Совершение. Глава 9

Глава 9. Тьма и свет. Игры на выживание

— Какой возраст девочки? — спросил Амбулас, склонившись над кроватью.
— Семь полных лет, — ответил отец ребёнка. Голос его дрожал, но он старался держаться.
— Вчера легла спать совершенно здоровой? Жалобы, симптомы?
— Она шмыгала носом, но это остатки недавней простуды. Спать пошла позднее обычного — я сам разрешил. На ночь почитал ей вслух, потом велел закрывать глазки… А наутро моя девочка уже не проснулась. — Мужчина сглотнул. — Помогите ей, прошу. Я не хочу её терять.
Титто Вонтс, глава семейства, зарекся не отходить от дочери до самого её выздоровления. Он отвечал на вопросы собранно, понимая: чем скорее они покончат с формальностями, тем быстрее начнётся обряд. Но нервы подводили — на последних словах он сорвался и заплакал. Мать девочки в шоковом состоянии доставили к лекарю.
Лучезарный — заплесневелый городишко, полный странностей. Но человеческие чувства остаются неизменными. Амбулас видел перед собой настоящую отцовскую любовь — и неподдельный ужас за жизнь ребёнка. В этот миг он всем сердцем пожелал себе хоть каплю удачи. Ошибиться снова он не имел права.
Сломленная тайной болезнью, маленькая и хрупкая, девочка лежала неподвижно в своей постели. Ещё вчера она стояла с родителями в толпе на площади, слушала новости и мало что понимала — но это было неважно: ей просто нравилась суета, а не заумные речи взрослых.
Она всегда любила поспать подольше, и родители лишь к полудню забили тревогу. С воплями выскочили на улицу, принялись молить о помощи. Губернатор отправил их обратно и пообещал что-нибудь придумать. Какое же счастье было для всех, когда выяснилось, что Амбулас Интенегри ещё не покинул Лучезарный. Он согласился без колебаний.
В комнате, кроме Амбуласа и отца девочки, находились господин Урбэм и Элиан. Девушка тихо сидела в дальнем углу, опустив глаза. Губернатор же уже несколько минут усиленно рыскал по карманам сюртука, чем изрядно действовал Амбуласу на нервы: шум сбивал с толку, пока тот осматривал ребёнка и пытался нащупать пульс.
— Господин Урбэм, — холодно произнёс Амбулас, не оборачиваясь, — вы можете покинуть дом. Я не нуждаюсь в вашей помощи.
— Да я листок ищу, чтобы вести записи, как вы просили… — забормотал Губернатор, явно не поняв сути сказанного.
— Я повторюсь: прошу вас уйти. Записи, если понадобится, будет вести Элиан.
— Но это возмутительно! Я, как губернатор, должен контролировать процесс!
— Господин Губернатор, — вмешался Титто Вонтс. Он поднялся и встал почти вплотную к Урбэму. Мужчина был на две головы выше, значительно стройнее и мускулистее; Губернатор невольно вжался в угол, глядя на него снизу вверх. Но Титто не хотел его пугать — он лишь пытался поймать ускользающий взгляд и донести свою мысль: — Умоляю вас, если господин Интенегри просит уйти — на то есть причины. Уйдите. Мы справимся сами.
— Я понял, понял! — взвизгнул Урбэм и обиженно добавил: — Я уйду, но всё здесь произошедшее будет на вашей совести. Ухожу!
Он деловито задрал нос и выскочил из комнаты, громко хлопнув дверью. Амбулас молча кивнул Титто в знак благодарности. Тот лишь махнул рукой, снова сел рядом с дочерью и спросил:
— Скажите честно, Амбулас. У моей дочери есть шанс? Я знаю, вы уже спасли двоих. Но последний случай… Я тоже был зол на вас. Но вы — единственный, кто может помочь Аюне.
— С девочкой всё будет хорошо, — спокойно ответил Амбулас. — Глупо было бы не беспокоиться, но я обещаю: я приложу все усилия. Когда она очнётся, ей сразу захочется обнять близких. Будьте рядом.
— Спасибо вам. Спасибо, что помогаете всем нам.
— Ещё не за что. У меня просьба: я не знаю, куда подевались мои вещи. Разыщите их как можно скорее.
— Я сбегаю! — Элиан тут же вскочила.
— Нет, — осадил Амбулас. — Ты останешься и поможешь с подготовкой. А вы, Титто, найдите мой инвентарь. Скорее всего, он у лекаря; на крайний случай спросите Урбэма.
— Я быстро, — закивал мужчина и выбежал.
Амбулас выдохнул и присел на кровать девочки. Ещё раз оглядел её: кровоизлияния и язвочки уже проступали на хрупком теле, температура упала на два градуса, кожа побледнела. Проклятие брало своё — действовать нужно немедленно. Он отсел на стул и сжал голову руками.
— Что случилось? — Элиан присела рядом на корточки. — Тебе нехорошо? Чем помочь?
— Всё нормально, — устало ответил он. — Ждём вещи и сразу начинаем.
— Тогда зачем ты попросил меня остаться?
— Потому что мне так хотелось. — Амбулас поднял на неё покрасневшие глаза. — Послушай, Элиан. На самом деле всё ужасно. Каждый новый случай сильнее предыдущего, и это меня тревожит. Я не успел толком прийти в себя. Не хочу так говорить, но… у меня есть все основания думать, что я не справлюсь. Посмотри на неё — она совсем дитя. Я никогда не проводил обряд на детях и знаю, что риски огромны. И ещё… — Он достал из-под рубашки серебряный амулет с гравировкой боевого топора. На металле зияла трещина.
— Он треснул. Так не должно быть, да? — неуверенно предположила девушка.
— Нет, конечно. Это оберег. Без него проводить «Совершение» — чистое безумие. Если обряд провалится, девочка погибнет, а мой разум не вернётся в тело. Только благодаря ему я в прошлый раз уцелел. Душа женщины была полностью поглощена, а меня выбросило обратно.
— Амбулас… — По щекам Элиан покатились слёзы. — Объясни мне. Как проходит обряд? Почему Партумэй погибла?
— Если вкратце: проклятие строит в разуме заражённого целые миры. Там обитают захватчики. Если мир не разрушить, зло поглотит душу, и человек либо потеряет рассудок, либо умрёт. В душе той женщины был выстроен невероятно крепкий мир. То ли зло обрело огромную мощь, то ли она потратила все силы на защиту ребёнка и не могла бороться за себя. Итог один: малыш уцелел, а её я спасти не сумел. С чем предстоит столкнуться сейчас, я не знаю. Амулет повреждён — как он поведёт себя в случае провала, я тоже не знаю.
— Выбрось эти мысли, Амбулас! — Элиан вскочила. — Не сдавайся раньше времени. Ты пообещал отцу, что спасёшь её!
Амбулас снова закрыл лицо ладонями и попытался успокоиться. Он и сам не до конца понимал, зачем всё это рассказал. Просто он был на пределе. Всегда реалист, он привык действовать по плану, шаг за шагом. Но сейчас всё катилось под откос, и внутренний покой был нарушен. Чтобы идти дальше, нужно было сбросить груз — и он выговорился. Пусть тревожится кто-то другой; ему же нужно решать проблему. Амулет треснул, но не разбился — значит, ещё действует. Надо надеяться на лучшее. Но и запасной план он продумал.
— Элиан. — Он достал из внутреннего кармана конверт. — Я не знаю, сколько пролежу без сознания после обряда. Это письмо ты должна отправить как можно скорее.
Девушка обернулась. Лицо её опухло от слёз. Она молча взяла конверт.
— Только завтра утром, — тихо сказала она.
— Так и поступишь.
Вскоре вернулся запыхавшийся Титто с инвентарём. Расставили свечи, наполнили кубок, приготовили кинжал. Последние слова обряда были произнесены — и сознание Амбуласа со вспышкой ворвалось в чужой кошмар.
________________________________________
Всё вокруг было залито белым светом. Туман стоял непроницаемой стеной; Амбулас не чувствовал земли под ногами, будто парил среди облаков. Он не ощущал собственного тела — ни рук, ни ног, ни даже одежды.
— Тут есть кто-нибудь? — крикнул он в пустоту.
Эхо отозвалось многогранным, искажённым хором. Амбулас не понимал, что происходит. Зло ещё не выстроило свой мир? Ловушка? Он словно оказался в бесконечно огромной комнате с белоснежными стенами, и рядом не было ни души.
Вдруг за спиной зацокали каблучки. Он обернулся. Из непроницаемой белой пелены вышла маленькая белокурая девочка в тёмно-фиолетовом сарафане и тёплых сапожках; волосы собраны в два хвостика. Она наклонила голову и с любопытством уставилась на него.
— Ты кто такой? Ты пришёл поиграть со мной? — звонко спросила она.
Амбулас на мгновение оторопел. Убедившись, что рядом никого, он тихо и как можно мягче ответил:
— Нет, Аюна. Я пришёл забрать тебя отсюда. Мне велено вывести тебя.
— А откуда ты знаешь моё имя?
— Его назвал твой отец.
— Папа? Он тоже здесь? Где он? Покажи! — радостно запрыгала девочка.
— Он сейчас далеко, но я могу отвести тебя прямо к нему. Протяни мне ручку. — Амбулас присел на колено и протянул ладонь, но Аюна попятилась.
— Я не могу сейчас уйти. Меня ждут гости. Мы играем в игру. Хочешь с нами?
— А что за игра?
— Потом узнаешь!
— Если мы сыграем разочек, ты пойдёшь со мной к папе?
— Конечно! Но ты должен играть честно, иначе гости обидятся.
У Амбуласа сжалось сердце. «Гости» — яснее некуда. Кроме девочки и воплощений зла, здесь никого быть не могло. Ждать от них хорошего не приходилось. Но другого выхода не было: нельзя спугнуть ребёнка.
— А твои гости не будут против? Вдруг им не понравится, что я стану играть с вами?
— Нет. Они сказали, что они друзья. Я скажу, что ты тоже мой друг, и они будут дружить с тобой. Как тебя зовут?
— Амбулас.
— А почему на тебе такая смешная одежда?
Парень опустил взгляд — и едва не выругался. Он был обличен в шутовской наряд: обтягивающая разукрашенная куртка, туфли с длинными загнутыми носами и колокольчиками, на голове — колпак с тремя концами. Что за нелепая насмешка?
— Не знаю. Тебе не нравится? Я могу переодеться в рыцаря, если хочешь. Тот наряд куда лучше, да и такой очаровательной принцессе нужен защитник.
— Не хочу. В этой одежде ты понравишься гостям больше, — строго сказала Аюна.
— Хорошо, уговорила. Веди меня к своим друзьям.
— Не надо никуда идти, мы уже на месте.
За спиной девочки туман разошёлся, и показался большой круглый стол с двенадцатью стульями. Стол был пуст — лишь небольшая тара с листками бумаги. Аюна прытко подбежала к одному из стульев и поманила Амбуласа.
— А где твои друзья? — настороженно спросил он.
— Амбулас, ты глупый? Они сидят на своих местах и ждут только тебя. Присаживайся, а то будут злиться.
Он медленно подошёл и сел. Девочка без чьей-либо помощи забралась на стол, вытащила первый листок и принялась читать. И вдруг всё вокруг накрыл мрак. Загорелись свечи — ровным, неподвижным пламенем, не колеблемым ни единым дуновением. На стульях проступили тени — мутные, колышущиеся силуэты, хотя сами стулья оставались пусты. Игра началась.
— Эта игра особенно опасна, — заговорила Аюна медленно, тщательно выговаривая каждый слог, — потому что её начинают гости. Рано или поздно вы услышите голос: «Кто не спрятался?». Потом он скажет: «Кто прячется, тот застыл. Я не виноват». После этого вас найдут — как бы вы ни прятались, — и всё начнётся сначала. Кажется, что выиграть невозможно. Но ключ в том, что это игра для смелых. На самом деле «прячется» тот, кто стоит на месте. Пока хоть кто-то здесь прячется, игра будет продолжаться. Любую игру нужно довести до конца. Кто доведёт — тот и победитель.
Едва она закончила, стулья с грохотом отодвинулись, мутные силуэты разбежались. Амбулас замер.
— Чего ты сидишь? Прячься, или тебя найдут!
— А как же ты?
— Я смотрю. Мне нельзя играть с вами. Прячься, Амбулас.
Он вскочил и побежал прочь от стола. Тьма обступила со всех сторон; тусклый свет свечей едва разгонял её. Амбулас бежал, пока не врезался в стену, — тогда повернул и снова побежал, и снова стена. Он остановился, чтобы оглядеться, и заметил в паре метров человека, повёрнутого лицом к стене. Осторожно, насколько позволяли проклятые колокольчики на туфлях, он приблизился, схватил фигуру за ворот и развернул. Мраморная статуя в человеческой одежде. Ни глаз, ни рта, ни носа — лишь грубые очертания.
— Кто не спрятался?
Голос Аюны раздался отовсюду — громкий, многократно усиленный. Амбулас вздрогнул и принялся лихорадочно вспоминать правила. «Как бы вы ни прятались, всё начинается сначала… Прячется тот, кто стоит на месте… Игра для смелых».
Он застыл — и тут же услышал:
— Кто прячется, тот застыл. Я не виновата. Вы проиграли. Прячьтесь снова.
«Просто стоять недостаточно», — пронеслось в голове. Он заметил ещё статуи — восемнадцать штук, и все лицом к стене. «Прячется тот, кто стоит на месте. Но тот, кто прячется, проигрывает. Как я могу одновременно прятаться и не прятаться?»
Аюна снова повторила:
— Кто не спрятался?
Амбулас застыл в нелепой позе. И снова проиграл. И снова. И снова. Он смотрел в стену, как статуи, менял позы — бесполезно.
— Амбулас, ты глуп, как младенец! — недовольно крикнула девочка.
И тут его осенило. «Как младенец… Дети прячутся, просто закрывая глаза ладошками, — и считают, что их никто не видит. Статуи повёрнуты к стене, они «ничего не видят». Мне нужно просто развернуть их!»
Он бросился к статуям. Одну за другой — восемнадцать раз — он разворачивал их лицом от стен, в разные стороны. И когда в очередной раз прозвучало «Кто не спрятался?», все статуи — и он сам — смотрели куда угодно, только не на стены.
— Поздравляю вас! — воскликнула Аюна.
Амбулас выдохнул с облегчением. Но стоило моргнуть — он снова сидел за столом.
— Тебе повезло, что ты понравился гостям, — сказала девочка, уже раскладывая новый листок. — Я думала, после первого проигрыша они не захотят с тобой играть. Гости справились с этой игрой быстрее тебя. Давай скорее следующую — в неё нужно играть за два часа до рассвета.
Она прочла правила:
— «Каждый выбирает себе по колокольчику. После этого гости должны бесшумно ходить по дому. Каждый напряжённо думает о своём. Рано или поздно вы услышите голос: “Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда”. Все должны замереть. Если шорох продолжится, это значит, что игра окончена. Нужно прекратить немедленно. Среди вас невидимка! У вас одна попытка». Амбулас, не сиди. Остался только твой колокольчик. Игра началась.
Зазвенело в ушах, заболели глаза. Он опять стоял посреди полуосвещённой комнаты. Вокруг в хаотичном порядке застыли статуи — у каждой на шее по колокольчику, такой же висел и у Амбуласа.
По коже бежали мурашки. Статуи были неподвижны, но он кожей ощущал потоки воздуха: кто-то ходил мимо, и этих «кого-то» было много. Отовсюду доносился тихий, беспорядочный перезвон колокольчиков. «Все должны замереть», — вспыхнуло в голове, и Амбулас, сам не понимая, что творит, начал опрокидывать статуи. Одна за другой они с грохотом падали и разбивались на куски. Он втаптывал осколки в пол, превращая их в пыль, пока звон не стих окончательно.
— Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда! — раздался голос Аюны.
Амбулас затаил дыхание. Руки, лицо, одежда — всё было покрыто серой пылью. Его охватило дикое желание сорвать с себя шутовской наряд, но он лишь стоял, тяжело дыша, и смотрел, как из мрака возникает скульптура — чёрное гладкое гнездо. Пустое.
— Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда, — повторила девочка.
Откуда ни возьмись закружилась стая теней — птичьи силуэты с пронзительным гулом. Амбулас изо всех сил пытался замереть, но колокольчик на шее предательски звенел. Внезапно всё стихло. Гнездо растаяло. И лишь тяжёлое дыхание раздалось за его спиной.
Он обернулся. Сероватая фигура в капюшоне метнулась к нему, прошла насквозь, опрокинула на пол — и исчезла.
«Я не был мёртв, и жив я не был тоже; а рассудить ты можешь и один; ни тем, ни этим быть — с чем это схоже», — сами собой сорвались с губ строки.
По сухим, потрескавшимся губам скатилась слеза. Первая за многие годы. Слеза предельного, всепоглощающего страха.
Он забился в угол, сжался, обхватив колени руками. Поза молящегося — но он не верил в Бога. Всё тело кололо мелкой дрожью; впервые за долгое время Амбулас беззвучно просил о помощи. Нынешнее положение казалось ему абсурдным: он, мастер своего дела, — жертва. Жалкое, загнанное создание. Всё, что он так жадно уничтожал, внезапно показало зубы и заставило его отступить. Это бесило и смешило одновременно — но страх вытеснял даже эти сильные эмоции.
Он был слеп. Слеп от мрака.
Впереди послышались шаги — осторожные, плавные. Дыхание. Некто остановился, прислушался. Сердце Амбуласа сжалось в комочек и колотилось так, что заглушало тишину. Шаги приблизились, и маленькая ладошка легла на его щёку.
— А, вот ты где! — воскликнул детский голос.
Амбулас вскрикнул.
— Сложная игра. Мне она тоже не понравилась. Вставай скорее, впереди ещё одна.
— Аюна… — Слова давались с трудом, в горле пересохло. — Нам пора уходить. Я устал. Гости устали. Твои мама и папа ждут. Но я потерял одну вещь — медальон, он в форме…
— Ты про это? — девочка не дослушала, достала из нагрудного кармашка треснутый амулет. — Я тебе его отдам, но попозже. Взамен ты сыграешь ещё в одну игру. Обещаю, она последняя. Бежим!
Он не успел ответить — и снова очутился за столом. Аюна уже разворачивала листок.
— «В эту игру надо играть так. Они видны лишь в темноте. Поэтому надо погасить все свечи в доме и открыть входную дверь. Как только эта дверь захлопнется, закройте глаза и скажите: “Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли”. Если всё сделано правильно, вы на мгновенье увидите накрытый стол. За столом будут сидеть гости и внимательно следить за вами. Запомните их лица, вспомните их голоса. Это и есть невидимки, которых вы поселили в своём доме». Амбулас, ты начинаешь первый.
Девочка спрыгнула со стола и указала на дверь в стене. Свечи погасли; только белое сияние просачивалось сквозь дверной просвет. Амбулас подошёл, повернул ручку — и дверь с грохотом распахнулась, отшвырнув его потоком воздуха. Свет слепил глаза. Дверь захлопнулась.
— Я рад вас видеть, — неуверенно произнёс он, а потом громче: — Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли.
Он закрыл глаза, а когда открыл — всё изменилось. Стол был накрыт красной скатертью; на полу — глянцевый паркет, в канделябрах горели свечи. На стенах — пустые картины в золочёных рамах.
Вокруг стола сидели «гости». Парящие над стульями мертвецы в серых прозрачных балахонах. Лиц не видно; лоснящаяся бледная кожа, покрытая слизью и струпьями. Все они не сводили с Амбуласа глаз и издавали тяжёлое, влажное кряхтение.
Появилась Аюна. Подошла к нему, погладила по голове, улыбнулась:
— На этот раз ты быстро справился. Я горжусь тобой. Впереди ещё много игр. Мои гости приняли тебя и теперь не отпустят. Ты станешь похожим на них: таким же опустошённым, но свободным от эмоций, — голос девочки искажался, то взлетая до визга, то падая в бас.
— Не говори глупостей, — сначала тихо, а потом всё громче и твёрже произнёс Амбулас. Он встал, выпрямился. Страх уступал место злости. — Немедленно верни то, что обещала. Прекрати всё это. Сейчас ты возьмёшь меня за руку, и мы уйдём. Иначе тебя накажут родители, которых ты своим поведением сильно огорчаешь. Тебя не учили слушаться старших?
В ответ раздался хриплый, полоумный смех. Девочка расхохоталась — а потом смех оборвался, и она молниеносно подскочила к нему, мёртвой хваткой вцепившись в запястье.
— Так и быть, возьму тебя за руку. «Слушаться старших»! Да ты хоть знаешь, сколько столетий я прожил?
Тело её начало вытягиваться, расти. Человеческая кожа с влажным треском лопнула, обнажив чёрную матовую чешую. Фигура преобразилась в сутулое, худощавое, но по-прежнему человекоподобное существо. Показалась косматая, рогатая морда с демоническими чертами; из пасти вывалился длинный змеиный язык, потёк слюна, распространяя запах гнили.
Амбулас вырвал руку и отскочил. Хищная ярость вспыхнула в его глазах. Тело запульсировало синим сиянием; в один миг его окутала кожаная броня, за спиной возник меч, на левой руке — цепь с крюком.
— О, тебе куда больше шло одеяние шута, — прошипело существо. — Ты возжелал со мной сразиться?
«Гости» окружили его, схватили за руки и ноги и подтащили к морде чудовища.
— Я могу тебя сожрать, обглодать все косточки. А могу растоптать их заживо — как ты растоптал мои дивные скульптуры. Это мой мир, и в нём я кукловод. Ты снова станешь шутом и будешь ломать свою головёнку над очередной детской игрой.
Демон замер, будто задумавшись, а потом его губы растянулись в мерзкой, самодовольной ухмылке.
— Только знаешь, Амбулас… всё это мне не нужно. Потому что всё это — сон. Не взаправду. Ты давно спишь. Таких городов, как Лучезарный, не существует: люди не гниют на месте, в них взыгрывает инстинкт выживания. Они карабкаются вверх, пока не окажутся под землёй — и только там сгнивают навсегда. Вспомни людей вокруг себя.
Голос демона окутывал, баюкал. Веки налились тяжестью, тело стало ватным.
— Вспомни родителей. Ты мало о них знаешь. Что гласили заголовки газет, которые ты хранишь под замком? Они будто испарились! Амбулас, ты сам с трудом в это веришь. Твои родители живы. И люди вокруг тебя — другие. Ты болен тем же, от чего спасал других в своём долгом сне. Боролся до конца, как мужчина. Но меня прислали помочь. Очнись, Амбулас. Не нужно протягивать ладонь — достаточно лишь поверить.
С каждым словом голос становился тише, слаще; под веками заплясали яркие краски. Сознание уплывало, и только тошнота, давившая на горло, не давала провалиться окончательно.
— Проснитесь же! — раздался вдруг громкий, чужой крик.
________________________________________
Амбуласа вырвало. Затылок пронзила резкая боль.
— Очнитесь же, господин Интенегри! Вы мне всю карету запачкаете. Я ведь предупреждал: не стоило пить столько медовухи. О Боги, давайте помогу…
Его неаккуратно потянули за шиворот, выволокли наружу и обрызгали ледяной водой. Амбулас взвыл, вскочил на ноги — и замер. Он не понимал, где находится.
Дорога вилась между густым хвойным лесом и зеркальным озером, вобравшим в себя все краски ночного неба. Звёзды отражались так ярко и чётко, что на миг показалось: они парят внизу, а не вверху.
— Где мы, Вьербун? — тихо спросил он.
— На конце пути к храму, господин Интенегри, — ответил мужчина и с усмешкой добавил: — Что, голова тяжёлая? Ополоснитесь, вода кристальная. А воздух — с привкусом трав и цветов.
— Ты прав, — Амбулас потёр затылок. — Здесь так спокойно. Я даже забыл, куда мы едем. Медовуха попалась дурная?
— Да бросьте! Напиток отменный, просто меру надо знать. — Мужчина говорил сдержанно, как с начальником, но иногда позволял себе товарищескую раскованность. — Не мешкайте, храм вон за тем холмом. Уже ночь, а обещали к обеду. Хорошо отдохнули в трактире. Название смешное — «Краткая… Кроткая…» — свинья какая-то.
— «Вкрадчивая свинья», — поправил Амбулас, и в памяти вдруг вспыхнули яркие картины: трёхэтажный трактир на холме, подвал с медовухой, главный зал с круглыми столами и камином, винтовая лестница, лица собутыльников и девушка, что весь вечер не давала ему покоя.
Поехали дальше. Амбулас задумчиво листал пустой дневник. Чувство потерянности не покидало.
— Амбулас, вы не спите? Я хотел спросить: что сказал ваш отец перед отъездом, когда клал арбалет в багаж? Фраза интересная, хотел записать, да забыл.
И снова — вспышка. Он увидел особняк, карету, высокого мужчину в очках, который спешил к ним с многозарядным арбалетом в руках. Отец. Парренс Интенегри. Первый инженер государства. Грубые, чёрные от масла руки, запах пота и пороха, колючая седая щетина, синие глаза за тонкими стёклами очков. Он закинул оружие в багаж, подошёл к двери и сказал только одну фразу.
— «Тот, кто посвящает себя сражению с монстрами, сам рано или поздно становится им», — произнёс Амбулас.
— Вы мне напомните, как домой примчимся, я обязательно запишу.
Дом… В памяти развернулся семейный особняк на склоне горы — гостиная, столовая, спальни, бассейн, и захватывающий дух вид на город в долине. Сердце ёкнуло. Чувство потерянности усилилось. Амбулас похлопал себя по щекам, снова заглянул в пустой дневник.
— А для чего мы едем в храм? И что это за храм?
Ответа не последовало.
— Вьербун! — крикнул он.
— Да, господин Интенегри?
— Почему ты меня игнорируешь?
— Вы что-то говорили? Из кареты плохо слышно, да и кочки…
Амбулас рывком открыл дверцу, высунулся наружу.
— Сейчас ты меня слышишь? Что за храм? По какому делу мы здесь? Отвечай!
Губы Вьербуна растянулись в дерзкой усмешке.
— Вы тунеядец по сравнению с вашим отцом. На кой вам журнал, если вы его не ведёте? И пить надо бросать, а то память растеряете. Состояние тратите на девиц да выпивку, любая работа в тягость. Ничего, скоро всё вспомните. Не мешайте мне — дорога тяжёлая. И засуньте голову обратно, а то вывалитесь, а мне отвечать перед вашим отцом.
От злости у Амбуласа свело скулы. Он сел обратно, ничего не ответив.
Храм вырос из-за холма внезапно. Изящная архитектура, каменное кружево порталов, башен, арок и колонн — всё здание имело форму шестиконечной звезды. Карета остановилась у остроконечной арки с трёхметровыми воротами. Вьербун остался курить трубку; Амбулас дёрнул за верёвку звонка, и внутри раздался протяжный, глубокий гул.
Ворота отворились. На пороге стоял невысокий монах в серой мантии и сандалиях. Глаза его закрывала тёмная повязка, а на лбу горел символ — ромб с солнцем внутри.
— Амбулас Интенегри, ударение на второй слог.
— Вы опоздали. — Голос монаха прозвучал резко. — Ступайте за мной.
Они обошли главный зал, свернули в узкий коридор, освещённый лишь крохотными окнами, и начали подниматься по винтовой лестнице в кромешной темноте. Амбулас несколько раз споткнулся.
— Когда я просил помощи, мне лестно отзывались о вашей личности, но, полагаю, многое приукрасили, — заговорил монах, не сбивая дыхания, в то время как Амбулас безуспешно боролся с одышкой. — Ваше опоздание — дурной тон. Было бы разумнее вовсе не появляться: вас задержала не дорога, а паскудный трактир, о котором свидетельствует запах перегара. Но кто я такой, чтобы оспаривать ваше поведение. Я слуга. Говорить вам с Епископом. Ему и Богу — судить.
Амбулас промолчал. Нотации незнакомца его не трогали. Раз его не выпроводили — заказчик всё ещё нуждается в помощи. Однако главный вопрос мучил по-прежнему: для чего он здесь?
Лестница оборвалась у массивной двери. Монах отпер замок и без церемоний втолкнул Амбуласа внутрь. Дверь захлопнулась.
Парень стоял в абсолютной темноте. Нащупал ручку — не поддаётся.
— Холод — это отсутствие тепла. Тьма — отсутствие света, — раздался старческий голос. Вспыхнула спичка, осветив дряблые ладони. — Миг — и тьма побеждена. Но стоит затушить огонь, мрак овладевает снова. Что первично: свет или тьма? «Темно», «светло» — продукты человеческого сравнения. Казалось бы, ответ даёт Сам Всевышний: тьма была над бездной, ни зги не видно. Тогда Дух Божий вихрем всё вскружил: «Да будет свет!» И стал свет. Значит, первична тьма? Но Бог — это свет. Без Него нет ничего — и тьмы тоже. Так что же правда?
Рассказ прервался кашлем. Дрожащая рука всё держала спичку. Когда пламя лизнуло пальцы, старик взмахнул кистью — и всюду вспыхнули свечи.
Комната была круглой и пустой, если не считать одинокого шкафа и кресла, в котором сидел древний старик с повязкой на глазах и ромбом на лбу. Борода клочьями, лохмотья робы, ни ног, ни зубов; руки — кости, обтянутые полупрозрачной кожей.
— Подойди. Я спал долго. Снился кошмар без смысла, но я не был напуган. Пробуждение страшит куда больше. Тот короткий миг на границе сна и яви… Я записал одну игру из того сна, но не помню куда положил листок. Дай подумать. — Он прикоснулся к виску и нащупал странную ямку у левой брови. — Что это? Камушек…
Он засунул палец в отверстие. Раздался треск. Лоб под напором вогнулся внутрь; старик ввёл второй палец, и из раны прыснула густая слизь.
— Маленький камушек!
Он вытащил пальцы — в них был зажат бесформенный шарик.
— Нашёл! Я спрятал это тут…
Старик размахнулся и бросил шарик Амбуласу. Тот отскочил от плеча и упал к ногам. Амбулас, стараясь не сводить взгляд со старика, поднял предмет. Плотно скомканный клочок бумаги. Он расправил его и прочёл:
«Это игра на исполнение желаний. В неё нужно играть так. Если кому-то удалось проснуться за час до рассвета, он должен мысленно объявить себя жильцом. На рассвете жилец становится перед закрытой дверью и говорит: “Время пришло. Пора собираться в дорогу”. После этих слов дверь должна остаться закрытой. Если же не получится, он больше не жилец».
— Свет поднимется над тьмой, — прохрипел старик. — Цикл бесконечен. Свет и тьма — одно и то же, одно целое.
Он закашлялся, захрипел — и затих.
— Время пришло. Пора собираться в дорогу, — произнёс Амбулас и повернулся к двери. Мысленно начал считать: «Один, два, три, четыре, пять, шесть».
Щелчок. Дверь медленно отворилась. За ней стоял знакомый монах — но повязки на глазах не было; пустые глазницы смотрели в никуда, а символ на лбу горел синим пламенем.
Амбулас рванул прочь. Лестница, коридор — он вылетел наружу. Но снаружи не было ни Вьербуна, ни кареты. Площадь перед храмом парила над пустотой, и когда Амбулас обернулся, храм уже был охвачен пламенем. Только одна башня, нелепо прислонившаяся к правому углу, мрачно возвышалась над рушащимися стенами. Всё вокруг озарялось оранжевым заревом.
Язык пламени вырвался из общей массы, приземлился рядом и оставил после себя клуб дыма. Из дыма вышло змееподобное существо с матовой чешуёй.
Воспоминания нахлынули лавиной. Амбулас всё понял. Никакого отца, никакого дома — всё это ложь, сон внутри кошмара, сотканный демоном, чтобы запутать его. И он почти поверил. Но что-то помешало.
Ярость захлестнула его. В руках сам собой возник меч, цепь обвила запястье. Амбулас смотрел в бесцветные глаза чудовища, а оно разинуло пасть, вывалило змеиный язык и заговорило:
— Недостаточно я тебя мучил, гонял из угла в угол, унижал, — прошипело существо, и голос его был как скрежет ржавого железа. — Ты оказался куда более ловким, чем я рассчитывал. Заслужил бы моё признание — будь я не я. Но я предлагаю тебе сразиться. Награда — жизнь этого ребёнка. Ты ведь за этим пришёл?
Грудная клетка демона с влажным, отвратительным треском разошлась на две половинки, будто раскрылись створки гигантского капкана. Внутри, опутанная чёрными, пульсирующими жилами, лежала связанная девочка. Она была неподвижна, только слабое дыхание, едва приподнимавшее грудь, говорило о том, что она ещё жива. Белокурые волосы слиплись от слизи, лицо было бледным, как бумага. Чёрные жилы обвивали её запястья, щиколотки, горло — они пульсировали в такт биению сердца демона. Одно целое. Один организм.
— Милое дитятко, — проворковал демон, скаля клыки в мерзкой, самодовольной ухмылке. Слюна капала с его языка, оставляя на камнях дымящиеся пятна. — Её разум — как мягкая глина, а нежная плоть так и манит. Так легко поддаётся. Так сладко пахнет. — Он склонил голову набок, разглядывая Амбуласа с издёвкой. — Хотя, знаешь, я, пожалуй, откушу маленький кусочек прямо сейчас. Совсем крошечный. Чтобы ты видел. Чтобы ты слышал, как хрустят её косточки.
— Отпусти её! — закричал Амбулас, и голос его сорвался на ярость. — Ты наигрался вдоволь! Исчезни! Оставь Лучезарный в покое! Оставь этих людей!
Чудище расхохоталось — громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех его эхом заметался среди руин, отразился от пылающих стен, вернулся, многократно усиленный.
— Ты считаешь меня грандиозным творцом кошмаров? — прорычало оно, отсмеявшись. — О, я польщён! Искренне польщён. Но ты поторопился, маленький человечек. Я — лишь «шут» при дворе большего ума. Фигура на доске. Марионетка в умелых руках. — Оно наклонилось ближе, и жёлтые глаза его вспыхнули недобрым огнём. — А «король» сейчас наблюдает за нами. Прямо сейчас. И потешается. Что ж, наигрались мы славно — ты и я, я и ты. Давай же вкусим десерт. Жаль только, что сознание людей так хрупко. Ломается раньше, чем успеваешь насладиться.
Грудная клетка захлопнулась с влажным, отвратительным щелчком — будто захлопнулась гигантская пасть. Чудовище прыгнуло, оттолкнувшись всеми лапами разом, и воздух засвистел, расступаясь перед его тушей. Амбулас ждал этого: он отбил атаку мечом — сталь лязгнула о когти, высекая сноп искр, — и ударил сам, целясь в голову, чтобы не задеть ребёнка, спрятанного в грудной клетке. Клинок рассёк плечо, демон зашипел — пронзительно, яростно, — и отскочил в сторону, припадая на раненую лапу. Чёрная кровь закапала на камень, прожигая в нём дымящиеся дыры.
И вдруг он начал расти.
Это было не постепенное увеличение — нет, тварь менялась рывками, судорожно, будто что-то внутри неё рвалось наружу. Кости хрустели, перестраиваясь, кожа натягивалась и лопалась, обнажая чёрную матовую чешую. Ноги сплелись в единый хвост — длинный, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву. Тело вытянулось, изгибаясь волнами, из спины выступили костяные гребни. Теперь перед Амбуласом была гигантская змея — не меньше десяти метров в длину, толщиной с телеграфный столб. Её пасть разверзлась, обнажая четыре ряда клыков — кривых, как ятаганы, истекающих ядом. Глаза — два жёлтых прожектора — уставились на человека с холодной, расчётливой ненавистью.
Она атаковала без предупреждения.
Свистящий выпад — голова змеи метнулась вперёд, как спущенная пружина. Амбулас едва успел уклониться: клыки лязгнули в том месте, где только что была его грудь. Он рубанул в ответ — клинок скользнул по чешуе, оставив неглубокую царапину. Чешуя была прочной, как броня. Снова выпад, снова уклонение, контрвыпад — на этот раз удалось задеть край пасти. Змей зашипел и отпрянул, мотая головой.
Амбулас крутанулся волчком, вложив в движение всю инерцию тела, и прочертил лезвием смертельный полукруг — клинок наконец встретил сопротивление, раздался влажный звук рвущейся плоти, рукоять потеплела от чёрной крови. Змей взревел — низко, утробно, — и отшатнулся. На боку его зияла глубокая рана, из которой хлестала кровь.
Но лёгкость оказалась обманчивой.
Змей, нелепо, почти издевательски дёрнувшись боком, скакнул вперёд — и с неожиданной, чудовищной силой ударил хвостом. Костяное навершие врезалось Амбуласу в грудь, он не успел уклониться. Удар смёл его, как ураган сметает щепку, — протащил по земле, переворачивая, ломая рёбра даже сквозь броню. Из лёгких вышибло воздух. Перед глазами вспыхнули искры. Он сгруппировался в воздухе — чисто инстинктивно, тело сработало быстрее разума, — и при падении не разбился насмерть. Это его и спасло. Тварь прыгнула следом, намереваясь растерзать сбитого с ног, — но напоролась на остриё клинка, который Амбулас выставил перед собой в последний миг. Лезвие вошло глубоко в нижнюю челюсть. Змей взвыл, забрызгав всё вокруг чёрной кровью.
Амбулас откатился в сторону, чувствуя, как горят рёбра и пульсирует боль в левом плече. Вскочил на ноги, пошатнувшись. Попытался добить — замахнулся для решающего удара, — но демон уже оправился. Его жёлтые глаза вспыхнули яростью, он отпрянул, заложил петлю, готовя новую атаку.
И тут за его спиной сгустился мрак.
— Кар-р! — Ворон спикировал с неба, как чёрная молния. Он впился когтями в голову змея — прямо в глаз, — и начал рвать плоть острым, как бритва, клювом. Клочья чешуи, брызги крови; змей забился, замотал головой, пытаясь сбросить птицу, но ворон держался мёртвой хваткой.
— Друг! — воскликнул Амбулас, и в этом крике смешались радость, облегчение и боль.
Он сконцентрировал энергию — синее сияние пробежало по клинку, загудело, — и бросился в атаку, пытаясь вонзить меч в шею твари. Но змей, даже ослеплённый на один глаз, почуял опасность: он перекатился на другой бок, резко, всем весом, — и земля ушла из-под ног Амбуласа. Его руку вывернуло в болезненном заломе; меч выпал, зазвенев о камень. Ворон, не удержавшись, взмыл обратно в небо — но сделал круг, готовый к новой атаке.
Амбулас вскочил. Левая рука висела плетью, правая судорожно нащупывала рукоять. Оба противника выбились из сил, тяжело дышали — человек и змей, замершие друг напротив друга посреди пылающих руин. Но змей первым перевёл дух. Его жёлтый глаз вспыхнул: он ринулся в атаку, и удары посыпались с невероятной скоростью, с самых непредсказуемых направлений — голова, хвост, снова голова, снова хвост, — сливаясь в один непрерывный, смертоносный танец. Вертясь юлой, пригибаясь, уходя перекатами, Амбулас уклонялся, ища момент для контратаки. Но враг не давал ни шанса. Костяное навершие хвоста рассекло воздух у самого виска, клыки лязгнули в миллиметре от бедра. Лёгкие раны на левой руке и бедре кровоточили; силы покидали тело с каждой каплей.
Вдруг змей зашипел и осёкся — ворон снова бросился в атаку. Птица спикировала на уцелевший глаз, целясь клювом, и тварь на миг отвлеклась, мотнув головой. Этого мига хватило. Амбулас метнул крюк в сторону — цепь просвистела, обвилась вокруг каменной иглы разрушенной башни, — и, дождавшись, пока крюк вцепится намертво, взмыл в воздух. Ветер ударил в лицо; тело пронеслось над головой твари. Пролетая над ней — в этот краткий, растянувшийся в вечность миг, — он спустил цепь, перехватил меч обеими руками и самым кончиком клинка рассёк врагу череп. Лезвие вошло точно в стык костяных пластин — единственное уязвимое место.
Кровь брызнула во все стороны фонтаном. Змей рухнул — тяжело, всей массой, сотрясая землю.
Тело его сужалось, дёргаясь в агонии, возвращаясь к первоначальному облику. Чешуя осыпалась, хвост разделился на ноги, костяные гребни втянулись обратно. Перед Амбуласом снова лежало человекоподобное существо — изломанное, окровавленное, но ещё живое. Грудь его тяжело вздымалась; из пасти текла чёрная кровь. Жёлтые глаза смотрели на победителя с недоумением и ненавистью.
Амбулас подошёл осторожно, не сводя с врага глаз. Меч он держал наготове. Без капли жалости — с той холодной, выверенной беспощадностью, которую воспитывал в себе годами, — он рассёк ему брюхо, а обратным движением, снизу вверх, — череп надвое. Предсмертный вой прокатился над пустырём, отразился от руин и затих где-то вдали, под равнодушным багровым небом.
Ворон, сидевший на обломке стены, проводил его взглядом и одобрительно каркнул. Битва была окончена.
— Кар-кар! — Ворон прощально крикнул и исчез.
Амбулас отбросил меч. Клинок со звоном ударился о камень и затих. Он упал на колени — ноги подкосились сами собой, — и голыми руками, без страха и брезгливости, принялся разрывать останки чудовища. Пальцы скользили в горячей слизи, ногти ломались о кости, но он не останавливался. Рвал, проламывал, отбрасывал в стороны осколки рёбер и обрывки плоти. Через тошнотворный запах — сладковатый, удушливый, как гниющая плоть вперемешку с серой, — через горячую, обжигающую кожу слизь, через хруст костей и чавканье внутренностей он пробирался всё глубже и глубже, пока не добрался до тела Аюны.
Девочка лежала, свернувшись калачиком, в самом центре этой мерзости — как птенец в разорённом гнезде. Она была бледна, почти прозрачна, синеватые вены проступали сквозь тонкую кожу. Но она дышала — слабо, едва заметно, но дышала. Волосы слиплись от пота и слизи, кожа была покрыта алой прозрачной плёнкой, как новорождённый младенец. А на шее — на тонкой серебряной цепочке — висел его треснутый амулет. Тот самый, что она забрала в начале кошмара. Тот самый, что должен был защищать его самого. Она сберегла его. И он сберёг её.
Он прижал её к груди — осторожно, как величайшую драгоценность, — и зарыдал в голос. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью, плечи тряслись, дыхание перехватывало. Он не плакал так с детства — с тех пор, как ночами звал родителей, которые не могли прийти. Сейчас он даже не пытался сдерживаться. Он оглядывался на каждый шорох, опасаясь новой угрозы, всё ещё не веря, что кошмар закончился. Но всё было тихо. Только пламя трещало в руинах храма, догорая.
Такого он и вообразить не мог. Все предыдущие кошмары — спонтанная защита, тяга к выживанию, слепое, инстинктивное сопротивление. Но здесь, в сознании Аюны, поселился самый настоящий демон. Мыслящий, говорящий, играющий. Он вёл с ним диалог, ставил ловушки, наслаждался процессом. У него был интеллект. Воля. И у него был создатель. От одной мысли о том, на что способен этот «больший ум» — тот, кого демон назвал «королём», — перехватывало дыхание, а по спине бежал холод. Если шут был настолько силён, то каков же король?
Аюна почти не дышала. Грудь её вздымалась так слабо, что он едва мог уловить движение. Разбудить её сейчас — жестоко, немыслимо: она слишком слаба, она не сможет очнуться. А это значило, что выбора у них нет. Либо они навечно застрянут здесь вдвоём — спаситель и спасённая, — либо ему придётся спастись одному, если амулет ещё действует. Если он вообще действует.
Он сжал амулет в кулаке, прижался губами к её лбу. «Прости», — прошептал он. И в этот миг с неба спустился клубок света.
Он возник из ниоткуда — мягкий, голубоватый, как светлячок в летних сумерках. Коснулся земли — и прогремела вспышка. Пламя погасло разом, будто его задули, хлынул ливень — чистый, холодный, пахнущий озоном и свежестью, — и один за другим раскатились удары грома, сотрясая землю. Амбулас сжал меч, подобрался, тяжело поднялся на ноги. Сил почти не осталось — каждая мышца ныла, каждая кость протестовала, — но он встал в боевую стойку, выставил клинок перед собой и открыл глаза, готовый к новой битве.
Перед ним был не враг.
Голубоватый призрачный сгусток, сотканный из света и тумана, принял знакомые очертания. Лось. Огромный, величественный, с раскидистыми рогами, светящимися изнутри. Спутник-талисман Каны. Тот самый, что сопровождал её в странствиях по чужим разумам. Как он мог оказаться здесь? Как?
Амбулас, словно увидев родную мать после долгой, безнадёжной разлуки, потянулся к нему — но отдёрнул руку, вспомнив о девочке. Сначала — она. Всегда — сначала она.
Тогда лось подошёл сам. Медленно, величаво, не сводя с Амбуласа своих светящихся, мудрых глаз. Тело его растянулось в светящийся круг, закружилось, загудело — и вот уже вокруг них завертелся ураган из света и тумана. Всё вокруг засверкало, загрохотало, зажужжало; слепящий свет накрыл их обоих, стирая очертания, заглушая звуки, растворяя боль и страх.
Вспышка — и тишина. Глубокая, как вода. Тёплая, как материнские руки.
________________________________________
Пробуждение после тягостного, болезненного забытья всегда мучительно. Но когда тебя немилосердно трясут чьи-то руки, когда вокруг встревоженно галдят, а ноздри щекочет запах крови — к дурному самочувствию добавляется ещё и мерзкий привкус паники.
Сознание Амбуласа возвращалось медленно, словно он всплывал из глубины реки: вода постепенно светлела, звуки набирали силу, и вожделенная поверхность приближалась с каждым гребком — всё ближе, всё ярче, — пока он наконец не вынырнул, заглатывая воздух широко раскрытым ртом. Окружающий мир принимал его неторопливо, шаг за шагом возвращая отмеренные порции прежних чувств.
— Воды… Подайте воды… — Слова с трудом проталкивались сквозь окаменевшие губы. Сердце колотилось как бешеное. — Девочка! Где она?
Рядом зашевелились. В рот упало несколько капель — мало, но жжение немного отступило.
— Смилуйтесь, дайте ему напиться! — прозвенел тонкий голосок. — Ему очень плохо.
— Достаточно, — прервал мужской шёпот. — Обильное питьё вызовет рвоту. Покиньте комнату, я вас позову.
— Элиан, не переживай. Амбус очнулся — это уже важный знак, — раздался третий голос, женский.
Девичий плач, хлопок двери. Тишина.
— Амбулас, вы помните меня? Знаете, где вы находитесь?
Он попытался сосредоточиться. Сознание казалось слабым огоньком свечи, кланяющимся каждому сквозняку.
— Что произошло со мной?
Мужчина склонился и зашептал:
— Вы справились, господин Интенегри. С девочкой всё хорошо. Она здорова и бодро держится на ногах. Давайте последуем её примеру.
Пахло мылом и лекарствами — лекарь.
— Помогите сесть.
Он сморщился от боли, но сел. Открыл глаза. Вся одежда в крови, вокруг — пятна. За окном то ли утро, то ли день. В комнате — расправленные кровати, на столе еда, горит камин.
— Девочка точно здорова? Где она?
— Играет в холле. Вокруг неё взрослые. И ваша бабушка пожаловала. Прекрасная женщина — я бы скорее спутал её с вашей матушкой, чем с бабушкой.
— Кана здесь? — обрадовался Амбулас. — Когда она успела?
— Всего пару дней спустя, как ваше письмо передали извозчику. Ринулась сразу к вам на подмогу. Аюна пришла в сознание спустя еще сутки. Через следующие недели две — вы.
Амбулас вскочил на ноги. Тело забила дрожь. Он подошёл к зеркалу: исхудавший, бледный, заросший щетиной. Кровоподтёки и синяки по всему телу.
— Пару недель покоя и диеты приведут вас в порядок, — поспешил ободрить лекарь. — Удивительно, что вы уже встали. Умойтесь, побрейтесь — вас заждались.
Амбулас привёл себя в порядок и спустился вниз. Его появление заметили не сразу. В холле топилась печь, на ковре перед ней играла с куклами Аюна. В кресле сидел незнакомый крупный мужчина с книгой; на диване — Кана, а рядом Элиан, положившая голову ей на колени.
В углу, у самого камина, стояла плетёная колыбель — старая, должно быть, найденная в одном из опустевших домов. Внутри, укутанный в несколько слоёв одеял, спал младенец. Крошечное личико, сморщенное и безмятежное, кулачки прижаты к груди. Ребёнок Партумэй.
Девочка заметила его первая — испуганно отбросила игрушки и спряталась за кресло. Мужчина вскочил, бросился к Амбуласу и принялся трясти его руку:
— Господин Интенегри! Я Алетт. Вы не помните? Вы спасли мне жизнь, когда меня подкосила болезнь. Спасибо! Огромное спасибо! Как ваше здоровье? Вы голодны? Устали? Я так молился за вас!
— Алетт, отстань с расспросами, — мягко вмешалась Кана, отодвинула его и обняла Амбуласа. — Знаю, ты не выносишь объятий, Амбус, но потерпи — бабка соскучилась. — Она оглядела его. — Худоба тебе не к лицу. Но я горжусь тобой.
— Я тоже рад тебя видеть. Скажи, это ты помогла нам выбраться?
— Об этом поговорим позже. А сейчас с тобой хочет познакомиться одна малютка. — Кана подозвала Аюну. Девочка выбежала и тут же спряталась за её спиной. — Ох, трусишка! Все уши прожужжала: «Когда он проснётся?», «Почему так долго спит?», «Я хочу познакомиться!»
Амбулас присел на корточки и улыбнулся:
— Ты очень смелая и сильная, Аюна. Мы с тобой многое прошли. Страх тебе не почём.
— Она ещё столько рисунков сделала, где ты изображён, — тихо добавила Элиан. Она сидела на диване и смотрела на Амбуласа сияющими глазами, на щеках горел румянец.
— Обязательно посмотрим. Рад слышать твой голос, Элиан. — От этих слов щёки девушки загорелись ещё ярче. — Я каждому уделю время. Но сначала хочу встретиться с Губернатором. Надо выяснить, на какой земле стоит Лучезарный. Есть ещё больные? Я упустил много времени. Конечно же, есть, о чём это я…
— Амбулас, миленький… — Элиан встала, но её прервала Кана.
— Амбус. Сейчас ты никому не сможешь помочь.
— Что ты хочешь сказать? — Парень переводил взгляд с одного лица на другое.
— Амбус. Урбэм спит. Все в этом городе спят.