Совершение. Глава 9

Глава 9. Тьма и свет. Игры на выживание

— Какой возраст девочки? — спросил Амбулас, склонившись над кроватью. Голос его звучал ровно, но пальцы, которыми он отвёл прядь волос с лица ребёнка, чуть заметно дрожали.
— Семь полных лет, — ответил отец. Он стоял у изножья кровати, комкая в руках край одеяла. — Только-только исполнилось. Мы даже отпраздновать толком не успели — так, пирог испекли.
— Вчера легла спать совершенно здоровой? Жалобы, симптомы — хоть что-нибудь?
— Она шмыгала носом, но это остатки недавней простуды. Спать пошла позднее обычного — я сам разрешил, дурак. — Он горько усмехнулся. — На ночь почитал ей вслух сказку, потом велел закрывать глазки, поцеловал в лоб… А наутро моя девочка уже не проснулась. — Голос его сорвался на хрип. — Помогите ей, прошу. Я не хочу её терять. Она — всё, что у меня есть.
Титто Вонтс, глава семейства, зарекся не отходить от дочери до самого её выздоровления. Он отвечал на вопросы собранно, чётко, понимая: чем скорее они покончат с формальностями, тем быстрее начнётся обряд. Но нервы подводили — на последних словах он сорвался и заплакал, уткнувшись лицом в ладони. Мать девочки в шоковом состоянии уже доставили к лекарю — она не могла даже стоять на ногах.
Лучезарный — заплесневелый городишко, полный странностей. Но человеческие чувства остаются неизменными. Амбулас видел перед собой настоящую отцовскую любовь — и неподдельный ужас за жизнь ребёнка. В этот миг он всем сердцем пожелал себе хоть каплю удачи. Ошибиться снова он не имел права. Хватит. Хватит смертей.
Сломленная тайной болезнью, маленькая и хрупкая, девочка лежала неподвижно в своей постели. Белокурые волосы разметались по подушке, лицо, ещё вчера румяное и смешливое, теперь было бледным, как бумага. Ещё вчера она стояла с родителями в толпе на площади, слушала новости и мало что понимала — но это было неважно: ей просто нравилась суета, крики, хлопанье дверей, а не заумные речи взрослых. Она держала отца за руку и смеялась, когда кто-то рядом споткнулся о лужу.
Она всегда любила поспать подольше, и родители, привыкшие к этой её особенности, лишь к полудню забили тревогу. С воплями выскочили на улицу, принялись молить о помощи. Губернатор отправил их обратно и пообещал что-нибудь придумать. Какое же счастье было для всех, когда выяснилось, что Амбулас Интенегри всё ещё не покинул Лучезарный! Он согласился без колебаний — просто кивнул и пошёл следом.
В комнате, кроме Амбуласа и отца девочки, находились господин Урбэм и Элиан. Девушка тихо сидела в дальнем углу, опустив глаза и сцепив пальцы на коленях. Губернатор же уже несколько минут усиленно рыскал по карманам собственного сюртука, издавая при этом звуки, напоминавшие мышиную возню. Это изрядно действовало Амбуласу на нервы: шум сбивал с толку, пока он осматривал ребёнка, пытался нащупать пульс и считал удары.
— Господин Урбэм, — холодно произнёс он, не оборачиваясь, — вы можете покинуть дом. Я не нуждаюсь в вашей помощи.
— Да я листок ищу, чтобы вести записи, как вы меня просили ранее… — забормотал Губернатор, продолжая шарить по карманам. — Где-то тут был, я точно помню, я его специально положил…
— Я повторюсь. — Амбулас наконец обернулся и посмотрел на него в упор. — Прошу вас уйти. Все записи, если это понадобится, будет вести Элиан.
— Но это возмутительно! — Урбэм выпрямился, насколько позволяла его комплекция, и возмущённо засопел. — Я, как губернатор этого города, должен контролировать процесс! Это моя обязанность! Это мой народ!
— Господин Губернатор, — вмешался Титто Вонтс. Он поднялся со стула и встал почти вплотную к Урбэму. Мужчина был на две головы выше, значительно стройнее и мускулистее. Губернатор невольно вжался в угол, глядя на него снизу вверх и судорожно сглатывая. Но Титто совсем не желал ему навредить или как-то испугать — он лишь пытался поймать ускользающий взгляд Урбэма и донести до него свою мысль: — Поверьте мне, если господин Интенегри просит вас уйти, то на это есть причины. Уйдите, умоляю вас! Мы справимся сами. Ради моей дочери.
— Я понял, понял! — взвизгнул Урбэм и обиженно добавил, одёргивая сюртук: — Я уйду, но всё здесь произошедшее будет на вашей совести. И на вашей, господин Интенегри. Ухожу!
Он деловито задрал нос и выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью. Амбулас молча кивнул Титто в знак благодарности. Тот лишь махнул рукой, снова сел на стул рядом с дочерью и спросил, глядя на неё:
— Скажите честно, Амбулас. У моей дочери есть шансы выжить? Я знаю, вы уже спасли двоих. Но последний случай… та женщина, Партумэй… Я тоже был зол на вас, чего скрывать. Но вы — единственный, кто может помочь Аюне. Единственный во всём мире.
— С девочкой всё будет хорошо, — спокойно ответил Амбулас. — Было бы глупо вам не беспокоиться, ведь в такой ситуации это невозможно. Но я даю обещание: я приложу все свои усилия. Аюна — так зовут вашу дочь? Всё получится, а вы должны быть всегда рядом, потому что, когда она очнётся, ей непременно захочется тут же обнять близких.
— Спасибо, Амбулас. Спасибо, что помогаете всем нам.
— Ещё не за что благодарить. У меня есть одна просьба. — Он выпрямился и обвёл комнату взглядом. — Я не в курсе, куда подевали все мои вещи. Чемодан, свёрток с инструментами, свечи. Пожалуйста, разыщите их и принесите сюда как можно скорее.
— Я сбегаю за ними! — Элиан уже соскочила с места и была готова бежать.
— Нет, — осадил её Амбулас. — Элиан, ты останешься здесь и поможешь мне с подготовкой. А вы, Титто, найдите мои вещи. Скорее всего, они всё ещё у лекаря. На крайний случай — спросите у Урбэма, он должен знать.
— Я быстро, Амбулас. — Титто закивал и выбежал из дома, не чуя под собой ног.
Амбулас выдохнул, присел на край кровати и ещё раз оглядел девочку. Кровоизлияния и язвочки уже начинали проступать на её хрупком теле — багровые, лиловые, желтеющие по краям. Температура поднялась на два градуса, а кожа побледнела до полупрозрачности. Проклятие брало своё — нужно было действовать немедленно. Он отсел на стул и сжал голову руками.
— Что случилось, Амбулас? — Элиан тут же встревожилась. Она подошла к нему и присела рядом на корточки, заглядывая в лицо. — Тебе нехорошо? Чем мне тебе помочь?
— Всё нормально, — устало ответил он, не поднимая головы. — Ждём, пока мои вещи принесут, и сразу же начинаем.
— Тогда зачем ты попросил меня остаться?
— Потому что мне так хотелось. — Он поднял на неё покрасневшие, воспалённые глаза. — Послушай, Элиан. На самом деле, не всё так хорошо. Всё просто ужасно. Каждый новый случай с проклятием всё сильнее, и это меня очень сильно тревожит. Я не успел толком прийти в себя после прошлого раза. Не хочу такого говорить, но… у меня есть все основания думать, что я не справлюсь. Посмотри на неё — она же совсем ещё дитя. Я никогда не проводил обряд на детях, но знаю, что существуют огромные риски. А ещё… — Он достал из-под рубашки серебряный амулет с гравировкой в виде боевого топора. На металле, пересекая символ, зияла трещина — тонкая, но глубокая.
— Медальон, — прошептала Элиан. — Он треснул. Так не должно быть, да?
— Нет, конечно, нет. — Он покачал головой и убрал амулет обратно. — Это оберег. Без него очень опасно проводить обряд «Совершение». Если что-то случится и обряд пройдёт с провалом, девочка погибнет, а мой разум не вернётся обратно в тело. Только благодаря ему я в прошлый раз уцелел. Душа женщины была полностью поглощена проклятием, а меня выбросило обратно.
— Амбулас… — По щекам Элиан покатились слёзы, и она не стала их вытирать. — Я не понимаю. Хочу понять, но ты только объясни мне — как именно проходит этот обряд? Что произошло тогда, почему Партумэй погибла?
— Это долго объяснять. — Он потёр виски. — Но если вкратце: проклятие строит в разуме заражённых целые миры. Там обитают свои захватчики — твари, которых ты видела в своём кошмаре. Если этот мир не разрушить, зло полностью захватит душу, а человек либо потеряет рассудок, либо умрёт. В душе той женщины был построен невероятно крепкий мир. То ли зло обрело такую мощь, то ли она без остатка потратила все свои силы на защиту ребёнка и поэтому не могла бороться за себя. С уверенностью я ничего не могу сказать, но итог один: малыш уцелел, а сил спасти женщину мне не хватило. С чем мне предстоит встретиться на сей раз — не предполагаю. Амулет повреждён, но не полностью, и как он поведёт себя в случае провала, я тоже не знаю.
— Изгони такие плохие мысли от себя, Амбулас! — Элиан вскочила и сжала кулаки. — Не сдавайся раньше времени! Ты пообещал отцу девочки, что спасёшь её, — ты помнишь? Ты дал слово!
Амбулас снова прижал ладони к лицу и попытался успокоиться. Для чего он всё это поведал Элиан, рассказал о своих опасениях? Как ни крути, он был угнетён. Ему был присущ взгляд реалиста — он всегда чётко планировал свои действия, последовательно шёл к поставленной цели. Его жизнь — это расписание, план, стратегия. Но на данный момент всё шло под откос. Покой внутри был нарушен, и беспокойство вырывалось наружу. Чтобы идти дальше, нужно было оставить все тревоги позади. Поэтому он всё рассказал Элиан — тем самым он скинул с себя ношу, чтобы трезво взглянуть на ситуацию. Пусть тревожится кто-то другой, а ему следует решить проблему. Сейчас на кону стояла и его жизнь — или нет? Амулет треснул, но не разбился, значит, он ещё действует. Что бы ни произошло, нужно надеяться на лучшее. И всё же Амбулас продумал запасной план. Он достал из внутреннего кармана конверт с письмом.
— Элиан. Я не знаю точно, сколько дней проведу в бессознательном состоянии после обряда, но это письмо ты должна отправить как можно скорее.
Девушка обернулась. Всё лицо её было красным и опухшим от слёз. Она подошла к нему и забрала конверт, прижав его к груди.
— Только завтра утром, — тихо ответила она. — Извозчик приедет рано. Я отдам ему.
— Так и поступишь.
Через несколько минут вернулся запыхавшийся Титто и принёс весь инвентарь Амбуласа — чемодан, свёрток, свечи. После всех приготовлений наконец приступили к обряду. Все действия были слажены, и со стороны Амбулас снова выглядел собранным и спокойным. Титто стоял у двери, заламывая руки, Элиан сидела в углу, сжимая в ладонях конверт. Последние слова обряда были сказаны — и сознание Амбуласа со вспышкой ворвалось в чужой кошмар.
***
Всё вокруг было залито белым, стерильным светом — ни теней, ни красок, ни глубины. Туман стоял непроницаемой стеной, плотной, как вата, и Амбулас не чувствовал земли под ногами — будто парил среди облаков, подвешенный в невесомости. Он не ощущал собственного тела: ни рук, ни ног, ни даже одежды. Только сознание, одинокое и оголённое, плывущее в бесконечной белизне.
— Тут есть кто-нибудь? — крикнул он в пустоту, и собственный голос показался ему чужим.
Эхо отозвалось многогранным, искажённым хором — будто десятки невидимых ртов повторили его слова, каждый на свой лад. Амбулас замер, ожидая ответа. Тишина. Он не понимал, что происходит. Зло ещё не выстроило свой мир? Ловушка? Он словно оказался в бесконечно огромной комнате с белоснежными стенами, и рядом не было ни души — только туман и эта давящая, звенящая пустота.
Вдруг за спиной зацокали каблучки — лёгкие, детские, совершенно неуместные здесь. Он резко обернулся. Из непроницаемой белой пелены, будто соткавшись из неё, вышла маленькая белокурая девочка. Тёмно-фиолетовый сарафан, тёплые сапожки с меховой оторочкой, волосы собраны в два задорных хвостика, перевязанных ленточками. Она наклонила голову — совсем по-птичьи — и с любопытством уставилась на него большими, не по-детски серьёзными глазами.
— Ты кто такой? — звонко спросила она. — Ты пришёл поиграть со мной?
Амбулас на мгновение оторопел. Он быстро огляделся, убедился, что рядом больше никого нет, и ответил — тихо, как можно мягче, стараясь не спугнуть:
— Нет, Аюна. Я пришёл забрать тебя отсюда. Мне велено вывести тебя.
— А откуда ты знаешь моё имя? — Она склонила голову на другой бок.
— Мне его назвал твой отец.
— Папа? — Глаза её вспыхнули. — Он тоже здесь? Где он? Покажи! — Она радостно запрыгала на месте, хлопая в ладоши.
— Он сейчас далеко, но я могу отвести тебя прямо к нему. — Амбулас присел на одно колено и протянул раскрытую ладонь. — Просто дай мне свою ручку.
Но Аюна попятилась, заложив руки за спину.
— Я не могу сейчас уйти, — сказала она с неожиданной строгостью. — Меня ждут гости. Мы играем в игру. Хочешь с нами?
— А что за игра?
— Потом узнаешь! — Она лукаво улыбнулась.
— Если мы сыграем разочек, ты пойдёшь со мной к папе?
— Конечно! — Она кивнула. — Но ты должен играть честно, иначе гости обидятся. А когда они обижаются… — Она не договорила, но в голосе её промелькнуло что-то такое, от чего у Амбуласа по спине пробежал холодок.
У него сжалось сердце. «Гости» — яснее некуда. Кроме девочки и воплощений зла, здесь никого быть не могло. Ждать от них хорошего не приходилось. Но другого выхода не было: нельзя спугнуть ребёнка. Он должен подыгрывать. Должен.
— А твои гости не будут против? — спросил он осторожно. — Вдруг им не понравится, что я стану играть с вами? Вдруг я им не подойду?
— Нет! — Она замотала головой. — Они сказали, что они друзья. Я скажу, что ты тоже мой друг, и они будут дружить с тобой. Как тебя зовут?
— Амбулас.
— А почему на тебе такая смешная одежда?
Он опустил взгляд — и едва не выругался вслух. Шутовской наряд. Обтягивающая разукрашенная куртка с бубенчиками, туфли с длинными, загнутыми вверх носами, украшенные колокольчиками, и — он потянулся к голове — традиционный колпак с тремя длинными концами, свисавшими до плеч. Что за нелепая насмешка? Кто посмел?
Он машинально схватился за грудь, туда, где под рубашкой всегда висел оберег, — и похолодел. Пальцы нащупали только ткань. Амулета не было. Ни цепочки, ни знакомой тяжести серебра. Пусто.
Это открытие ударило сильнее, чем шутовской наряд. Без оберега он был уязвим — по-настоящему, смертельно уязвим. Если что-то пойдёт не так, его разум не вернётся в тело. Он застрянет здесь навсегда.
— Не знаю, — честно ответил он. — Тебе не нравится? Я могу переодеться в рыцаря, если хочешь. Тот наряд куда лучше, да и такой очаровательной принцессе нужен собственный защитник. С мечом, в сияющих доспехах.
— Не хочу, — отрезала она. — В этой одежде ты понравишься гостям больше. Они любят шутов.
— Хорошо, уговорила. — Он мысленно проклял всё на свете. — Веди меня к своим друзьям.
— Не надо никуда идти. Мы уже на месте.
За спиной девочки туман разошёлся беззвучно, как театральный занавес, и показался большой круглый стол с двенадцатью стульями — высокими, с резными спинками. Стол был пуст, лишь в центре стояла небольшая деревянная тара с аккуратно сложенными листками бумаги. Аюна прытко, без чьей-либо помощи, подбежала к одному из стульев, взобралась на него и поманила Амбуласа.
— А где твои друзья? — настороженно спросил он, не двигаясь с места.
— Амбулас, ты глупый? — Она вздохнула с видом превосходства. — Они сидят все на своих местах и ждут только тебя. Присаживайся, а то они будут злиться.
Он медленно, шаг за шагом, подошёл к столу и опустился на стул. Дерево было ледяным. Девочка забралась на стол, достала из тары первый листок и принялась читать — медленно, тщательно проговаривая по слогам каждое слово, будто заклинание. И вдруг всё вокруг накрыл мрак — густой, непроглядный. Свечи вспыхнули сами собой, ровным, неподвижным пламенем, не колеблемым ни единым дуновением. На пустых стульях проступили тени — мутные, колышущиеся силуэты, и оттого стало во сто крат жутче: стулья по-прежнему были пусты, но на них кто-то сидел. Игра началась.
— Эта игра особенно опасна, — заговорила Аюна, и голос её звучал неестественно ровно, — потому что её начинают гости. Рано или поздно вы услышите голос: «Кто не спрятался?». Через некоторое время он скажет: «Кто прячется, тот застыл. Я не виноват». После этого вас найдут — как бы вы ни прятались, что бы вы ни делали, — и всё начнётся сначала. Кажется, что выиграть невозможно. Но ключ в том, что это игра для смелых. На самом деле «прячется» тот, кто стоит на месте. Пока хоть кто-то здесь прячется, игра будет продолжаться. Любую игру нужно довести до конца. Кто доведёт — тот и победитель.
Едва она закончила, стулья с грохотом отодвинулись, мутные силуэты разбежались в разные стороны — беззвучно, как тени. Амбулас замер, вцепившись в подлокотники.
— Чего же ты сидишь? — Аюна посмотрела на него с укоризной. — Прячься, или тебя найдут!
— А как же ты?
— Я смотрю. Мне нельзя играть с вами. — Она спрыгнула со стола. — Прячься, Амбулас. Быстрее.
Он вскочил и побежал прочь. Тьма обступила со всех сторон, тусклый свет свечей едва разгонял её. Амбулас бежал, пока не врезался в стену, — тогда повернул и снова побежал, и снова стена. Он остановился, тяжело дыша, и заметил в паре метров человека, повёрнутого лицом к стене. Осторожно, насколько позволяли проклятые колокольчики на туфлях, он приблизился, схватил фигуру за ворот и развернул. Мраморная статуя в человеческой одежде. Ни глаз, ни рта, ни носа — лишь грубые, приблизительные очертания лица, будто скульптор бросил работу на полпути.
— Кто не спрятался?
Голос Аюны раздался отовсюду — громкий, многократно усиленный, ввинчивающийся в уши. Амбулас вздрогнул и принялся лихорадочно вспоминать правила. «Как бы вы ни прятались, всё начинается сначала… Прячется тот, кто стоит на месте… Игра для смелых».
Он застыл — и тут же услышал:
— Кто прячется, тот застыл. Я не виновата. Вы проиграли. Прячьтесь снова.
«Просто стоять недостаточно», — пронеслось в голове. Он заметил ещё статуи — он насчитал восемнадцать штук, и все они смотрели прямиком в стену. «Прячется тот, кто стоит на месте. Но тот, кто прячется, проигрывает. Как я могу одновременно прятаться и не прятаться? Чушь это какая-то!»
Аюна снова повторила:
— Кто не спрятался?
Амбулас застыл в нелепой позе, надеясь, что в этот раз сработает. И снова проиграл. И снова. И снова. Он смотрел в стену, как статуи, менял позы, вжимался в углы — бесполезно.
— Амбулас, ты глуп, как младенец! — недовольно крикнула девочка.
И тут его осенило. «Как младенец. Дети прячутся, просто закрывая глаза ладошками, — и считают, что их никто не видит. Статуи повёрнуты к стене, они «ничего не видят». Мне нужно просто развернуть их!»
Он бросился к статуям. Одну за другой — восемнадцать раз — он разворачивал их лицом от стен, в разные стороны, под немыслимыми углами. И когда в очередной раз прозвучало «Кто не спрятался?», все статуи — и он сам — смотрели куда угодно, только не на стены. Тишина. Пауза. А потом —
— Поздравляю вас! — воскликнула Аюна.
Амбулас выдохнул с облегчением. Но стоило ему моргнуть — он снова сидел за столом, на том же стуле, и свечи горели ровно, и тени на местах.
— Тебе повезло, что ты понравился гостям, — сказала девочка, уже раскладывая новый листок. — Я думала, что после первого твоего проигрыша они не захотят с тобой больше играть. Гости справились с этой игрой гораздо быстрее тебя, между прочим. Давай скорее следующую — в неё нужно играть за два часа до рассвета.
Она прочла правила — всё тем же неестественно ровным голосом:
— Каждый выбирает себе по колокольчику. После этого гости должны бесшумно ходить по дому. Каждый напряжённо думает о своём. Рано или поздно вы услышите голос: “Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда”. Все должны замереть. Если шорох продолжится, это значит, что игра окончена. Нужно прекратить немедленно. Среди вас невидимка! У вас одна попытка». Амбулас, не сиди. Остался только твой колокольчик. Игра началась.
Зазвенело в ушах, заболели глаза. Он опять стоял посреди полуосвещённой комнаты. Вокруг в хаотичном порядке застыли статуи — у каждой на шее висел колокольчик, такой же имел при себе и Амбулас.
По коже бежали мурашки. Статуи были неподвижны, но он кожей ощущал мягкие потоки воздуха: кто-то ходил мимо, совсем рядом, и этих «кого-то» было много. Отовсюду доносился тихий, беспорядочный перезвон. «Все должны замереть», — вспыхнуло в голове, и Амбулас, сам не понимая, что творит, начал опрокидывать статуи одну за другой. Они с грохотом падали и разбивались на куски; он втаптывал осколки в пол, превращая их в пыль, пока звон не стих окончательно.
— Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда! — раздался голос Аюны.
Амбулас затаил дыхание. Руки, лицо, одежда — всё было покрыто серой пылью. Его охватило дикое, неконтролируемое желание сорвать с себя этот никчёмный шутовской наряд, но он лишь стоял, тяжело дыша, и смотрел, как из мрака возникает скульптура — чёрное гладкое гнездо. Пустое.
— Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда, — повторила девочка.
Откуда ни возьмись закружилась стая теней — птичьи силуэты с пронзительным, сверлящим гулом. Амбулас изо всех сил пытался замереть, но колокольчик на шее предательски звенел при каждом вздохе. Внезапно всё стихло. Гнездо растаяло в воздухе. И лишь тяжёлое, влажное дыхание раздалось за его спиной.
Он обернулся. Сероватая фигура в капюшоне метнулась к нему, прошла насквозь — и он почувствовал, как что-то ледяное коснулось самой его сути, — опрокинула на пол и растворилась.
«Я не был мёртв, и жив я не был тоже; а рассудить ты можешь и один; ни тем, ни этим быть — с чем это схоже», — сами собой сорвались с губ строки, и он не понял, откуда они взялись.
На сухие, потрескавшиеся губы скатилась слеза — первая за многие годы. Слеза предельного, всепоглощающего страха.
Он забился в угол, сжался, обхватив колени руками. Поза молящегося — но он не верил в Бога. Всё тело кололо мелкой дрожью. Впервые за долгое время Амбулас беззвучно просил о помощи. Нынешнее положение казалось ему абсурдным: он, мастер своего дела, — жертва. Жалкое, загнанное создание. Всё, что он так жадно уничтожал, внезапно показало зубы и заставило его отступить. Это бесило и смешило одновременно — но страх вытеснял даже эти сильные эмоции.
Он был слеп. Слеп от мрака.
Впереди послышались шаги — осторожные, плавные, почти кошачьи. Дыхание. Некто остановился, прислушался. Сердце Амбуласа сжалось в комочек и колотилось так, что заглушало тишину. Шаги приблизились, и маленькая тёплая ладошка легла на его щёку.
— А, вот ты где! — воскликнул детский голос.
Амбулас вскрикнул, не сдержавшись.
— Сложная игра. Мне она тоже не понравилась. — Аюна погладила его по голове. — Вставай скорее, впереди ещё одна.
— Аюна… — Слова давались с трудом, в горле всё пересохло. — Нам пора уходить. Я устал играть. Гости устали тоже, правда. Нас с тобой ждут твои мама и папа. Но я потерял одну вещь — медальон, он в форме…
— Ты про это говоришь? — Она не дослушала и достала из маленького нагрудного кармашка треснутый амулет с изображением молота на подвеске. — Я тебе его отдам, но попозже. Взамен ты должен сыграть ещё в одну игру. Обещаю тебе, она будет последняя. Бежим скорее!
Он не успел дать согласие — и снова очутился за столом. Аюна уже разворачивала следующий листок.
— «В эту игру надо играть так. Они видны лишь в темноте. Поэтому надо погасить все свечи в доме и открыть входную дверь. Как только эта дверь захлопнется, закройте глаза и скажите: “Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли”. Если всё было сделано правильно, то вы на мгновенье увидите накрытый стол. За столом будут сидеть гости и внимательно следить за вами. Запомните их лица, вспомните их голоса. Это и есть невидимки, которых вы поселили в своём доме». Амбулас, ты начинаешь первый.
Девочка спрыгнула со стола и указала на дверь, проступившую из тумана. Свечи погасли, только белое сияние просачивалось сквозь дверной просвет. Амбулас неспешно встал и подошёл к двери. Он ощутил лёгкий ветерок, дувший из щелей, но стоило лишь повернуть ручку — дверь распахнулась с чудовищной силой, и мощный поток воздуха отшвырнул его в сторону. Свет, бивший из проёма, слепил глаза. Это продолжалось недолго — дверь вдруг громко захлопнулась сама собой.
— Я рад вас видеть, — произнёс он неуверенно, а потом, решив, что сказал слишком тихо, повторил громче: — Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли.
Он закрыл глаза, а когда открыл — всё изменилось. Стол был накрыт красной скатертью, на полу лежал глянцевый паркет, отражавший свет парных канделябров из бронзы. На стенах висели пустые картины в золочёных рамах.
Вокруг стола сидели «гости». Они парили над стульями, не касаясь их, — мертвецы в серых прозрачных балахонах. Лиц не видно, лоснящаяся бледная кожа, покрытая слизью и струпьями. Все они не сводили с Амбуласа глаз и издавали тяжёлое, влажное кряхтение, от которого мороз шёл по коже.
Появилась Аюна. Подошла к нему — он всё ещё сидел на полу, — погладила по голове и улыбнулась:
— На этот раз ты сумел быстро справиться! Я горжусь тобой. Впереди у нас с тобой ещё много игр. Мои гости приняли тебя и теперь не отпустят. Ты станешь похожим на них: таким же опустошённым, но свободным от эмоций. — Голос её искажался, ломался: то взлетал до немыслимо высокого визга, то скатывался в утробный бас.
— Не говори глупостей, прошу, перестань, — нерешительно начал Амбулас, но вдруг осёкся. Он поднялся на ноги, выпрямился во весь рост. Страх и отчаяние сменились злостью — холодной, обжигающей. — Немедленно верни мне вещь, которую обещала. Прекрати всё это. Сейчас ты возьмёшь меня за руку, и мы уйдём отсюда, иначе тебя накажут родители, которых ты своим поведением сильно огорчаешь. Тебя не учили слушаться старших?
В ответ раздался хриплый, полоумный смех. Девочка расхохоталась — а потом смех оборвался, и она молниеносно подскочила к нему, мёртвой хваткой вцепившись в запястье.
— Так и быть, я возьму тебя за руку. «Слушаться старших»! Да ты хоть знаешь, сколько столетий я прожил?
Тело её начало вытягиваться, расти — стремительно, рывками. Человеческая кожа с влажным треском лопнула, обнажив чёрную матовую чешую. Фигура преобразилась в нечто сутулое, худощавое, но по-прежнему человекоподобное. Показалась косматая, рогатая морда — демоническая, с горящими жёлтыми глазами. Из пасти вывалился длинный змеиный язык, потёк слюна, распространяя острый запах гнили.
Амбулас вырвал руку и отскочил. Хищная ярость вспыхнула в его глазах. Тело запульсировало синим сиянием — раз, другой, третий, — и в один миг его окутала кожаная броня, за спиной возник меч, на левой руке — зазубренная цепь с крюком.
— О, тебе куда больше шло одеяние шута, — прошипело существо, скалясь. — Ты возжелал со мной сразиться?
«Гости» окружили его, схватили за руки и ноги, подтащили вплотную к морде чудовища. Он чувствовал его зловонное дыхание на своём лице.
— Я могу тебя сожрать, обглодать все твои косточки, — процедил демон, и слюна закапала Амбуласу на плечо. — А могу растоптать их заживо — как ты растоптал осколки моих дивных скульптур. Захочу — и ты будешь умирать медленно, или я могу сделать это быстро, но какое от этого мне удовольствие? Это мой мир, и в нём я кукловод. Ты снова окунешься в роль шута и будешь развлекать меня тем, как ломаешь свою маленькую головёнку над очередной детской игрой.
Демон замер, будто задумавшись, уставившись в пустоту. А потом его губы растянулись в мерзкой, самодовольной ухмылке. Он снова посмотрел на скованного парня:
— Только понимаешь, Амбулас… всё это мне не нужно. А знаешь почему? Потому что всё это — сон. Не взаправду. Ты сейчас спишь. Да, ты очень долго спал. Сам подумай: таких городов, как Лучезарный, просто-напросто не существует. Люди не будут гнить на месте — у них взыграет инстинкт выживания. Нет, гнить они будут продолжать, но в лучших условиях. Они будут карабкаться всё выше и выше, пока их тела не окажутся под землёй, где собственно и сгниют навсегда. Амбулас, вспомни людей вокруг себя.
Голос демона окутывал, баюкал. Разум парня плавно заволакивало сном, веки налились свинцовой тяжестью, тело стало ватным, силы сопротивляться иссякли. Амбуласу оставалось лишь слушать — и он слушал, не в силах заглушить этот голос собственными мыслями.
— Вспомни про своих родителей. Верно, ты о них мало чего помнишь и знаешь. Что гласили заголовки тех газет, которые ты хранишь под замком в своём доме? Они будто испарились! Амбулас, признай — ты сам в это с трудом веришь. Твои родители живы, и люди вокруг тебя — другие. Ты болен, Амбулас. Болен тем же самым, от чего спасал людей в своём длинном сне. Ты боролся и боролся, как мужчина, до конца. Но меня прислали тебе помочь. Очнись, Амбулас. Для этого не нужно протягивать свою ладонь ко мне. Достаточно лишь поверить.
С каждым словом голос становился тише, слаще. Под веками заплясали яркие краски — пьянящие, кружащие голову. Сознание уплывало, и только тошнота, давившая на горло, не давала провалиться окончательно.
— Проснитесь же! — раздался вдруг громкий, чужой, совершенно реальный крик.
***
Амбуласа вырвало прямо на пол кареты. Затылок пронзила резкая боль.
— Очнитесь же, господин Интенегри! — раздался незнакомый голос. — Вы мне всю карету запачкаете. Я ведь предупреждал: не стоило пить столько медовухи. О Боги, давайте же я вам помогу подняться. Стоит умыться.
Его неаккуратно потянули за шиворот, выволокли наружу и обрызгали ледяной водой. Амбулас взвыл от боли и злости одновременно, вскочил на ноги — и замер, потерянно озираясь.
Они стояли чуть поодаль от дороги, что вилась между густым хвойным лесом и зеркальным озером, вобравшим в себя все краски ночного неба. Звёзды отражались в воде так ярко и чётко, что на миг показалось: они парят внизу, а не вверху. Амбулас долго молчал, потом наконец вздохнул:
— Где мы, Вьербун?
— На конце пути к храму, господин Интенегри, — незамедлительно ответил мужчина и с усмешкой добавил: — Что, совсем голова тяжёлая? Ополоснитесь, вода здесь кристально чистая. А воздух-то какой! С привкусом какой-то травы либо цветов, но вкусно.
— Ты прав, — согласился Амбулас и потёр затылок. — Здесь так спокойно. Я даже позабыл, куда мы путь держим. Медовуха попалась дурная?
— Да бросьте вы! Напиток был отменный, просто мера есть всему. — Вьербун засмеялся. По общению было ясно, что мужчина относился к Амбуласу с некоторой сдержанностью, как к начальнику, но где-то мог повести себя в диалоге раскованно, как с товарищем. — Вы сильно не мешкайте, храм вот-вот покажется за тем холмом. Уже ночь как два часа назад опустилась, а обещано было добраться к обеду. Ох, умеете же вы уговаривать. Хорошо отдохнули в трактире. Душевно там. Название ещё такое смешное… «Краткая… Кроткая…» — в общем, свинья какая-то.
— «Вкрадчивая свинья», — поправил Амбулас, и в памяти вдруг вспыхнули яркие картины: трёхэтажный трактир на холме, подвал с медовухой, главный зал с круглыми столами и камином, винтовая лестница, лица собутыльников, присоединившихся к их компании, и девушка, что весь вечер не давала ему покоя и в конце концов сумела добиться его внимания.
Поехали дальше. Амбулас задумчиво листал пустой дневник. Чувство потерянности не покидало.
— Амбулас, вы не спите? — окликнул его Вьербун. — Я тут кое-что вспомнить не смог. Что сказал ваш отец перед отъездом, когда клал арбалет в багаж? Фраза такая интересная. Хотел записать, да не получилось.
И снова — вспышка. Особняк, карета, высокий мужчина в очках, спешащий к ним с многозарядным арбалетом в руках. Отец. Парренс Интенегри. Первый инженер государства. Грубые, чёрные от масла руки, запах пота вперемешку с нотками пороха, колючая седая щетина, очки в тонкой оправе, оттенявшие синие глаза. Он закинул оружие в багаж, подошёл к дверце кареты и произнёс только одну фразу.
— «Тот, кто посвящает себя сражению с монстрами, сам рано или поздно становится им», — уверенно ответил Амбулас.
— Вы мне только это напомните, господин Интенегри, как примчимся домой. Я обязательно запишу.
Дом… В памяти развернулся семейный особняк Интенегри на склоне горы — гостиная, столовая, спальни, бассейн, захватывающий дух вид на город в долине. Сердце ёкнуло. Чувство потерянности напомнило о себе вновь. Амбулас похлопал себя по щекам, снова заглянул в пустой дневник.
— А для чего мы едем в храм? И что это за храм? — озадаченно спросил он.
Ответа не последовало.
— Вьербун! — обеспокоенно крикнул он.
— Да, господин Интенегри!
— Почему ты меня игнорируешь?
— А вы что-то говорили мне? Я, наверное, не расслышал. Из кареты голос звучит приглушённым, да и кочки сплошняком на дороге. Храм уже близко.
Амбулас нервно открыл дверцу повозки и, одной рукой зацепившись за арку, а другой облокотившись на крышу, выглянул по пояс из проёма.
— Сейчас ты меня хорошо слышишь? Что это за храм? Я совсем не припоминаю, по какому делу мы тут. Ответь же мне на вопрос, сейчас же!
Губы Вьербуна расплылись в дерзкой улыбке.
— Вы тунеядец по сравнению с вашим отцом. На кой вам журнал, если вы его не ведёте? Да и пить вам надо прекращать, господин Интенегри, а то память так всю растеряете. Всё своё состояние тратите на девиц да выпивку, а любая работа вам в тягость. Ничего, всё вскоре придет обратно. Не нервничайте и не мешайте мне — дорога тяжёлая. И засуньте голову обратно в карету, не дай Бог вывалитесь и убьётесь, а мне потом отвечать перед вашим отцом.
— В следующий раз держи свои мысли при себе и отвечай прямо на вопрос, — от злости у Амбуласа свело скулы. Он сел обратно, не сказав больше ни слова.
Появление храма на горизонте не заставило долго ждать. Внешний вид его мгновенно вызывал восхищение: необычная изящная архитектура, каменное кружево порталов, башен, арок, колонн и пилястр — всё здание имело форму шестиконечной звезды. Храм расположился на пустыре, границ которого не было видно.
Карета остановилась у входа — остроконечной арки с трёхметровыми воротами. Вьербун остался сидеть на месте и закурил трубку, а Амбулас неспешно покинул экипаж. Он подошёл к дверям и дёрнул за верёвку — за стенами раздался протяжный, глубокий звон. Секунды не прошло, как створки отворились, и в проходе показался невысокий мужчина с короткой стрижкой. Монах. Он носил мантию серого цвета; обувь его представляла собой максимально открытые сандалии. Глаза полностью прикрывала повязка из тёмно-серой грубой ткани, а на лбу зиял символ в форме ромба, внутри которого было изображено солнце.
— Амбулас Интенегри, ударение на второй слог, — представился юноша.
— Вы опоздали. — Голос монаха прозвучал резко. — Ступайте за мной.
Они обошли главный зал стороной, сразу свернули в узкий коридор, освещённый лишь уличным светом, просачивавшимся сквозь крохотные окна, и начали подниматься по скрипучей винтовой лестнице. Амбулас пару раз споткнулся о ступени — шли они в кромешной темноте.
— Когда я просил помощи, мне лестно отзывались о вашей личности, — заговорил монах. Его ровное дыхание было почти беззвучно, в то время как Амбулас безуспешно боролся с одышкой. — Но, полагаю, многое приукрасили. Это сплошная реклама. Ваше опоздание — дурной тон. Было бы намного разумнее с вашей стороны вовсе не появляться, ибо не трудная дорога задержала вас, а остановка в паскудном трактире, о котором свидетельствует запах перегара. Но кто я такой, чтобы оспаривать ваше поведение в данный час. Я — слуга сего места. Говорить вам придётся с Епископом. Судить ему и Богу.
Амбулас не проронил ни слова. Ему было глубоко наплевать на нотации, тем более от незнакомого человека. Раз его не выпроводили — заказчик всё ещё нуждался в помощи. К тому же Амбулас был озадачен главным вопросом: для чего он здесь?
Лестница оборвалась у порога массивной двери с крупной замочной скважиной. Монах достал ключ из-за пазухи, вставил его в замок и пару раз провернул. Заскрипели штифты, заскрежетали навесы. Мужчина приставил руку к спине Амбуласа и буквально втолкнул его внутрь, а потом закрыл дверь на замок.
Парень стоял в абсолютной темноте. Он сделал пару шагов назад, нащупал ручку, дёрнул — не поддаётся.
— Холод — это отсутствие тепла. Тьма — отсутствие света, — неожиданно подал голос кто-то. Послышался шорох, зажглась спичка. Тусклый огонь осветил дряблые ладони. — Миг — и тьма побеждена, но стоит затушить огонь, мрак овладевает снова. Что первично: свет или тьма? «Темно», «светло» — продукты человеческого сравнения. Может показаться, что Сам Всевышний преподносит нам ответ. Тьма была над бездной, ни зги не видно, чего поделать там на сотворенье. Тогда Дух Божий вихрем всё вскружил: «Пусть будет свет! О, Чудо». Появился свет. Тогда первичной была тьма? Но Бог — это всё. Всевышний наш — это свет. Без него ничего нет, и тьмы к тому же. Так что же правда?
Рассказ прервался стоном, а затем и кашлем. Этот человек был серьёзно болен. Дрожащая рука по-прежнему держала зажжённую спичку, и огонь вот-вот должен был настигнуть кончики пальцев, но старик взмахнул кистью — и всюду загорелись свечи.
Комната оказалась круглой и пустой, если не считать одинокого шкафа с оторванной дверцей и старого кресла, на котором расположился пожилой человек с повязкой на глазах. На лбу его горел символ в форме ромба. Борода неопрятными клочьями торчала во все стороны; тело прикрывали разорванные лохмотья робы. У него не было ног, а руки — словно кости, обтянутые тонкой, полупрозрачной кожей.
— Подойди поближе, — продолжил старик. — Я спал долго. Снился мне кошмар без смысла, но не был я напуган им. Пробуждение страшит намного больше. Тот короткий момент на границе сна и яви — момент, когда кошмар сменяется реальностью, но он ещё не забыт, и пробуждающееся сознание ещё не успело стереть его из памяти… Запомнилась мне игра в том сне. Я записал её для тебя, но не помню куда положил листок. Дай подумать.
Он прикоснулся рукой к виску и нащупал странную ямку у левой брови.
— Что… Что это? — удивился он.
Он осторожно засунул указательный палец в отверстие. У него задрожали веки под повязкой.
— Камушек…
Амбулас услышал звук, похожий на треск яичной скорлупы. Лоб, под напором руки, немного вогнулся. Старик воткнул в отверстие второй палец. Из раны прыснула густая слизь. Амбулас слушал, как захрустел череп.
— Маленький камушек!
Он начал вытаскивать из ямки пальцы, с которых стекала бесцветная мазь. Он что-то держал в них — что-то круглое.
— Нашёл! Я спрятал это тут…
Старик размахнулся левой рукой и бросил в сторону Амбуласа то, что достал из черепа. Маленький бесформенный шарик отскочил от его плеча и упал прямо перед ногами.
Амбулас от увиденного морщил нос, в горле стоял ком. Он опустился на колени, не спуская взгляда с пожилого человека, и вслепую нащупал брошенный предмет. Им оказался плотно скомканный кусочек бумаги. Он начал плавно его расправлять.
«Это игра на исполнение желаний. В неё нужно играть так. Если кому-то удалось проснуться за час до рассвета, он должен мысленно объявить себя жильцом. На рассвете жилец становится перед закрытой дверью и говорит: “Время пришло. Пора собираться в дорогу”. После этих слов дверь должна остаться закрытой. Если же не получится, он больше не жилец».
— Свет поднимется над тьмой, — вновь подал голос старик. — Цикл бесконечен. Свет и тьма — одно и то же, одно целое.
Он начал закашливаться; воздух покидал лёгкие, ему становилось нечем дышать. Тихий стон послужил концом мучений.
— Время пришло. Пора собираться в дорогу, — произнёс Амбулас и повернулся к двери лицом. Мысленно он начал отсчёт: «Один, два, три, четыре, пять, шесть».
Щелчок. Дверь медленно отворилась. За ней стоял уже знакомый монах — но повязки на его глазах не было, обнажив пустые глазницы, а символ на лбу горел синим пламенем.
Амбулас рванул что было сил. Лестница, коридор — он вылетел наружу. Но на улице не было ни Вьербуна, ни кареты. Он побежал куда глаза глядят, но остановился у обрыва: храм и небольшая площадь вокруг него парили высоко над землёй. А когда он обернулся, храм уже был охвачен пламенем от основания до самой крыши. Только одна башня, нелепо прислонившаяся к правому углу здания, мрачно возвышалась над рушащимися стенами. Всё вокруг было подсвечено оранжевым заревом.
Язык пламени вырвался из массы одного яркого пятна и приземлился рядом с Амбуласом. Огонь потух, оставив за собой клуб дыма, из которого появилось змееподобное существо с матовой чешуёй.
Воспоминания нахлынули лавиной. Амбулас теперь был окончательно уверен: всё вокруг — не взаправду. Память об отце, о доме — ложь. Это был сон внутри кошмара, воссозданный зловещим существом. Оно дурманило, хотело запутать его, — и он почти поверил, пусть и с долей подозрения. Но что-то помешало осуществить задуманное злом.
Ярость захлестнула его. В руках сам собой возник меч; цепь обвила запястье. Амбулас смотрел в бесцветные глаза чудовища, а оно разинуло пасть, вывалило змеиный язык и заговорило с ним:
— Недостаточно я тебя мучил, гонял из угла в угол, унижал. Ты оказался куда более ловким, чем я рассчитывал. Заслужил бы моё признание — будь я не я. Но я предлагаю тебе сразиться. Награда — жизнь этого ребёнка. Ты ведь за этим пришёл?
Грудная клетка демона с влажным, отвратительным треском разошлась на две половинки, будто раскрылись створки гигантского капкана. Внутри, опутанная чёрными, пульсирующими жилами, лежала связанная девочка. Она была неподвижна, только слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, говорило о том, что она ещё жива. Белокурые волосы слиплись от слизи, лицо было бледным, как бумага. Чёрные жилы обвивали её запястья, щиколотки, горло — они пульсировали в такт биению сердца демона. Одно целое. Один организм.
— Милое дитятко, — проворковал демон, скаля клыки в мерзкой, самодовольной ухмылке. Слюна капала с его языка, оставляя на камнях дымящиеся пятна. — Её разум — как мягкая глина, а нежная плоть так и манит. Так легко поддаётся. Так сладко пахнет. — Он склонил голову набок, разглядывая Амбуласа с издёвкой. — Хотя, знаешь, я, пожалуй, откушу маленький кусочек прямо сейчас. Совсем крошечный. Чтобы ты видел. Чтобы ты слышал, как хрустят её косточки.
— Отпусти её! — закричал Амбулас, и голос его сорвался на ярость. — Ты наигрался вдоволь! Исчезни! Оставь Лучезарный в покое! Оставь этих людей!
Чудище расхохоталось — громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех его эхом заметался среди руин, отразился от пылающих стен, вернулся, многократно усиленный.
— Ты считаешь меня грандиозным творцом кошмаров? — прорычало оно, отсмеявшись. — О, я польщён! Искренне польщён. Но ты поторопился, маленький человечек. Я — лишь «шут» при дворе большего ума. Фигура на доске. Марионетка в умелых руках. — Оно наклонилось ближе, и жёлтые глаза его вспыхнули недобрым огнём. — А «король» сейчас наблюдает за нами. Прямо сейчас. И потешается. Что ж, наигрались мы славно — ты и я, я и ты. Давай же вкусим десерт. Жаль только, что сознание людей так хрупко. Ломается раньше, чем успеваешь насладиться.
Грудная клетка захлопнулась с влажным, отвратительным щелчком — будто захлопнулась гигантская пасть. Чудовище прыгнуло, оттолкнувшись всеми лапами разом, и воздух засвистел, расступаясь перед его тушей. Амбулас ждал этого: он отбил атаку мечом — сталь лязгнула о когти, высекая сноп искр, — и ударил сам, целясь в голову, чтобы не задеть ребёнка, спрятанного в грудной клетке. Клинок рассёк плечо, демон зашипел — пронзительно, яростно, — и отскочил в сторону, припадая на раненую лапу. Чёрная кровь закапала на камень, прожигая в нём дымящиеся дыры.
И вдруг он начал расти.
Это было не постепенное увеличение — нет, тварь менялась рывками, судорожно, будто что-то внутри неё рвалось наружу. Кости хрустели, перестраиваясь, кожа натягивалась и лопалась, обнажая чёрную матовую чешую. Ноги сплелись в единый хвост — длинный, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву. Тело вытянулось, изгибаясь волнами, из спины выступили костяные гребни. Теперь перед Амбуласом была гигантская змея — не меньше десяти метров в длину, толщиной с телеграфный столб. Её пасть разверзлась, обнажая четыре ряда клыков — кривых, как ятаганы, истекающих ядом. Глаза — два жёлтых прожектора — уставились на человека с холодной, расчётливой ненавистью.
Она атаковала без предупреждения.
Свистящий выпад — голова змеи метнулась вперёд, как спущенная пружина. Амбулас едва успел уклониться: клыки лязгнули в том месте, где только что была его грудь. Он рубанул в ответ — клинок скользнул по чешуе, оставив неглубокую царапину. Чешуя была прочной, как броня. Снова выпад, снова уклонение, контрвыпад — на этот раз удалось задеть край пасти. Змей зашипел и отпрянул, мотая головой.
Амбулас крутанулся волчком, вложив в движение всю инерцию тела, и прочертил лезвием смертельный полукруг — клинок наконец встретил сопротивление, раздался влажный звук рвущейся плоти, рукоять потеплела от чёрной крови. Змей взревел — низко, утробно, — и отшатнулся. На боку его зияла глубокая рана, из которой хлестала кровь.
Но лёгкость оказалась обманчивой.
Змей, нелепо, почти издевательски дёрнувшись боком, скакнул вперёд — и с неожиданной, чудовищной силой ударил хвостом. Костяное навершие врезалось Амбуласу в грудь, он не успел уклониться. Удар смёл его, как ураган сметает щепку, — протащил по земле, переворачивая, ломая рёбра даже сквозь броню. Из лёгких вышибло воздух. Перед глазами вспыхнули искры. Он сгруппировался в воздухе — чисто инстинктивно, тело сработало быстрее разума, — и при падении не разбился насмерть. Это его и спасло. Тварь прыгнула следом, намереваясь растерзать сбитого с ног, — но напоролась на остриё клинка, который Амбулас выставил перед собой в последний миг. Лезвие вошло глубоко в нижнюю челюсть. Змей взвыл, забрызгав всё вокруг чёрной кровью.
Амбулас откатился в сторону, чувствуя, как горят рёбра и пульсирует боль в левом плече. Вскочил на ноги, пошатнувшись. Попытался добить — замахнулся для решающего удара, — но демон уже оправился. Его жёлтые глаза вспыхнули яростью, он отпрянул, заложил петлю, готовя новую атаку.
И тут за его спиной сгустился мрак.
— Кар-р! — Ворон спикировал с неба, как чёрная молния. Он впился когтями в голову змея — прямо в глаз, — и начал рвать плоть острым, как бритва, клювом. Клочья чешуи, брызги крови; змей забился, замотал головой, пытаясь сбросить птицу, но ворон держался мёртвой хваткой.
— Друг! — воскликнул Амбулас, и в этом крике смешались радость, облегчение и боль.
Он сконцентрировал энергию — синее сияние пробежало по клинку, загудело, — и бросился в атаку, пытаясь вонзить меч в шею твари. Но змей, даже ослеплённый на один глаз, почуял опасность: он перекатился на другой бок, резко, всем весом, — и земля ушла из-под ног Амбуласа. Его руку вывернуло в болезненном заломе; меч выпал, зазвенев о камень. Ворон, не удержавшись, взмыл обратно в небо — но сделал круг, готовый к новой атаке.
Амбулас вскочил. Левая рука висела плетью, правая судорожно нащупывала рукоять. Оба противника выбились из сил, тяжело дышали — человек и змей, замершие друг напротив друга посреди пылающих руин. Но змей первым перевёл дух. Его жёлтый глаз вспыхнул: он ринулся в атаку, и удары посыпались с невероятной скоростью, с самых непредсказуемых направлений — голова, хвост, снова голова, снова хвост, — сливаясь в один непрерывный, смертоносный танец. Вертясь юлой, пригибаясь, уходя перекатами, Амбулас уклонялся, ища момент для контратаки. Но враг не давал ни шанса. Костяное навершие хвоста рассекло воздух у самого виска, клыки лязгнули в миллиметре от бедра. Лёгкие раны на левой руке и бедре кровоточили; силы покидали тело с каждой каплей.
Вдруг змей зашипел и осёкся — ворон снова бросился в атаку. Птица спикировала на уцелевший глаз, целясь клювом, и тварь на миг отвлеклась, мотнув головой. Этого мига хватило. Амбулас метнул крюк в сторону — цепь просвистела, обвилась вокруг каменной иглы разрушенной башни, — и, дождавшись, пока крюк вцепится намертво, взмыл в воздух. Ветер ударил в лицо; тело пронеслось над головой твари. Пролетая над ней — в этот краткий, растянувшийся в вечность миг, — он спустил цепь, перехватил меч обеими руками и самым кончиком клинка рассёк врагу череп. Лезвие вошло точно в стык костяных пластин — единственное уязвимое место.
Кровь брызнула во все стороны фонтаном. Змей рухнул — тяжело, всей массой, сотрясая землю.
Тело его сужалось, дёргаясь в агонии, возвращаясь к первоначальному облику. Чешуя осыпалась, хвост разделился на ноги, костяные гребни втянулись обратно. Перед Амбуласом снова лежало человекоподобное существо — изломанное, окровавленное, но ещё живое. Грудь его тяжело вздымалась; из пасти текла чёрная кровь. Жёлтые глаза смотрели на победителя с недоумением и ненавистью.
Амбулас подошёл осторожно, не сводя с врага глаз. Меч он держал наготове. Без капли жалости — с той холодной, выверенной беспощадностью, которую воспитывал в себе годами, — он рассёк ему брюхо, а обратным движением, снизу вверх, — череп надвое. Предсмертный вой прокатился над пустырём, отразился от руин и затих где-то вдали, под равнодушным багровым небом.
Ворон, сидевший на обломке стены, проводил его взглядом и одобрительно каркнул. Битва была окончена.
— Кар-кар! — Ворон прощально крикнул и исчез.
Амбулас отбросил меч. Клинок со звоном ударился о камень и затих. Он упал на колени — ноги подкосились сами собой, — и голыми руками, без страха и брезгливости, принялся разрывать останки чудовища. Пальцы скользили в горячей слизи, ногти ломались о кости, но он не останавливался. Рвал, проламывал, отбрасывал в стороны осколки рёбер и обрывки плоти. Через тошнотворный запах — сладковатый, удушливый, как гниющая плоть вперемешку с серой, — через горячую, обжигающую кожу слизь, через хруст костей и чавканье внутренностей он пробирался всё глубже и глубже, пока не добрался до тела Аюны.
Девочка лежала, свернувшись калачиком, в самом центре этой мерзости — как птенец в разорённом гнезде. Она была бледна, почти прозрачна, синеватые вены проступали сквозь тонкую кожу. Но она дышала — слабо, едва заметно, но дышала. Волосы слиплись от пота и слизи, кожа была покрыта алой прозрачной плёнкой, как новорождённый младенец. А на шее — на тонкой серебряной цепочке — висел его треснутый амулет. Тот самый, что она забрала в начале кошмара. Тот самый, что должен был защищать его самого. Она сберегла его. И он сберёг её.
Он прижал её к груди — осторожно, как величайшую драгоценность, — и зарыдал в голос. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью, плечи тряслись, дыхание перехватывало. Он не плакал так с детства — с тех пор, как ночами звал родителей, которые не могли прийти. Сейчас он даже не пытался сдерживаться. Он оглядывался на каждый шорох, опасаясь новой угрозы, всё ещё не веря, что кошмар закончился. Но всё было тихо. Только пламя трещало в руинах храма, догорая.
Такого он и вообразить не мог. Все предыдущие кошмары — спонтанная защита, тяга к выживанию, слепое, инстинктивное сопротивление. Но здесь, в сознании Аюны, поселился самый настоящий демон. Мыслящий, говорящий, играющий. Он вёл с ним диалог, ставил ловушки, наслаждался процессом. У него был интеллект. Воля. И у него был создатель. От одной мысли о том, на что способен этот «больший ум» — тот, кого демон назвал «королём», — перехватывало дыхание, а по спине бежал холод. Если шут был настолько силён, то каков же король?
Аюна почти не дышала. Грудь её вздымалась так слабо, что он едва мог уловить движение. Разбудить её сейчас — жестоко, немыслимо: она слишком слаба, она не сможет очнуться. А это значило, что выбора у них нет. Либо они навечно застрянут здесь вдвоём — спаситель и спасённая, — либо ему придётся спастись одному, если амулет ещё действует. Если он вообще действует.
Он сжал амулет в кулаке, прижался губами к её лбу. «Прости», — прошептал он. И в этот миг с неба спустился клубок света.
Он возник из ниоткуда — мягкий, голубоватый, как светлячок в летних сумерках. Коснулся земли — и прогремела вспышка. Пламя погасло разом, будто его задули, хлынул ливень — чистый, холодный, пахнущий озоном и свежестью, — и один за другим раскатились удары грома, сотрясая землю. Амбулас сжал меч, подобрался, тяжело поднялся на ноги. Сил почти не осталось — каждая мышца ныла, каждая кость протестовала, — но он встал в боевую стойку, выставил клинок перед собой и открыл глаза, готовый к новой битве.
Перед ним был не враг.
Голубоватый призрачный сгусток, сотканный из света и тумана, принял знакомые очертания. Лось. Огромный, величественный, с раскидистыми рогами, светящимися изнутри. Спутник-талисман Каны. Тот самый, что сопровождал её в странствиях по чужим разумам. Как он мог оказаться здесь? Как?
Амбулас, словно увидев родную мать после долгой, безнадёжной разлуки, потянулся к нему — но отдёрнул руку, вспомнив о девочке. Сначала — она. Всегда — сначала она.
Тогда лось подошёл сам. Медленно, величаво, не сводя с Амбуласа своих светящихся, мудрых глаз. Тело его растянулось в светящийся круг, закружилось, загудело — и вот уже вокруг них завертелся ураган из света и тумана. Всё вокруг засверкало, загрохотало, зажужжало; слепящий свет накрыл их обоих, стирая очертания, заглушая звуки, растворяя боль и страх.
Вспышка — и тишина. Глубокая, как вода. Тёплая, как материнские руки.
***
Пробуждение после тягостного, болезненного забытья всегда мучительно. Но когда тебя немилосердно трясут чьи-то руки, когда вокруг встревоженно галдят, а ноздри щекочет запах крови — к дурному самочувствию добавляется ещё и мерзкий привкус паники.
Сознание Амбуласа возвращалось медленно, словно он всплывал из глубины реки: вода постепенно светлела, звуки набирали силу, и вожделенная поверхность приближалась с каждым гребком — всё ближе, всё ярче, — пока он наконец не вынырнул, заглатывая воздух широко раскрытым ртом. Окружающий мир принимал его неторопливо, шаг за шагом возвращая отмеренные порции прежних чувств.
— Воды… Подайте воды… — Слова с трудом проталкивались сквозь окаменевшие губы. Сердце колотилось как бешеное. — Девочка! Где она?
Рядом зашевелились. В рот упало несколько капель — мало, но жжение немного отступило.
— Смилуйтесь, дайте ему напиться! — прозвенел тонкий голосок. — Ему очень плохо.
— Достаточно, — прервал мужской шёпот. — Обильное питьё вызовет рвоту. Покиньте комнату, я вас позову.
— Элиан, не переживай. Амбус очнулся — это уже важный знак, — раздался третий голос, женский.
Девичий плач, хлопок двери. Тишина.
— Амбулас, вы помните меня? Знаете, где вы находитесь?
Он попытался сосредоточиться. Сознание казалось слабым огоньком свечи, кланяющимся каждому сквозняку.
— Что произошло со мной?
Мужчина склонился и зашептал:
— Вы справились, господин Интенегри. С девочкой всё хорошо. Она здорова и бодро держится на ногах. Давайте последуем её примеру.
Пахло мылом и лекарствами — лекарь.
— Помогите сесть.
Он сморщился от боли, но сел. Открыл глаза. Вся одежда в крови, вокруг — пятна. За окном то ли утро, то ли день. В комнате — расправленные кровати, на столе еда, горит камин.
— Девочка точно здорова? Где она?
— Играет в холле. Вокруг неё взрослые. И ваша бабушка пожаловала. Прекрасная женщина — я бы скорее спутал её с вашей матушкой, чем с бабушкой.
— Кана здесь? — обрадовался Амбулас. — Когда она успела?
— Всего пару дней спустя, как ваше письмо передали извозчику. Ринулась сразу к вам на подмогу. Аюна пришла в сознание спустя еще сутки. Через следующие недели две — вы.
Амбулас вскочил на ноги. Тело забила дрожь. Он подошёл к зеркалу: исхудавший, бледный, заросший щетиной. Кровоподтёки и синяки по всему телу.
— Пару недель покоя и диеты приведут вас в порядок, — поспешил ободрить лекарь. — Удивительно, что вы уже встали. Умойтесь, побрейтесь — вас заждались.
Амбулас привёл себя в порядок и спустился вниз. Его появление заметили не сразу. В холле топилась печь, на ковре перед ней играла с куклами Аюна. В кресле сидел незнакомый крупный мужчина с книгой, на диване — Кана, а рядом Элиан, положившая голову ей на колени.

В углу, у самого камина, стояла плетёная колыбель — старая, должно быть, найденная в одном из опустевших домов. Внутри, укутанный в несколько слоёв одеял, спал младенец. Крошечное личико, сморщенное и безмятежное, кулачки прижаты к груди. Ребёнок Партумэй.
Девочка заметила его первая — испуганно отбросила игрушки и спряталась за кресло. Мужчина вскочил, бросился к Амбуласу и принялся трясти его руку:
— Господин Интенегри! Я Алетт. Вы не помните? Вы спасли мне жизнь, когда меня подкосила болезнь. Спасибо! Огромное спасибо! Как ваше здоровье? Вы голодны? Устали? Я так молился за вас!
— Алетт, отстань с расспросами, — мягко вмешалась Кана, отодвинула его и обняла Амбуласа. — Знаю, ты не выносишь объятий, Амбус, но потерпи — бабка соскучилась. — Она оглядела его. — Худоба тебе не к лицу. Но я горжусь тобой.
— Я тоже рад тебя видеть. Скажи, это ты помогла нам выбраться?
— Об этом поговорим позже. А сейчас с тобой хочет познакомиться одна малютка. — Кана подозвала Аюну. Девочка выбежала и тут же спряталась за её спиной. — Ох, трусишка! Все уши прожужжала: «Когда он проснётся?», «Почему так долго спит?», «Я хочу познакомиться!»
Амбулас присел на корточки и улыбнулся:
— Ты очень смелая и сильная, Аюна. Мы с тобой многое прошли. Страх тебе не почём.
— Она ещё столько рисунков сделала, где ты изображён, — тихо добавила Элиан. Она сидела на диване и смотрела на Амбуласа сияющими глазами, на щеках горел румянец.
— Обязательно посмотрим. Рад слышать твой голос, Элиан. — От этих слов щёки девушки загорелись ещё ярче. — Я каждому уделю время. Но сначала хочу встретиться с Губернатором. Надо выяснить, на какой земле стоит Лучезарный. Есть ещё больные? Я упустил много времени. Конечно же, есть, о чём это я…
— Амбулас, миленький… — Элиан встала, но её прервала Кана.
— Амбус. Сейчас ты никому не сможешь помочь.
— Что ты хочешь сказать? — Парень переводил взгляд с одного лица на другое.
— Амбус. Урбэм спит. Все в этом городе спят.