же Амбулас вновь предложит ей уехать вместе с ним?» Но вскоре ей стало неловко думать об этом и стыдно за собственную наглость. А если окажется так, что Амбулас — тот человек, который не делает предложение дважды? Элиан снова захотелось плакать.
Когда они наконец достигли кладбища, девушка ужаснулась от количества свежих могил. Люди гибли слишком часто, и от этого становилось по-настоящему страшно. Они подошли к захоронению Партумэй Ферре. На её могиле не было ни единого цветка — лишь письма жителей с обращениями к умершей. Каждый конверт был помечен символом солнца, нарисованным от руки.
Амбулас положил цветы на могилу женщины и молча постоял минуту. Как ни странно, на лице у парня не было ни горечи, ни намёка на печаль. Он как будто бесстрастно сделал должное — и всё. Элиан это чётко увидела и осталась недовольна его поведением. Но следующие его слова заставили девушку подумать об обратном:
— Я обеспечу малыша всем, чем только смогу. Я не сумею заменить ему мать, не могу дать ему любовь — этого у меня попросту нет. Но я приложу все усилия. Попрошу нужных людей, мы официально заберём ребёнка из этого города и постараемся найти ему достойную семью. С меня также причитается полная материальная ответственность — этот ребёнок не будет отказывать себе ни в чём. Пусть из него вырастет одарённый учёный, смелый солдат или же настоящий шалопай — у него всегда будут средства. Я даю это обещание тебе, Элиан. Это моё искупление перед ним за то, что я совершил. Ты должна будешь это проконтролировать. Я хочу, чтобы ты была тем человеком, который когда-нибудь уверенно скажет: «Он сделал всё возможное, чтобы хоть на каплю оплатить его утрату».
От Элиан не требовалось каких-нибудь слов или согласий. Его речь звучала строго в утвердительной форме. И уже не в первый раз девушке захотелось верить его словам. У неё не было подтверждений того, что он их исполнит, — точно так же, как и причин ему не поверить. Амбулас — всё тот же незнакомец, который недавно ступил на площадь Лучезарного, чтобы хоть что-то сделать, как-то помочь его народу спастись от проклятия. Незнакомец — но уже не совсем. Существовали согласия между ним и Элиан, а это уже что-то да значило.
Возвращаться в город они решили через главные ворота. Девушка поинтересовалась, не боится ли Амбулас разгневанного народа. На что он ответил очередной кривой ухмылкой и плохо скрываемым презрением к этому народу: «Эти возмущённые люди подобны спичке: быстро вспыхнула — быстро потухнет, даже при малейшем ветерке».
По приближении к городу стали слышны громкие крики, отчаяние, плач. Когда же они вошли в Лучезарный, то увидели, как куча народа столпилась у мэрии, на крыльце которой, сорвав голос, выступал губернатор Урбэм.
— Не кричите! Послушайте меня, пожалуйста! — Голос губернатора совсем осип от повышенного тона. Каждое слово он выговаривал с трудом, хватаясь за горло. — Успокойтесь! Дайте сказать!
Но возгласы из толпы не угасали:
— Что нам делать? Как быть?
— Неужели эта девочка обречена?
— Господин Урбэм, каковы ваши действия?
— Где господин Интенегри, когда он так нужен?
— Болен он, болен — не пускает его ещё лекарь!
— Так разбудим его! Пусть поможет!
— Он же убил Партумэй!
— Да не виновен он!
— Не виноват!
— Согласен. Он должен помочь.
— Успокойтесь! — наконец перекричал всех губернатор, и в горле у него что-то надсадно хрипнуло. — Я лично ходил к лекарю. Сбежал Интенегри. Нет его там.
— Да как же так? — раздался чей-то возмущённый голос из толпы.
— Это всё вы виноваты! — выкрикнул Урбэм, тыча пальцем в море голов. — Вы его выгоняли из города! Вы грозились с ним расправиться! Теперь же ушёл ваш спаситель, а вместе с ним — и все наши шансы на выживание. Все мы обречены! И винить в этом следует только вас, глупцы!
— А что мы сделали? Как нам теперь быть?
— Об этом думать раньше надо было! — Он сорвался на визг. — Вы все виноваты. И этот выскочка Интенегри — тоже. Дал надежду, а после скрылся! Да пусть он катится куда подальше! Чтоб проклятие настигло его самого!
— Да вот же он! — воскликнул кто-то из толпы, указывая пальцем.
Вся толпа, как один организм, развернулась — ведь за их спинами стоял тот самый Амбулас Интенегри в сопровождении Элиан. Наступила неловкая, звенящая пауза. Все ждали — ждали того единственного человека, кто отважится заговорить с незнакомцем-спасителем.
— Амбулас… миленький… — прохрипел губернатор, подаваясь вперёд и простирая руки.