Помяни за упокой и прости

                Помяни за упокой и прости
Третьи сутки медперсонал роддома районной больницы был в напряжении: поступившая в начале недели учительница с второй палаты никак не могла разродиться. Троим, уже немолодым женщинам из её палаты, что поступили после неё, носят малышек на кормление. А она ослабла от стонов и мучений, вся, как мышь мокрая, то и дело происходят схватки, а результата- ноль. В ординаторской дежурный врач собрал медсестёр:
- Готовьте роженицу и всё необходимое- будем «кесарить».
Сказав это, однако, в сомнении отвернулся к окну. И в последний момент решил ещё раз поговорить с роженицей: жаль, ведь после такой операции надежд на дальнейшие беременности ей путь закрыт, а она так молода.
Приоткрыл дверь в палату, женщина скорчившись лежала на постели, не прекращая тяжело стонать, прижав скомканное полотенце к лицу.
Клавдия Тихоновна, давайте сделаем Кесарево, сколько ж вам мучиться?
Стон затих, открылось бледное лицо, обозначив жёсткие складки у уголков красиво очерченных губ, послышался тихий шёпот:
-Я хочу родить сама…
Врач поморщился:
-Тогда идите в «родильню», на кушетку. Я пришлю сестру.
-Что я должна делать?
- Дуться, как при запоре.
Доктор помог женщине встать с постели, взяв её за руку, обняв за плечо и, почти нечаянно, мелькнула чисто мужская мысль: «Какая симпатичная бабёнка, позавидовать можно её мужику! Только б разрешилась без осложнений. Хоть и анализы с подозрением на онкологию не подтвердились, чем чёрт не шутит.» Проводил роженицу в коридор, передал идущей навстречу медсестре:
-Желает родить сама, если что- сразу ко мне.
Сестра прошла с Клавдией Тихоновной несколько шагов, оглянувшись, убедилась, что врач вошёл в ординаторскую, зашептала:
-И что ты артачишься, не ты первая, и одного бы хватило по нынешним временам- нищету разводить. Чикнули, зашили и готово, дитя сохранили, а то неизвестно, ведь сама мучаешься, и ребёнка, да и нас измучила.
Клавдия Тихоновна не ответив, только вытерла полотенцем лицо. Зачем отвечать на глупости, она сильная, она знает свою цель - иметь много детей, как у бабушки, и она этого добьётся, как было в её жизни не раз.  Ей вложили сильный потомственный код, отец Тихон Акимович, умерший от ран на Курской дуге и мама Евдокия Ивановна, служившая прачкой в его части. Она всегда помнила, что живёт, повторяя жизнь умершей полуторагодовалой сестрички, потому и названа мамой её именем. На её судьбе лежит огромный долг, и она будет его отдавать.
В просторной комнате сестра постелила чистую простынь, помогла роженице улечься на кушетку, расстегнула ей халат:
-Теперь старайся, не знаю, что получится.
Превозмогая дикие боли Клавдия Тихоновна начала «стараться», напрягая все оставшиеся силёнки, а в голове безостановочно крутилось: «Господи, господи, помоги!».
И почти обессилевший организм то ли согласившийся на помощь того, кого призывали, то ли ему надоело мучить двух существ, подчинился обстоятельствам: стоявшая в стороне медсестра вдруг всплеснула руками:
-Ой!- И бегом выскочила из помещения. Через секунду по коридору затопали торопливые шаги, растворилась дверь «родильни».
-Вот какая молодец!- Врач принял ребёнка и тут же раздался звонкий крик новорожденного…
-Мальчик! Голосистый!- Врач передал новорожденного в руки медсестры, продолжая необходимые медицинские манипуляции с роженицей.
Наконец, после тяжких трудов, когда и вера в хороший исход пропала, новая жизнь состоялась! Игорёк вышел на свет. 
 Клавдия Тихоновна набрала остаток сил спросить:
-Доктор, а последующие роды так же будут проходить?
Врач удивлённо улыбнулся неожиданному вопросу и так же весело ответил:
-Теперь всё будет прекрасно- дорога открыта!
Клавдия Тихоновна, удовлетворённая ответом, глубоко вздохнула и устало откинула голову, хотелось забыться и уснуть. Что так долго мучило и физически и морально совершилось, ребёночек родился здоровым и это главное. Только не покидала мысль: сколько ей пришлось пережить и передумать. Это сейчас, хотя и после стольких перенесённых мук, она твёрдо знает- она мать своего сына, а если верить словам врача- может стать ею и ещё не однажды. Но ведь этого могло и не быть, да просто не быть и её самой!
И потекли воспоминания истерзанной души, как слёзы, которые не так просто остановить. Было время, когда детские воспоминания хотелось выкинуть и забыть, словно этих событий не было и в помине. Даже, когда вышла замуж, и муж её не упрекнул, хотя ждала этого, но как- то обошлось. И лишь когда подступило время рожать всё в деталях нахлынуло, словно окатило ледяной водой.
Она прекрасно помнила себя в своём деревенском, послевоенном детстве с самых ранних лет. Не забыть, как хотелось есть, даже во сне, спрятаться от бабушкиных побоев хворостиной и ремнём, с непререкаемым условием - не бить даже тряпкой по голове, почитать книжку на её любимой берёзе, чтоб никто не мешал, когда в глазах мельтешат под её тяпкой огородные грядки. И как на этой же берёзе, чуть было, не остановилась её жизнь.
Клавдия Тихоновна приоткрыла тяжёлые веки- в голове и теле безостановочный гуд, но сон не может пересилить навязчивые мысли. Показалось, что это было словно вчера, и цепляется так, что не хочет уходить. И хотя всё это перекрывается в её адрес множеством хороших поступков добрых людей, вроде сегодняшнего доктора, но по-настоящему забыть это она уже просто не может.
Ей тринадцать лет, она сидит в саду на развалинах старого фундамента совершенно потерянная, в мыслях только одна цель- как покончить с собой… Сегодня, только что, она увидела ужасное – у неё в трусиках… кровь. Откуда, почему? Она пока ничего не знает о развитии женского организма, представляет всё по- своему: она беременна! Это какой позор! Не только для неё самой, когда все на селе узнают, а и для всей их семьи - её же мама убьёт!
А вот тут и всколыхнулось всё. Ей же сказано было: молчать! И она молчала… но помнила. Это случилось, когда ей было всего лишь пять лет. Первые послевоенные годы в сиротских семьях голод и холод, не жизнь, а выживание. Тяжелейший труд, для всех без исключения, и стареньких, и маленьких. Пришедшие, даже и искалеченные морально и физически, фронтовики ценились. Потому- то, в особо сложных случаях, бабушка повторяла: «Был бы мужик, был бы мужик!» Огород 60 соток – вскопай, а где мужики- там пашут! И потом - посади и убери, походи за животными в сарае, а им каждодневный уход, и работа в колхозе без выходных. Отдых, только в немногочисленные праздники. А тут ещё босоногие и беспартошные детишки под ногами путаются, которых надо чем- то накормить, обуть, одеть.
У любознательной девочки Клавы, которой было интересно всё и все - от коровы, овцы и щенка, до травинки и листочка, шла степенно, и немного иная, детская жизнь. Она, как и остальная толпа соседской малышни, были предоставлена самой себе, искала и находила игры где придётся. Тут, как будто именно для них, вдоль дороги к реке, в ожидании военных действий, в начале сороковых прорыли извилистый окоп. Прекрасное место для игры. Они прыгали вниз, вылезали, бегали по дну. Она знала уже в эти годы условия всех игр, но в этот солнечный день игра оказалась другой, жестокой и не сразу понятной: тут с ней поигрались другие и по другим правилам. Всякий раз, вспоминая это, у неё не укладывалось в уме-  как могли вот так поступить с ней, пятилетней крошкой?
К окопу пришли двое повзрослевших мальчишек: задиристый матерщинник, гундосый и вечно сопатый Шурка Хабалкин и его прислужник Володька Крыса. Всю малышню они быстренько разогнали, а её задержали. Володька залез на южный бруствер, вытянул её руки: правую зажал меж колен, а левую ухватил двумя руками. Маленькая Клава сопротивлялась всеми силами, как могла, но не кричала и не пищала. Ей казалось, она тогда не умела кричать и плакать, молча выдерживала побои бабушки, когда та, наказывая за шалости, била её прутом или верёвкой. И всегда ждала, когда она заплачет и попросит прощения. Но Клава всегда молчала. Молчала и в этот раз. Шурка крепко держал её за туловище, наступив ногами на стопы её ног. Её просто распяли. Что было потом она не помнила – видимо, потеряла сознание. Очнулась- она стоит на дне окопа и перед ней перекошенное от злобы лицо Шурки:
-Если ты кому - нибудь об этом скажешь- убью!
Она даже не поняла, что должна держать в секрете. За детскими, каждодневно новыми событиями, этот случай скоро забылся. Только потом, и Шурка, и Володька, даже во взрослой жизни, встречи с ней избегали.
Подростком, Клава познала всякую работу и мужскую и женскую. Семья была без мужика: бабушка, мама, младшая сестричка и она. Всё на их плечах с утра до темноты - иначе не выжить. Но почему- то к её тринадцати годам, когда она была уже равной работницей в семье, никому из старших не пришло в голову рассказать подраставшей девочке о том, как появляются на свет дети. И вот она сидит на разбитых кирпичах рассуждая: в руках верёвка, влезть на любимую берёзу и повеситься - другого выхода она не видит. Только теперь она поняла- Шурка её изнасиловал, и беременность, этот позор, она не сможет пережить.
Кто ей помог- бог или случай, но в это время из-за угла дома вышла старшая подруга Нюся. Подойдя, испуганно взглянула на неё:
-Что случилось, на тебе лица нет?
-У меня кровь в трусах.
- Дурочка, ты же растёшь, так у всех бывает, и у меня тоже, три дня каждый месяц. Подкладывай чистую тряпочку, потом постираешь, и всё!
Клава обернулась посмотреть на свою берёзку – наверное ангел в виде Нюси оттуда спустился- обняла подругу и расплакалась. Нюся погладила её по голове:
-Во, из-за ерунды разгузынилась, нам с тобой ещё за травой идти. Бери свою верёвку, пошли, пока бригадира нет, а то опять, что нарвём - отнимут.
И текла жизнь ручейком по своей колее- работа учителем в школе, когда сама только что была выпускницей, не хватало учителей, и хотелось дать своим ученикам то, что самой не досталось. И частенько оглядывалась – был бы отец, кто б заступился и посоветовал. Затем педучилище и снова в числе лучших выпускниц направляют в школы учителями биологии в средние классы, где невольно вновь вспоминается своё детство и ставишь себя на место учеников. Это было, наверное, самое счастливое время.
Клавдии Тихоновне вдруг показалось, что не всё у неё было в жизни так плохо, но… вот и снова обрыв хорошего. Мечтала о муже, если не о рыцаре, то хотя бы о заступнике и опоре. А вышло немножко по-другому. Двадцатидевятилетний друг директора школы приглядел в его коллективе хорошенькую восемнадцатилетнюю учительницу для обеспеченной семейной жизни. Только хотелось ему иметь жену в виде домработницы и рабыни, забывая, что и жене необходимо человеческое внимание, не говоря уж о высоких чувствах. Сам не смог разобраться в жизни и её заставил чувствовать себя одинокой. Но Бог ему судья. Не забывала Клавдия Тихоновна и своих истязателей, которые не смогли вынести жизненных тягот и ушли из жизни раньше времени. У Шурки жизнь с самого детства, была не подарок- иным после войны он и не мог вырасти. Мать в каком–то бешенстве выживала, делала аборты за кулёк проса, и гуляла напропалую с постояльцами солдатами, а пятилетний Шурка, босоногим, по снегу, искал её по деревне. Они ею прощены и теперь будут поминаться в её молитвах за упокой – оба и Шурка и Володька спились в самые ранние годы. А для неё жизнь только что принесла долгожданный подарок. У неё есть надежда, ради кого стоит жить - есть сынок Игорь.

 Колесник А. В.                26. 04. 2026 г.