Жара и Фимоден

Фимоден проснулся от жары и сначала не мог понять, где находится, пока не перевернулся на другой бок и не посмотрел в просвет между шторами.

За окном вдали переливалась многоцветная башня крематория – самое приметное городское здание, по которому нельзя было ошибиться: он находится у себя дома в Кагоцеллуме.

Окно, видимо, захлопнулось сквозняком и поэтому в спальне стало жарко. Постель под Фимоденом пропиталась потом, находиться в ней было неприятно, хотелось пить, и сон быстро слетел с него, несмотря на то, что до рассвета оставалась пара часов.

Нашарив очки на тумбе, он прошел на кухню, напился из-под крана воды и вышел босиком на балкон, занимавший всю западную сторону квартиры во втором этаже в доме над искусственным озером, отливавшим рыбьей чешуей в лунном свете.

Небо над большим городом никогда не темнеет до черноты, смог и миллионы огней покрывают его серой небесной патиной, превращая в образчик неликвидного антиквариата, выставленного без намерения продать – только чтобы почеркнуть старину вещей, ожидающих покупателей в магазине.

Часть южного берега была топкой, поросшей камышом и кувшинками.

Оттуда неслись звуки лягушачьего хора. Там вечно охотились цапли, прилетавшие откуда-то ранним летом и куда-то исчезавшие к сентябрю. Там рыбачили мальчишки с разбитой пристани. Оттуда озеро начинало замерзать в ноябре, покрываясь тяжелым занавесом, словно опрокинутая сцена театра.

В лунном свете с севера, невесомые и неслышные, над брусчатым променадом мчались призраки латных рыцарей, пришпоривавшие призрачных усталых коней, выбивавших призрачную пыль, которая уже давно улеглась где-то далеко-далеко на забытых людьми дорогах. Рыцари из тех, кто так и не смирился со своей гибелью, продолжая поход и битву. Были среди них, впрочем, те, кто просто не заметил, как плоть предала их, умершие без сознания или очень быстро.

С последними было тяжелее всего, они вечно наседали и требовали – то неведомых трофеев, то покаяния, то признания их подвигов, то назойливо просили передать какие-то письма женам в деревушку такую-то в графстве том-то, молили и грозили, сулили золото…

Фимоден старался подходить к ним как можно реже и не заговаривать.

Теперь один из них стоял прямо под балконом и, увидев человека на нем, начал быстро говорить шелестящим чуть слышным голосом на старонемецком:

– …ибо се есть долг перед господином!

Начало фразы Фимоден не расслышал. Еще, видимо, не совсем проснувшись, вопреки разумному, он переспросил:

– Что?

Рыцарь на прихрамывавшем коне задрал голову с клочковатой бородой и с гораздо большей энергией, от чего даже стал плотнее, продолжил, потрясая ради выразительности копьем.

Фимоден вздохнул, коря себя за оплошность вступить в этот бесполезный диалог с представителем иной эпохи, да еще зацикленном на идее фикс верности какому-то феодалу, который что-то повелел и кого-то призвал и воздел знамена и вообще, судя по всему, совершил массу упражнений во благо своих земель, в результате коих эти земли пришли в упадок и опустели. 

Но при этом Фимоден не мог и заставить себя бесцеремонно оборвать разговор, хлопнув дверью перед лицом человека, вполне, может быть, достойного и ничем не заслужившего такой выходки. Это стало бы в духе феодала, о котором он сложил нелестное мнение, терпеливо выслушав своего случайного собеседника, парившего над газоном кондоминиума.

– Я бы с радостью помог вам, – ответил Фимоден, отстраняясь от балконных перил, но не слишком быстро, чтобы не казаться невежливым, – но мой долг зовет меня на иное поприще. Таков мой обет… перед господином.

Вероятно, тон был выбран верно, потому что рыцарь с пониманием кивнул, опустил лицо и направил коня в сторону пустующих скамеек-качелей, устроенных над кромкой воды. Его силуэт начал истончаться и совсем рассеялся через несколько шагов.

Фимодену стало жаль его. А в прошествии нескольких секунд жаль себя и вообще – каждого на свете, будь он частью прошлого, настоящего или обещанием грядущего. Жалость же стоит плечом к плечу состраданию, ее старшему великому брату, источающему ярчайший свет – как она источает нежное свечение ночника в уютном доме, где спят с улыбкой.

Фимодена начал пробирать ночной ветерок. Только что он изнывал от жары, а теперь не мог представить, как это возможно вообще.

На балконе стало неуютно, захотелось теплой темноты и мягкости и, возможно, прислониться к кому-нибудь, кто тебя обнимет и привлечет, чьи волосы и кожа и аромат окружат и собьют с толку окончательно, так что ты не сможешь выбраться, да и не захочешь никуда выбираться.

Скорее бы открылся спортзал, подумал Фимоден и загрохотал кофеваркой.