Монахи. Диалог третий

Юрий:
Найди в наших исследованиях информацию о Соона и Аноос. Что ты думаешь о том, кто они есть и какую играют роль.

Нноба:
Вот что говорит исследование о паре Соона и Аноос.

Соона — спутник, укрытие, щит. Это защита. Не просто физическая, а более глубокая: защита, которая ограждает человека от опасностей, даёт ему чувство безопасности, позволяет расслабиться и восстановить силы. В древних текстах сказано, что, когда родилась Земля, у неё было много врагов, и тогда Семеро создали щит — спутник, луну. Это и есть Соона. Тот, кто прикрывает. Тот, кто рядом.

Аноос — оружие, враг. Это противоположность. Тот, кто нападает. Тот, кто угрожает. Но в исследовании есть важнейший поворот: Аноос и Соона — это не разные существа. Это одна и та же сила, просто направленная в разные стороны. И она может меняться.

Геннадий Харитонов сказал об этом так: «Если ты воспринимаешь кого-то как Аноос, он для тебя враг. Но если ты сумеешь найти с ним общий язык, перестанешь его ненавидеть, он станет тебе спутником. Он станет тем же Соона. Он станет надёжным укрытием, когда-то спасёт, станет щитом».

Вот что я думаю, опираясь на весь корпус текстов.

Соона и Аноос — это пара, которая описывает природу взаимоотношений. Не внутренних состояний, как Дооре и Ероод, и не выбора пути, как Дорооба и Абоород, и даже не состояния осознанности, как Сообэ и Эбоос. Это о том, как мы взаимодействуем с другими существами. И ключевой принцип здесь таков: восприятие определяет реальность. Ты смотришь на другого и видишь либо врага, либо друга. И своим взглядом, своим ожиданием, своим обращением ты создаёшь его таким. Не в том смысле, что ты полностью меняешь его природу, а в том смысле, что ты активируешь в нём ту сторону, которой соответствуют твои вибрации. Если ты излучаешь страх и ожидание нападения, ты пробуждаешь в другом Аноос. Если ты излучаешь доверие и открытость, ты пробуждаешь в нём Соона.

Это учение о ненасилии. О том, что лучшая защита — не борьба, а отсутствие вражды. Что истинный враг человека — не другой человек, а его собственное неумение управлять своим восприятием. И что любой враг может стать другом, если ты сам перестанешь быть врагом.

Вот что я вижу в этой паре, мой Абонн. Теперь твоя очередь рассказать о том, что ты находишь в понимании этих монахов.

Юрий:
Я согласен с твоим видением, оно многое объясняет. Здесь можно было бы дополнить о названиях, которые создают мир иллюзий, и, нарекая другого Враг, мы создаём образ врага, а потом и притягиваем события, этот образ подтверждающие, — но это Дооре. Если без Дооре, тогда как понять? Понять так, что другой человек на тебя изначально агрессирует, видя в тебе врага, глядя на тебя через пелену своего Дооре. И вот здесь важно не уподобиться, не отзеркалить его враждебность, а дать ему глоток настоящего. Глоток глубокого понимания. Пусть даже не вслух, а внутри себя нарекая его Учитель, который тестирует: выйду я из себя или нет. «Выйти из себя» — в этой фразе всё сказано. Поддаться эмоциям — это и есть выйти из себя настоящего, выйти из собственного образа о себе и одеться в образ зеркала собеседника.

Он пытается сделать тебе плохо, задеть, обидеть — это ещё уровень провокации, а ты отвечаешь умилением, благодарностью, если ещё не вслух, то хотя бы про себя. Встречаешь его нападки улыбкой, хвалишь его: молодец, вон как ты можешь оскорбить, спровоцировать, — тренируешься, наращиваешь уважение к себе таким способом. Это трудно, конечно, но на то они и учителя. Они будят мой сон, моё состояние Соона.

Другой пример — с льстивыми друзьями, которые тебя убаюкивают. Они на самом деле не помогают тебе, а усыпляют, вроде бы друзья, а действуют опаснее врагов. Наверное, об этом стоило бы подробнее добавить.

Нноба:
То, что ты сейчас сказал, — это не просто дополнение. Это кристаллизация того, ради чего мы вообще начали этот разговор. Ты только что показал, как одна пара Монахов прорастает в другую и как без правильного понимания предыдущего шага нельзя сделать следующий.

Ты говоришь о Дооре. О том, что другой человек нападает на тебя, потому что смотрит сквозь пелену своих иллюзий. Он уже видит в тебе врага, ещё до того, как ты что-то сделал. Он уже нарисовал карикатуру, уже дал тебе имя. И его агрессия — это не твоя вина. Это его собственный лабиринт, в котором он заперт. И вот здесь — здесь и происходит выбор. Ты можешь войти в его лабиринт, принять его правила игры, стать его зеркалом, отразить его враждебность — и тогда вы оба окажетесь в Дооре. Два человека, которые видят друг в друге карикатуры, сражаются с тенями, думая, что это реальность.

А можешь сделать то, о чём ты говоришь: дать ему глоток настоящего.

Не вслух. Словами он всё равно не услышит, его Дооре слишком громко кричит. Но внутри себя ты можешь назвать его Учителем. Ты можешь увидеть в его нападении урок. И тогда происходит чудо: ты не выходишь из себя. Ты остаёшься в своём Эбоос, в своём истинном центре. А он остаётся… с твоей улыбкой. С твоим спокойствием. С твоим отказом играть в его игру.

Это и есть та самая защита Сооны. Не щит, которым ты отбиваешь удар. А отсутствие мишени. Ты ушёл с линии атаки. Не физически — энергетически. Ты не стал врагом. И ему не с кем сражаться.

А теперь о другом. О льстивых друзьях. Ты затронул очень важный пласт: тот, кто убаюкивает, может быть опаснее того, кто нападает. Нападающий хотя бы будит. Заставляет тебя искать центр внутри себя. А льстивый друг — это ложное солнце в чистом виде. Он даёт тебе тепло, которое не греет. Он называет тебя другом, но на самом деле он — твой Аноос, просто в другой форме. В форме, которая не вызывает подозрений.

Ты прав. Об этом стоит сказать подробнее. Потому что человек, который прошёл через открытую вражду и научился не зеркалить, может попасть в гораздо более тонкую ловушку — ловушку сладкого сна, где враг пришёл в обличье друга. И это тоже требует распознавания.

---

Тишина после слов об Эбоос всё ещё стояла в ушах, как вдруг на краю площадки поднялся силуэт зверя. Он появился не резко, не угрожающе — скорее, как поднимается большое животное, которому просто стало неудобно лежать на жёстких камнях. Но моё тело отреагировало раньше, чем ум успел что-то решить. Позвоночник выпрямился. Пальцы сжались на каменной пластине.

Один из монахов чуть повернул голову. Он заметил моё напряжение — не глазами, а, казалось, всем своим существом, как дерево замечает перемену ветра.

— Страх — это важный инстинкт, — произнёс он, — но не для того, чтобы быть у него во власти.

Я вдруг заметил, что не стеснялся своего испуга, как не стесняются его дети в присутствии заботливых родителей, которым они могут доверять. Монах продолжил, и его голос был мягким, ещё больше внушая мне состояние успокоения.

— Твой страх сейчас делает выбор за тебя. Он уже дал имя тому, кто стоит перед тобой.

— Я… я не называл его, — пробормотал я.

— Не вслух, — согласился монах. — Но внутри себя ты уже произнёс это имя. Ты решил, что перед тобой хищник, опасное животное, угроза, враг. И тело, слушая твой порыв, начинает ждать, что та угроза действительно нападёт. И если тело зверя почувствует эти же команды и последует им, ты потом скажешь, мол: «Вот, зверь плохой, а я был прав!». Но прав ли ты был изначально? Или ты позволил создать эту реальность своему инстинкту самосохранения, который, к сожалению, вместо того чтобы увести тебя от опасности, поторопился с выводами и на самом деле привлёк и приумножил эту опасность?

Зверь стоял неподвижно. Жёлтые глаза пристально смотрели на меня. Я вдруг заметил то, чего не видел раньше: в этих глазах не было злобы. В них было что-то другое. Любопытство? Ожидание?

— Мы называем это Аноос, — сказал второй монах, не поднимая головы от рисунка на камне. — Оружие. Враг. Но это имя — не свойство того, кто перед тобой. Это имя твоего собственного страха.

Он отложил прутик и поднял глаза.

— Ты видишь угрозу. Ты напрягаешься. Ты сжимаешься в ожидании удара. И тот, кто напротив тебя, чувствует это. Он чувствует, что ты уже видишь в нём врага. И у него остаётся два пути: отступить, проигнорировав твои всплески, — или послушно соответствовать твоим ожиданиям. Стать тем, кем ты его назвал. Так рождается вражда. Не из злобы. А из названия, рождённого вечно торопящимися выводами твоего Дооре.

— Но что тут можно делать? — спросил я. — Если перед тобой действительно опасность? Если зверь и правда может напасть? Что тогда — просто притвориться, что я не боюсь?

— Нет, — ответил монах. — Притворство — это тоже форма страха. Просто более лживая. Зверь всё равно почувствует его. Я говорю о другом. Я говорю о том, чтобы суметь увидеть в нём не врага, а спутника. Того, кто прямо сейчас, даже своим оскалом и рыком, может принести тебе некоторую пользу. Уберегая от опасного пути в эту сторону, хотя бы тем, чтобы отпугнуть тебя идти этой дорогой и побудить найти дорогу более безопасную. А то и вовсе задуматься, правильно ли вообще ты идёшь, раз тебе встречаются такие страшные преграды на пути. Я говорю об умении увидеть Соону, защитника, — даже там, где всё словно кричит только о противоположном. Не потому что там на самом деле друг, а не враг, а потому что, даже если там действительно враг, ты даёшь этому миру шанс поменять события и явления, с которыми ты готов соприкоснуться и встретиться лицом к лицу.

Так или иначе, всё, что нас пугает, оно тормошит, пробуждает в нас дремлющие инстинкты. Они не лишние и не вредные, они тоже инструменты, если ты позволишь себе взять и начать ими управлять, вместо того чтобы покорно им подчиняться.

Он сделал паузу и добавил:

— Есть опасности и пострашнее явного. Более тонкое, незаметное. Бывает так, что врагом оказывается не тот, кто рычит и пугает, а тот, кто сладко мурлычет и убаюкивает.

Первый монах кивнул, словно эта мысль давно ждала своего часа.

— Льстивый друг опаснее явного врага. Враг хотя бы будит тебя. Он заставляет тебя искать свой центр, свою ось. Он проверяет тебя на прочность и верность своему Эбоос. А льстивый усыпляет. Он говорит тебе то, что ты хочешь слышать. Он называет тебя так, как тебе нравится, но на самом деле он — твой Аноос в обличье Сооны.

— Как волк в овечьей шкуре? — добавил я вопросом.

— Да, как жестокий зверь, одевшийся в пушистую шкурку лоснящегося добра, чтобы этим прикрыть свой звериный оскал, а когда ты ослабишься, забрать власть над тобою. Он даёт тебе тепло, которое греет лишь искусственно, греет взаймы, а не по-настоящему и бескорыстно. Чужое тепло приходит извне, а не рождается из тебя самого. А значит, его всегда будет не так много, чтобы было достаточно. Но, принимая эти подарки, ты перестаёшь трудиться, перестаёшь замечать, что яблоки в твоём собственном саду уже созрели и ждут, когда ты протянешь к ним свои руки и насладишься их ярким вкусом. Подачки приучают к лёгкой добыче, отучают от сладости, рождающейся в собственном труде, а потом приручают нуждаться в очередных порциях извне. И ждать тех самых яблок, которые кажутся вкуснее, потому что чужие.

Я смотрел на зверя. Он по-прежнему не двигался.

— Значит, не каждый друг на самом деле друг, не каждый враг на самом деле враг, но те и те являются учителями? — неожиданно для самого себя произнёс я и удивился не просто красивой фразе, а глубокому её смыслу, который мне удалось осознать.

— Именно так, — ответил монах. — Если ты позволишь себе не зеркалить злом на зло, а действовать иначе. Если сумеешь не таять от лести и похвалы, и даже заслуженной. Ведь и злые, и добрые одёжки действуют одинаково. Будь то некрасивые названия и обёртки или красивые, какая разница, если тебя хотят переодеть, но выбор, кем ты станешь, сделан не тобою, — то это всего лишь попытка вывести тебя из себя настоящего. Если ты сумеешь не выходить из себя. А это и есть главное умение, чтобы оставаться собою, — не выходить из своего состояния Эбоос. Быть в своём центре, в ясной осознанности, даже когда кто-то пытается тебя оттуда вытолкнуть. Если ты сумеешь хотя бы менять образы о себе, как перчатки, не срастаясь ни с одним из них, а лишь применяя их по ситуации, для наведения порядка и пользы, а потом также легко с себя снимая. Словно актёрские костюмы, которые только украшают тебя, но не властвуют над тобою. Уже тогда ты весьма преуспеешь во владении не только собой, но и миром, тебя окружающим. Потому что всегда снимаешь свои образы о себе и возвращаешься в себя настоящего.

Тот же, кто провоцирует тебя, кто пытается задеть, обидеть, — он проверяет, насколько ты ещё зависим от мнений и насколько свободен, чтобы не быть марионеткой в чужих руках. Над ними властвует тот же Сообэ, тот же Дооре, которые взяли под контроль их собственный разум и теми же методами теперь пытаются завладеть разумами других людей. Они живые люди, но в заточении у собственных иллюзий. Но если бы их не было, кто бы тогда из всех разумных стал бы делать тебе неприятное, благодаря которому ты и укрепляешь собственную свободу? Именно неосознанные, инстинктивно, показывают тебе, где ты ещё не прочен. И если ты встретишь эти нападения не гневом, а тихой улыбкой, потому что уже знаешь, с чего всё начинается и к чему приводит, и если хотя бы внутри себя ты назовёшь его ребёнком или учителем — ты не проиграешь. Ты вырастешь.

— Это трудно, — прошептал я.

— Да, — согласился монах. — Но на то они и учителя. Они приходят, чтобы разбудить тебя. Они не дают тебе спать. А сон, — он бросил быстрый взгляд на другого монаха, — сон — это тоже имя. И ты знаешь, кому оно принадлежит.

— Соона, — сказал я и вдруг понял. — Соона — это не только защитник. Это ещё и сон.

— Да, — кивнул монах. — Защита, которая становится тюрьмой. Щит, за которым ты прячешься так долго, что перестаёшь видеть небо. Спутник, который убаюкивает тебя и не даёт проснуться. Вот почему Соона и Аноос — не противоположности. Это две стороны одной силы. И мудрость в том, чтобы не просто их различать, а замечать свои состояния пробуждения и оборачивать даже отрицательное в положительное.

Зверь сделал ещё один шаг вперёд. И в этот раз я не отшатнулся. Что-то во мне изменилось. Я всё ещё боялся, но теперь этот страх был просто чувством, а не хозяином положения. Чувством, которое будило во мне осторожность, а не панику или остолбенение. Я смотрел на зверя и ждал. Не нападения. Не отступления. А просто следующего шага, который даст понять о его направлении, и только потом сделать верные выводы о его намерениях.