Повесть Что выросло, то выросло. Детский сад

     Ясли я сменила сначала на один детский сад, затем на другой. Из последнего детского учреждения в мои одноклассники попали несколько ребят, живших неподалеку. Довольно долго мы дружили, у нас были общие игры.

     Тетя Света, соседка и приятельница матери, жила на улице Минской. Ниже нашей, Кленовой, ближе к Яру. Молодые мамы помогали друг другу. И, когда было не с кем оставить ребенка, принимали в гости поочередно детей. То Олега оставляли у нас, то я проводила день у Мартыновых. Правда, меня моя мама отдавала на попечение тети Светы реже. Дело в том, что муженек у женщины был конченным пропоицей. Частенько распускал руки. Тумаки отвешивал и тете Свете, и сыночку. Но работал мужик посменно. Так что в редкие дни спокойствия в доме мне можно было безбоязненно переночевать у соседей. Моя мама жалела бесхарактерную подружку. Я слышала обрывки разговоров, когда она уговаривала выгнать муженька-алкаша из дома. В то время моя мама являлась поборницей трезвости, презирая свою свекровь за то, что та настаивала домашнее вино. Мать называла этот продукт вонючей сивухой или бражкой.

     Мама очень любила не только шить, но и вязать. Мой гардероб был наполнен самыми разнообразными вещами, связанными ее руками. Береты, шапки с длинными ушами, шарфы, свитера, кофты, носочки и варежки сменяли друг друга по мере моего роста. Мама в целях экономии никогда не выбрасывала старые вязанные вещи. Распускала их на нитки и снова вязала из этой пряжи новую вещичку. Комбинировала цветные нитки в новых сочетаниях. А клубочки уже когда-то использованной шерсти складывались в картонную коробку и ждали своей очереди возродиться в новой уютной вещице-самовязке. Бордовая шапка с замысловатым узором и большим помпоном была любимой вещью. Зимой, чтоб не надуло уши, под нее на меня напяливали ситцевый белый платок, туго обвязав вокруг горла. Утром, надев черную мутоновую шубку, задыхаясь и открыв рот, я отправлялась в сад.

     Папа из очередной командировки привез мне изумительный подарок. В то время были очень модными трикотажные шапки Буратино. Это такие шапки-колпаки, длинные, с помпоном на конце. Иногда они достигали такой длинны, чтоб их можно было обмотать вокруг горла, как шарф. У меня был ярко-бирюзовый комплект из шапки, шарфа и варежек.
 
     Бог мой, сколько раз я пожалела о том, что ношу эту шапку! Дело в том, что ни один мальчишка не проходил мимо меня, чтоб не сдернуть ее с моей головы. И помпон постоянно отрывался при этом. Мама ворчала, и неизменно пришивала его на место. Потому что без пушистого шарика на кончике колпака шапка уже не смотрелась так эффектно.

     Вопреки общему мнению о неусыпном надзоре за малышами в саду, мое детство доказало обратное. Я получила серьезную травму находясь в детском саду.

     Случилось это летом во время прогулки. В тот день утром прошел сильный дождь. К обеду тучки рассеялись, выглянуло солнце. И ко времени вывода детей на площадку она уже успела немного просохнуть. Но через дыры в крыше павильона вода все же просачивалась, образуя на деревянном настиле лужицы. Кое-где стекающая в одно и то же место в очередной дождь вода образовала даже наплывы сталагмитов, скользких, как лед. Уличная мебель была составлена стопками в павильоне. Столики лежали один на другом ножками вверх. А какие-то просто переворачивались на крышку. Вот на такой стол и толкнул меня кто-то из детей. Я поскользнулась в луже и рухнула на ножку животом.

     В результате травмы, меня отвезли на обследование в скорой помощи. В больнице пришлось глотать зонд. Толстая трубка из коричневой вонючей резины с каким-то наконечником никак не хотела ползти в мой желудок. Процедуру повторяли несколько раз, вынимая и засовывая ее снова. Врачиха нервничала и орала на меня. А я просто не могла проглотить этот ужасный шланг. Потом надо было выпить какой-то кисель с мелом и пройти рентген.

     После всех этих мало приятных процедур и был поставлен диагноз – сильный ушиб печени. Предстояло провести какое-то время в больнице. Диетическое питание было вполне сносным. А самым вкусным был кислородный коктейль на лечебных травах. Первоначально мне его не прописывали, но услышав восторженные отзывы от собратьев по палате, я уговорила маму, чтоб она просила и мне его назначить.

     Следующую травму я получила так же в саду. И так же во время баловства кого-то из детей. В сырую погоду нужно было вычистить ноги от грязи о металлический скребок в виде перекладины с острыми заточенными пиками по бокам.

     На такую пику я рухнула, когда меня толкнул мальчишка. Только моя выдержка не дала мне завыть от боли. Я никому ничего не рассказала. Но дома родители таки заметили на ребре ужасный синяк и глубокую царапину.

     Какое-то время меня оставляли в круглосуточном саду. Запомнилось это только потому, что спать укладывались в темное время суток, предварительно всласть побесившись в полутемной спальне. Мой папа часто уезжал в командировки, мама работала до позднего вечера. Видимо, этим и было обусловлена необходимость такого режима пребывания в детском учреждении.

     Детский сад был небольшой, c деревянным туалетом во дворе. Это утлое деревянное строение с помостом и дыркой в полу совсем не казалось нам чем-то ужасным. Такие туалеты были у всех нас, живших в то время. Стояли они и в детских садах, и в школах, и в пионерских лагерях, и в каждом дворе.

     На дверце было вырезано окошко, в которое наглые мальчишки пытались заглянуть, если в туалет заходила девочка. Опирались на перекладину, скреплявшую доски с наружи и дотягивались до окошка в виде прорези или сердечка. Одному такому наглецу я от души отвесила оплеуху. С его раскормленной мордахи моментально сползла довольная ухмылка, и он понесся жаловаться няньке. На помощь ябеде пришла дебелая тетка, которую звали Полина, отчество в памяти не отпечаталось, у детворы она не пользовалась ни уважением, ни тем более любовью. Ее боялись из-за грубости и жестокости. Она подошла ко мне и спросила, за что я двинула по физиономии пацана. Я ответила, что за дело. Тогда нянька схватила меня за руки и со всей дури отстегала по кистям. Я не заплакала. Но руки болели долго. Мама, заметив мое настроение дома, вытянула из меня причину расстройства. А на следующий день, приведя меня в сад, отчитала тетку за рукоприкладство, пригрозив на всякий случай ей серьезными последствиями, если подобное повторится.

    Всю жизнь меня преследуют несчастные случаи. Началось все с ошибочного диагноза, повлекшего за собой ненужную операцию. У меня воспалился подчелюстной лимфоузел. А врачи перепутали со свинкой и вырезали его совершенно напрасно.

     Затем на вылазке я сломала левую руку. В итоге ее вправили, но не так, как надо было. И она неправильно и некрасиво срослась. Правда, этот недостаток я в дальнейшем использовала, как достоинство, преподносила, как свою особенность. Я хвасталась своей способностью неестественно вывернуть руку в локтевом суставе, чем приводила в неописуемый восторг своих друзей. Этот трюк меня просили регулярно продемонстрировать на прогулках: «Ирка, ну-ка, выверни руку!» И, морщась, удивлялись: «Тебе не больно?»

     Мама в молодости пристально следила за модой. Ее стиль и цвет волос менялся кардинально довольно часто. Я помню, как однажды она в новом образе пришла после работы за мной в детский сад. Наша группа была на прогулке. Открылась железная калитка и на территории появилась стройная блондинка, с челкой и длинным конским хвостом. Обувь на высоких каблуках. Одета она была в ультрамодный брючный костюм. Черный, в желтую клетку, с желтым кантом вокруг лацканов воротника и карманов костюм поразил всех, находившихся во дворе. Именно клетка в самых ярких сочетаниях цветов была тогда на пике моды.

     А я не сразу узнала маму и от неожиданности еще какое-то время сидела неподвижно на качели. Мама меня окликнула, и в этот момент я услышала восторженное придыхание детворы и увидела, каким завистливым и одновременно завороженным взглядом провожают маму и другие родители, и воспитатели. Я неслась по дорожке, раскинув руки и визжа от радости, ей навстречу. Обняв ее колени и прильнув, я очень громко выражала свое восхищение: «Мама, какая ты!!! Какой у тебя новый костюм!!!» Мама оторвала меня от себя и, смущенно озираясь, зашептала: «Ну, какая? Обыкновенная. Что ж ты так орешь на всю ивановскую?» Я не знала, почему на всю ивановскую, но кричать мне хотелось еще громче.
 
     Мать меняла стрижки и цвет волос в один день. Уходила блондинкой, а возвращалась ярко-рыжей. Была она и русой, и шатенкой, и в цвет вороньего крыла красила волосы. Иногда в парикмахерской так уставали делать начес на ее густой копне волос, что просто прореживали, выстригая некоторые пряди.

     Ателье, в которых работала моя мама, располагались то в центре города недалеко от великолепного кондитерского магазина «Ведмедик», то на ул. Данилевского, то где-то на ул. Культуры. Затем мама перекочевала в ателье, расположенном на Павловом поле.

     Первые мои воспоминания о ее месте работы связаны с очень дружным и веселым коллективом под руководством старого еврея. Высокие стеклянные двери с массивной деревянной ручкой открывались тяжело. Помещение ателье располагалось в старинном здании с арочными огромными окнами. Низкие подоконники давали возможность увидеть швей, склонившихся за машинками и почти всю обстановку в пошивочном цеху.

     В приемной стояла стойка с образцами тканей для заказчиков. За письменным столом сидела учетчица и приемщица заказов. На потемневший и кривой накалыватель нанизана стопка квитанций.

     Старый массивный черный телефон с длинным шнуром стоял на краю стола. С ним соседствовали потемневшие деревянные счеты с щербатыми костяшками.

     В одном углу на стойке висели готовые к выдачи сшитые вещи с прикрепленными булавкой бумажными квитанциями. А в другом были отгорожены занавесками кабинки для примерок и зеркала. На стенах висели слегка пожелтевшие большие фотографии с давно уже устаревшими моделями одежды.

     В ателье всегда пахло подпаленной приутюжкой и горячим паром. Цех был наполнен безостановочным шумом и гулом, от работающих машинок, и клацаньем ножниц. Огромный стол для раскроя стоял в центре помещения на дубовом скрипящем паркетном полу. Гигантские светильники с лампами дневного света потрескивали и помигивали, низко свисая над столом. Швейные машинки, оверлоки, прессы для глажки стояли очень близко друг с другом, оставляя узкие проходы между рабочими местами. На деревянном полу лежали раскроенные части вещей, валялись обрезки тканей и ниток. Манекены, обтянутые серой тканью, были истыканы булавками с ушками. На некоторых были приколоты почти готовые изделия. Сантиметровые ленты висели на шее манекенов. 

     Высоко под потолком вдоль глухой длинной стены на толстой деревянной перекладине висели на деревянных тремпелях готовые платья, пальто, жакеты и мужские костюмы. Их снимали для примерки огромной палкой с крючком на конце, ловко поддевая тремпель за металлическую вешалку.

     У большого окна на деревянном табурете стоял в огромной кадке чудом выживавший здоровенный фикус с мясистыми овальными листьями. Испарения от глажки ему не мешали вытянуться почти до самого потолка. Над столешницами швейных машинок торчали металлическим лесом кронштейны для поддержки огромных бабин ниток, валялись обмылки и мел для нанесения чертежей на ткани. Ячейки деревянных стеллажей были завалены различными бумажными выкройками, ставшими коричневатыми от старости. В оставшихся незаполненными мебелью закоулках стояли длинные деревянные линейки и лекала. Позже швейные цеха оснастили более современными моделями машин.

     Неподъемные стальные ножницы с длинными заточенными лезвиями лежали на столах. Кольца рукояти были обмотаны драповой лентой или ватином, чтоб женские ручки не натирались до водянок во время раскроя. У каждой мастерицы ножницы были свои, подходящие только для ее рук.

     На столах для глажки стояли деревянные доски, обтянутые ватином и серой тканью, прожжённые в нескольких местах. Их почему-то портнихи называли козлами. Огромные и тяжелые утюги шипели и выпускали струи горячего пара. Шнуры, отходившие от них, цеплялись к кронштейнам вверх, чтоб не мешались во время глажки. Утюги на толстой подошве, совершенно неподъемные, использовали для глажки верхней одежды. Те, что поменьше, служили для глажки брюк и платьев. Стеклянные банки и металлические кружки с водой служили для смачивания тканевых квачей.

     Эта атмосфера старых ателье и самые различные звуки в них сопровождали меня почти до совершеннолетия. Я любила находиться среди ловких, скороруких теток-портних в ситцевых платьях, возиться в ворохе обрезков и лоскутков, уворачиваться от снующих раскаленных утюгов и вдыхать запахи старого дерева и нагретой ткани.
 
     Если машинка Веритас ломалась, портнихи вызывали мастера-механика. Мне нравилось наблюдать за процессом ремонта. Дядька в серой спецовке раскручивал станину машинки, свесив очки на кончике носа. И если бы не цвет одежды, да не стойкий запах машинного масла, его вполне можно было спутать с доктором.
 
     Сначала он отвинчивал и завинчивал маленькие винтики тонкой отверточкой, вынимал шпульки с нитками, проверял приводной ремень. А потом, вооружившись масленкой с тонким носиком, склонившись над машинкой, как врач над больным, закапывал в крохотные отверстия масло по капельке. Закончив ремонт, механик брал лоскуток ткани и выводил контрольную строчку, регулируя плотность и размер стежков.
    
     Себя я помню с трех лет именно в обстановке ателье. Мама приводила с собой на работу, когда я либо приболела, либо не с кем было меня оставить дома. Обустраивала мне зону для игры под одним из пустующих в этот день столов, чтоб я и на виду была, и под ногами не мешалась. Оборудование служило мне иногда для развлечения, иногда для сна. Деревянную настольную гладильную доску, обтянутую полотном, ставила на пол, укладывала меня на нее, подушечку для разглаживания швов в рукавах подсовывала мне под голову, накрывала серым пушистым ватином. И никакие шумы мне не мешали спать в уютном закутке. Эту же постель и мои куклы занимали, если я не забывала их прихватить с собой. Но чаще всего игрушку мама сооружала на скорую руку, свернув из обрезков яркой ткани куклу.

     Для ролевых игр служили квачи, разноцветные катушки ниток, большие бабины с тесьмой. А иногда мама вручала мне мел или кусочек мыла и разрешала порисовать на деревянной столешнице. Я не была капризной, могла сама себя занимать часами, давая матери спокойно отработать день. Забавляла своими монологами остальных портних. Если очень засиживалась, отправлялась в путешествие по цеху, иногда подходила к сотрудницам. Кто-то угощал сладостями, кто-то дарил красивую пуговичку.

     Мама низко склонялась над швейной машинкой. Старая облезлая лампа на струбцине, закрепленная на столешнице, освещала ее сосредоточенное лицо. А пальцы ловко и быстро подталкивали ткань, направляя под лапку с иглой, молниеносно выводившей ровные строчки на штанинах брюк.

     В короткие передышки между работой мама со мной играла в угадайку. Я брала в руки пластмассовую коробку с разноцветными катушками ниток и усаживалась на полу рядом с мамой. Прижимая к виску крохотными пальчиками нитки, хитро прищурившись, спрашивала: «А сто-сто, а?» Это означало: «А что это?» Мама должна была угадать цвет катушки. Отвечала протяжно: «Кра-а-асненький». Я соглашалась: «Пла-а-а-ино!» Это значит «правильно». Брала в руки следующий цвет и снова: «А сто-сто?» Мама нарочно шутила, называя неправильно цвет ниток. «Не-а, не плаино! Это зотенький», -- я, довольная собой, называла желтый цвет и начинала хохотать над ошибкой мамы.
   
     Я росла, и время от времени в ателье мне давали несложные поручения, чтоб избавить от скуки. То вручат веник с совком и попросят смести нитки и обрезки, то доверят принести закройщику раскроенные брюки, свернутые в рулон и перевязанные веревкой. Иногда приемщица убегая в кулинарию за пирожком, оставляла меня на телефоне. Спросив, кого позвать к трубке, я  бежала опрометью в цех.

     Однажды я потерялась. Выйдя с мамой на перерыв, мы шли по улице в поисках киоска с мороженым. Мне было обещано лакомство после перекуса. Вручив мне брикет мороженого в руки, мама почему-то замешкалась у прилавка. А я, увлекшись поеданием пломбира, все топала и топала потихоньку в сгущавшейся толпе прохожих. Так и дошла до самого ателье, затерявшись среди взрослых людей. Зашла в помещение и поняла, что мамы рядом нет. Как послушный ребенок, я осталась ждать ее в приемной. А мать в это время, обезумев, носилась вдоль по улице к площади им. Тевелева и обратно. Не помню, почему ей пришла в голову мысль добежать все же до места работы, где она меня и обнаружила. Но отшлепала мать меня достаточно сильно. Хотя я считаю, меня надо было бы похвалить. Ведь я нашла дорогу сама.

     Обедать мы ходили в ближайшую кулинарию. Небольшое светлое помещение вмещало несколько столиков с аккуратно застеленными скатертями. Чистота и уют отличали это заведение от других. Продукты там были всегда свежайшие. Аппетитная солянка и борщ пахли так, что слюнки текли. И запах свежей сдобы густым облаком висел под потолком. На прилавке стояли порции печеночного паштета, сформованного в виде котлеток, украшенного розочкой из сливочного масла и листиками петрушки. Творожная бабка с изюмом, заливной язык и бутерброды с разной колбасой, сыром, красной рыбой. Все это роскошество вполне могла позволить себе наша семья.
 
     Больше всего мне нравилось, когда мама находила время и кроила какую-нибудь новую одежду для моей куклы или пупса. Чик-чик ножницами, вжик-вжик оверлоком. И вот уже готов комплект постельного белья с матрасиком и подушечкой для пупсика.

     Кстати сказать, у меня было множество кукол разной величины и огромное количество пупсов. Кукла Мулатка из ГДР Schalkau ростом 35 см. вообще была большой редкостью. Тем более, что одета она была по последней моде в коротенькую курточку из джинсовой ткани и голубые брюки. Любимым был резиновый пупс немецкого производства. Кривоногий, кареглазый с темной нарисованной челкой, он почему-то был назван в честь страшно ненавистного моего врага, соседского мальчишки Валерки, попортившего мне немало крови. Почему так, не понимаю! А самой любимой куклой стала рыжеволосая стриженная красавица Вика в сатиновом платье, сопровождавшая меня и на прогулках и на фотографировании.

     Совсем недалеко от ателье находился магазин Пассаж. Потом там открыли и Детский мир. Вот в нем, забегая во время перерыва, мама и покупала выброшенные в продажу дефицитные игрушки для меня. Она никогда на них не экономила. Так что игрушки у меня были в моем социалистическом детстве всем на зависть.

     Но розовой мечтой, почти несбыточной, для меня была ходячая кукла. У немногих моих подружек она уже появилась. У девочки, Светки, жившей в соседнем дворе, такая кукла была. Белокурая красотка потешно закатывала глазки, вышагивала на негнущихся ногах и произносила: «Ма-а-а-ма», --  поворачивая головку. Правда, больше это походило на блеянье козы, чем на человеческий голос. Но все равно такое чудо вызывало неописуемый восторг и было предметом воистину вожделенным для всех девчушек моего возраста в СССР. Я не была исключением. Ходила к Светке в гости и, сидя на высокой постели с большими пирамидами из подушек в кружевных накидках, играла с большой куклой.

     Такая кукла так и не появилась у меня. Но мама, зная о моей мечте, купила мне куклу производства ГДР. Кукла Инга, ростом в 50 см, была одета в стильное розовое клетчатое платье с поясом под пряжечку. Светлые вьющиеся волосы были собраны в прическу "Мальвину" с бантиком. Сверху на ее прическу, чтоб волосы не растрепались, была натянута тонкая, как паутина, сеточка. Каких только нарядов не сшила для нее моя мама! У моей любимой модницы даже белые джинсы появились.

     В нашей маленькой квартире со временем скапливались игрушки, которые перестали быть мне интересны по мере моего роста. Металлическая пестрая полосатая юла, и треснувшая большая красная неваляшка больше не занимали мое внимание.

     Давно пылился плюшевый заводной мишка и зайчик с литаврами, кукла Вика перестала быть фавориткой, часть коллекции пупсов тоже занимала место, сидя без дела.

     И мама нашла выход из положения, встретив мое яростное сопротивление идее выбросить игрушки просто на помойку. Мы собрали их в большую сумку и понесли в парк им. Горького. Рассадили и расставили все, с чем я согласилась расстаться, в ряд на скамейке. Кое-что оставляли в детском саду, после того как я пошла в школу.
               
     Я с детского сада помнила жалостливый стишок про зайку.
 
Зайку бросила хозяйка.
Под дождем остался зайка.
Со скамейки слезть не смог.
Весь до ниточки промок.

И еще не менее трагическая история про мишку тоже засела в памяти.

Уронили мишку на пол,
Оторвали мишке лапу.
Все равно его не брошу –
Потому что он хороший.

     Мне до слез было жаль оставлять игрушки в одиночестве. Но мама успокоила: «Ну, что ты! Они такие красивые и чистенькие, что их обязательно очень быстро кто-то из деток заберет!»

     Долго моей любимой забавой был подбор на слух мелодии на музыкальных детских инструментах с клавишами. Достать их было непросто. Триола – губная гармошка с клавишами. Позволяла извлекать вполне мелодичные звуки. Получив диковинную игрушку, я бежала к соседскому приятелю, Димке Гикало. У них был дом с двумя комнатами. И брынчать, и шуметь, и петь мама Димки, тетя Валя, разрешала нам в отдельной комнате.

     Коллектив в ателье состоял из разновозрастных работников, мужчин и женщин. Большие праздники и дни рождений отмечали вместе, шумно и весело прямо на рабочем месте. Большой стол в центре цеха застилали большими листами бумаги и выставляли разносолы, принесенные из дома. Не редко появлялась и выпивка с маленькими гранеными рюмочками.

      С собой приводили и детей. Нам отводилось самое большое свободное пространство под огромным столом. Как-то захотев пить, где-то в возрасте лет пяти (а, может, и меньше мне было), я вынырнула из-под стола и схватила рюмку с прозрачной жидкостью, стоявшую возле чьей-то тарелки. Моментально опрокинув ее в рот, я почувствовала, как в горле разгорелся пожар. Жгло неимоверно! Поняв, что выпила не то, что предназначалось для детей, я, утирая слезы, снова скрылась под столом. Крикнуть или позвать на помощь побоялась. Поплевала на пол и как-то перетерпела. Ползающие на коленках приятели тоже умирали от жажды. Но стащить еще одну рюмку с непонятной жидкостью все же никто уже не рискнул. А взрослым было не до нас. Они уже очень и очень веселые, разгоряченные, горланили застольные песни.
 
     Еврейская половина коллектива заводила песенку, под которую выходили отплясывать танец «семь-сорок», шаркая ногами по старому деревянному паркету.

      Историческая справка (взято из интернета)

      "Граждане СССР прекрасно знают песню, в которой содержатся точно такие же цифры. Ее нередко исполняли на свадьбах, именинах и прочих увеселительных мероприятиях. Настоящего автора этой мелодии сегодня трудно назвать. Считается, что она появилась в конце 19-го века. В начале 20-го ее выпустили грампластинкой как отдельную инструментальную композицию. В нашей стране песня «7:40» известна по варианту, который исполнил шансонье Аркадий Северный. По некоторым версиям, в ней есть намеки на религиозность (40 дней, 40 лет Моисей водил евреев по пустыне и т.д.), но на самом деле это не так. Эксперты выдвигают разные версии, по какой причине мелодия и песня получили такое название. Многие единодушно сходятся во мнении, что в тексте речь идет об Одессе. И вот почему… Говорят, что именно в 7:40 на вокзал этого города из Бендер приезжал поезд с евреями из окрестных поселений. Люди этой национальности, по одному из законов, не могли жить в крупных городах. Поэтому каждый вечер они возвращались назад. В песне поется именно о прибытии данного поезда. Считается, что евреи в ожидании его грелись на перроне, пританцовывая под незатейливую мелодию, которую затем связали с цифрами.
 
     По другой версии, в песне поется не о поезде, а о паровом трамвае, который курсировал по Одессе в конце 19-го века. А главным героем композиции является бельгийский промышленник Раймонд Легоде, строивший городскую трамвайную линию. Это он «выйдет из вагона» с «роскошным котелком» и с глазами, которые «горят одесским огоньком». 7:40 – это точное время, когда трамвай впервые выехал на линию. Еще одна версия говорит о том, что название могло произойти от еврейского праздника Симхат Тора. Люди просто неверно перефразировали его по-русски, глядя на веселых соседей. Прихватив жилет у пройм двумя руками или платье где-то у груди, оттопырив мизинцы, пара, мужчины с женщиной, отплясывали очень заводной танец".

     После ухода с этого места работы мать еще долго заглядывала в ателье, проведать коллег. Но потом коллектив стал меняться. Появлялось все больше новых сотрудников, и мама перестала их навещать.

     Мама очень тщательно следила за моим внешним видом. После купания волосы мне высушивали и при помощи специальных зажимчиком выкладывали плойки на голове.

     Так она называла образующиеся после укладки волны из волос. Я с восторгом смотрелась в зеркало и добавляла: «Мама, а песики?» Жизненно необходимо было послюнявить пальцы и завить прядки у виска в полукольца, выложив на щечки. Комичный ритуал завивки песиков был обязателен после каждого мытья головы. Эффект был сногсшибательный!

      Вечером, с безупречной прической, я выступала для папы и мамы. Концерт устраивался на комоде, рядом с радиолой. Из нее извлекался белый микрофон на подставочке, и мое выступление родители записывали на пленку. Я стояла, облокотившись на радиолу, рассказывая выученный в детском саду стишок в микрофон: «Я нашла себе жука на большой ромашке, не хочу держать в руках, пусть сидит в кармашке». Или: «Я вишенка румяная, я с косточкой внутри, поспела очень рано я. Скорей меня сорви», - картавя и шепелявя, дикламировала я. Но самым проникновенным образом с серьезным личиком я рассказывала стихи или пела песни про Ленина: «Как березки мы растем, молодо и зелено! Эту песню мы поем про дедушку Ленина!» Перейдя в более старшую группу, я в детском садике разучила песенку про Родину.

Исполняла ее, прихватив края юбочки пальчиками и раскачиваясь в такт мелодии:
 
То березка, то рябина,
Куст ракиты над рекой.
Край родной, навек любимый,
Где найдешь еще такой!
 
От морей до гор высоких,
Посреди родных широт
Все бегут, бегут дороги
И зовут они вперед.
 
Солнцем залиты долины,
И, куда ни бросишь взгляд –
Край родной, навек любимый,
Весь цветет, как вешний сад.
 
Детство наше золотое
Все светлее с каждым днем!
Под счастливою звездою
Мы живем в краю родном!

     Выдав новинку из своего репертуара и заслужив аплодисменты, я слезала с комода, и деловито отряхнувшись, требовала от мамы награды: «А теперь я подухаюсь!» И мама открывала флакон духов. Смочив кончики пальцев, терла мне за ушками душистой жидкостью. Мне было все равно, как я пахну. Главное, что запах был такой же, как у мамы.

     На крышке радиолы стояли в ряд мраморные белые слоники разного размера. Это интерьерное украшение несло очень важную функцию в советских домах. Считалось, что они символизируют семью, связь поколений и приносят счастье исключительно тем, у кого находятся в доме.

     Для полноты счастья их должно быть ровно семь. Потому что семь я – это многократное повторение самого себя в новых поколениях. Сейчас известно поклонникам Фен-Шуя, что слоник из белого мрамора наделит нас выносливостью и умением спокойно переносить жизненные невзгоды. Со временем стадо слоников разбрелось, растерялось. А сейчас они так пригодились бы мне и помогли.
    Недавно наткнулась на милое стихотворение. Передаваемые мысли автора удивительно созвучны моим воспоминаниям и восприятию собственного прошлого.
      Слоники

Помню старенькие домики...
Наш - и чьи-то по соседству.
На комоде были слоники,
А вокруг плескалось детство.

Ручейки бежали талые,
Мы - за ними ошалело,
Фантазёры небывалые...
Нам весна шальная пела.

Мир вокруг казался радостным,
Солнцем был насквозь пронизан.
Будущее в дымке сладостной,
Словно голубь над карнизом...

Не увидишь нынче слоников,
Горы лет закрыли детство.
Счастье жило в старых домиках -
В нашем, ну, и по соседству.

© Лидия Журавлёва, 2011

     Когда мне исполнилось четыре года в стране объявили о кончине Климента Ефремовича Ворошилова. Я запомнила этот эпизод. Вся семья была дома в этот день. Включен телевизор. И из него стали доноситься звуки траурной музыки. Мама, глядя в экран, горько плакала, сидя на диване. Я подошла ее успокоить: «Ма, ты чего плачешь? Болит что-то? Обидели?» Мама отрицательно покачала головой, прижимая руки к лицу.
 
     Я не понимала происходящего. На экране в этот момент шла странная церемония. В конце концов мама смогла произнести одну фразу: «Умер очень хороший человек, дочечка!» И снова горько заплакала. А когда немного успокоилась, сказала, что хоронят дедушку Ворошилова. На тот момент мне это имя не о чем не говорило. Я не знала пофамильно состав правительства. Запомнились кадры, где говорили, что он был учеником В. И. Ленина, соратником Сталина и выдающимся полководцем. Его гроб сначала несли на плечах военные, а затем поместили на лафет от пушки. Церемония похорон Маршала Советского Союза погрузила в скорбное настроение нашу семью. Родители так переживали кончину этого государственного мужа в 1969 году, словно из жизни ушел кто-то родной и очень близкий.

     Болела я частенько. И страшным испытанием для меня было пить таблетки. Коричневатые, с неприятным запахом, кисловатые кругляши никак не хотели проглатываться. Они прилипали на небо где-то у языка и вызывали тошноту.

     Родители долго думали, что я нарочно имитирую приступ рвоты. Даже насильно заставили меня с температурой принять этот ненавистный пирамидон. Отец, видя мои позывы, буквально пальцем пропихнул таблетки в горло. Я плакала, вырывалась. Таблетки, вроде бы, и проскользнули куда-то глубже, но сильный спазм не дал им закончить свой путь. Итогом были облитые обои в золотистую клюковку, прямо напротив моей кровати. Их протерли тряпкой и с поверхности смылась вся позолота.

     Чуть позже, страдая от вида потерявших эстетический вид обоев, я решила их отреставрировать. Взяла и закрасила поблекшие и потерявшие золото клюковки чернильной ручкой. Родители долго не замечали этой перемены. Но кусок обоев напротив моего ложа стал намного выразительней, чем на всех остальных стенах.

     С тех пор, видимо, психологическая травма превратила прием таблеток в пытку. Чтоб процесс прошел благополучно, мне по сей день необходимо отвернуться от присутствующих, проверить, чтоб на меня в этот момент никто не смотрел, застыть с открытым ртом, осторожно положить таблетки на язык. А затем, набрав в рот большой глоток воды, резко запрокинуть голову, чтоб поток жидкости просто быстро их смыл в пищевод. Иногда такое движение приводило к травмам, если я, не рассчитав расстояние, оказывалась у самой стены или билась об изголовье. Ну, что, ж и с этой своей особенностью я как-то сжилась.

    После жаропонижающих таблеток, ожидая целебного сна, с разрешения мамы я могла посмотреть на ночь телевизор. Сказка или короткий мультфильм помогали уснуть.

    Телевизионные передачи для детей я смотрела почти все, если находилась дома. Но самой любимой была вечерняя сказка перед сном. Передача называлась «На добранич, диты!» Вел ее на украинском языке Дед Панас, в вышиванке, с богатыми казацкими усами.

      Он рассказывал сказку, которую сопровожали незамысловатые рисованные иллюстрации, спокойным тихим голосом, очень выразительно. В процессе иногда подкручивал ус. Сценарии к передаче писал сам. «Казкы дида Панаса» В переводе на русский язык это «Сказки деда Панаса». Иногда это были и не сказки вовсе, а каие-нибудь поучительные истории. А в конце передачи всегда приговаривал: «На добранич вам, малятко, люби хлопчики й дивчата!» Добродушная улыбка освещала его лицо, доброта переливалась через экран и доставалась каждому маленькому зрителю. И после этой сказки дети засыпали безмятежным спокойным сном. Никакого перевода незатейливых текстов нам не требовалось. Мы прекрасно понимали и русскую, и украинскую речь.

     А в выходные дни детей перед экраном собирала другая обожаемая передача, «В гостях у сказки».

     «Выставка Буратино» - передача для творческих детей. Ее неизменными ведущими были Буратино и художник Вадим Курчевский.

     В передаче демонстрировали рисунки детей. Я долгое время мечтала написать в редакцию. Некоторые рисунки были настолько талантливо выполнены малолетними художниками, что я никак не осмеливалась с ними соперничать.

     Праздничные утренники в детском саду устраивались для нас с размахом. Воспитатели писали сценарий к постановке спектаклей. За основу брались или басни, или сказки. Сцена в актовом зале обязательно украшалась, и на ней размещали соответствующие декорации и реквизит. Распределялись роли для деток, и родителям выдавалось задание по созданию костюмов. Моя мама всегда отличалась особой выдумкой и кропотливой работой. Если мне выпадала главная роль, то над костюмом трудилась особенно тщательно. Я была очень артистичной, раскованной и развитой девочкой. Поэтому тексты для разучивания мне давали длинные. Это было радостно и ответственно в равной степени.

     Очень запомнились три постановки на Новогодних утренниках. Первая была по басне И. А. Крылова «Ворона и лисица», вторая по мотивам русской народной сказки «Как волк и лиса рыбу ловили», а третья по мотивам сказки А. С. Пушкина «Сказка о рыбаке и рыбке».

     В нашей группе детского сада было много способных детей. И сначала роль вороны из басни получила другая девочка. Ее звали Эля Каркач. Бедный ребенок удостоился стольких насмешек из-за своей фамилии, что, получив роль каркающей время от времени между словарными текстами вороны, она просто впала в отчаяние. После пары репетиций, папа привел ее в сад и отказался от роли для дочери. Девчонке хулиганистые мальчишки просто проходу не давали, задразнив ее до слез.

     Папа Эли отдал мне для выступления темно-синее, почти черное вельветовое платьице в белую крапинку. Оно как нельзя лучше подходило для роли вороны. Мама продумала костюм дальше, подобрав яркую красную косынку в белый горох. На голову под нее она прикрепила здоровенный картонный оранжевый клюв. Ансамбль дополнили белые гольфы и кружевной белый воротник. И нарядная ворона была готова к выходу на сцену. На сцене установили раскидистый деревянный дуб с дуплом. Декорацию раскрасили заранее масляной краской. Мне предстояло расположиться меж ветвей, встав на высокий табурет, и с возвышения читать басню.

     Вторая незабываемая роль хитрющей лисы досталась мне, когда я была чуть старше. Костюм был сложный. Эксклюзивная подкладка ярко-оранжевого цвета была спорота со старого из 50-х годов маминого осеннего пальто терракотового цвета. Оно уже вышло из моды и долго валялось в сарае.

     Из этой подкладки она пошила мне комбинезон на молнии. Остатки шелковой подкладки ушли на шапочку, застегнутую под подбородком на крючок. Ребром встал вопрос, где взять мех для оторочки костюма. И тут мама вспомнила, что в сарае завалялся старый лисий воротник из цельной шкурки. Его изрядно побила моль, на брюшке ворс безбожно сыпался, образовав проплешины. От сырости шкурка скукожилась и задубела. Но в ход пошли тонкие полоски на оторочку коротенькой юбочки. Отрезанные ушки пришили на шапочку. А хвост, вычесав как следует, прикрепили сзади на поясе. Костюм дополнился удачно купленными желтыми гольфами и белым фартуком в народном стиле, расшитым атласными лентами и тесьмой. Грандиозный успех постановке был обеспечен. Яркий образ лисы получился благодаря моей маме-мастерице. Сохранилась фотография, на которой рядом со мной в роли белоухого зайца стоит Генка, долговязый шепелявящий мальчишка в черных шортах. А чуть поодаль Вовка изображал добродушного мишку.

     Еще раз в роли примы я блеснула на последнем новогоднем утреннике в детском саду. Я была золотой рыбкой, исполняющей желания. В то время достать настоящий купальник для маленьких девочек было почти невозможной задачей. Выступать в платье, даже самом красивом, было для рыбки как-то неправдоподобно. И моя находчивая мама нашла выход из положения. Решено было соорудить костюм из длинной, великоватой для меня, белой трикотажной майки. Нижнюю ее часть мама подрезала и сшила в виде купальника. В мешках со старыми вещами нашлась немного порыжевшая некогда белая капроновая блузка. Из нее мать выкроила пышные, собранные в сборки длинные рукава, которые вшила в проймы. Мою белокурую головку украсила блестящая диадема, вырезанная из плотной фольги. А в руках я держала сверкающую палочку, взмахом которой совершала волшебство. Кроме того, что я читала стихотворный текст, я еще должна была танцевать. Поэтому на ножках были черные кожаные гимнастические чешки.
 
     В одном углу сцены стоял расписной фанерный царский дворец, а в другом – из фанеры, вырезанной в виде волн и обтянутой голубой тканью, соорудили море. Чтоб добавить большего эффекта, мама пришила на купальник блестящие чешуйки из фольги. Под ярким светом на сцене я действительно превратилась в сверкающую золотую рыбку.
 
      Воспоминания о пребывании в детском саду остались самые радостные. Удивительно, как через столько лет в мельчайших подробностях всплывают памятные моменты об этом периоде жизни. Правда, иногда в эти воспоминания вплетаются некоторые неприятные эпизоды. Например то, как я сломала руку, как ходила в гипсе. Но все же приятного было намного больше. Смешное тоже сопровождало меня всю жизнь.

     Лет в пять меня стали обучать чтению. Совсем небольшие тексты в несколько предложений поначалу давались нелегко. Занималась этим чаще всего моя мама. Азбука требовала от меня большой усидчивости. А я была девочкой подвижной. Поэтому старалась ускорить процесс обучения своеобразно. Я внимательно слушала, как мама произносит букву, как складывает при этом губы. А потом, прежде чем произнести нужную, старалась угадать по движению губ у мамы, потерявшей терпение и пытавшейся меня подстегнуть и одновременно невольно подсказать, правильное произношение. Мама складывала губы в трубочку. А это могло означать и «У» и «О». А я, ожидая одобрения, сначала тянула бесконечно «у-у-у-у-у-о-о-о-о». Выходило что-то среднее, что не считалось ошибкой. Потом мама растягивала широко уголки губ. И я пищала протяжное «и-и-и-и-е-е-е-е». Что тоже можно было трактовать двояко.

     Ну, а когда мы все же переползли рубеж от букв к слогам, тут и вовсе чаще всего все дружно потешались над тем, что вылетало из моего рта.
 
     Вот я сижу и прилежно, но медленно, читаю маленький рассказ про девочку, которая пошла в лес без корзинки. Она нашла землянику и собрала ее в фартук. Хотелось, чтоб она уже быстрей справилась со своими ягодами и отстала от меня. Я ей придала ускорения. «Де-во-чка на-с_ _ _ра-ла в пе-ре-дре-ни-чек зе-мля-ни-ку»,- протянула я, где-то благополучно пропустив, а где-то добавив лишних букв.
 
     Мама хихикнула и заставила повторно прочесть предложение. Папа уже краем уха услышал мою оговорку и бочком подсел на диван с умильным выражением лица, поощряя мои старания: «Так-так-так, дочечка. Так что там делала девочка?» Я быстро повторила фразу, уже совсем не читая букв, просто таращась в книгу: «Девочка насрала в передреничек землянику». Папу уже остановить было невозможно, он на все лады издевался над моим чтением, досталось и девочке, которая испортила передреничек. Мама уже тоже аж повизгивала от смеха. Урок закончился общим весельем. Но потом мать все же заставила меня правильно слог за слогом медленно прочесть все предложение. И кто бы мог подумать, что после таких вот казусов чтение станет моим самым большим увлечением, что я буду просто проглатывать книги, учить без труда огромные стихотворения.

      Напротив маминого ателье, где-то то ли на ул. Данилевского, то ли на ул. Культуры, в небольшом зеленом скверике располагалась уютная детская площадка. Я снова по какой-то причине была с мамой на работе.
 
      Приближался перерыв. Мама одела меня первой. И, чтоб я не запарилась в помещении, отправила на площадку дожидаться ее выхода. Был приличный мороз, что заставило маму напялить на меня черные с калошами валенки. Я их терпеть не могла. Эта обувь мне казалась совсем не элегантной, подходившей больше для старушенций.

     Завидев крутую железную горку, я решила прокатиться. На негнущихся ногах в жестких валенках я взобралась по лесенке наверх. Подоткнув шубку под попу, скользнула вниз. И тут моя левая нога зацепилась за неровно склепанный борт горки. Каким-то удивительным образом меня на приличной скорости развернуло и шваркнуло лбом о металл.

     Замечательная шишка с рассеченной кожей стала кровоточить. Не плача, прикрыв рану холодной, заиндевевшей варежкой, я побежала в ателье. Войдя в приемную, опустила руку. Кровь, залившая мне один глаз, привела в ужас хромую тетю Лару, учетчицу. Завопив, она сильно ковыляя от волнения, побежала за мамой и зеленкой. Только промыв ранку, все успокоились, что ничего особо серьезного не произошло. Рана пустяковая. Прилепив на лоб белый крестик из пластыря, мама повела меня на обед.
 
     После работы папа пошутил над моим ранением и спел песенку про Щорса:
 
«Голова обвязана, кровь на рукаве.
След кровавый стелется по сырой траве.
Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведет,
Кто под красным знаменем ранетый идет?»
- исковеркав предпоследнее слово для смеха.

     Для моих родителей было нормой не кудахтать надо мной, не поощрять жалобы на сверстников, приучать к самостоятельности. Так и росла я совсем не плаксой.

     Новогодние праздники в нашей семье все ждали с нетерпением. Одни хотели подарить подарки. Другие же, то есть я, мечтали их получить. Сопровождалось празднование сожжением бенгальских огней на улице и стрельбой из разноцветных хлопушек.

     Их заблаговременно папа закупал в небольшом уличном киоске в парке им. Горького. Большим соблазном было использовать арсенал до наступления праздника. Так что огни прятались до срока в укромном месте. Нужно было с силой дернуть за веревочную петельку, высоко подняв руки вверх, при этом сильно зажмурившись. Хлопушки взрывались с оглушительным выстрелом, облако серного дымка уносил ветер, а на голову сыпался дождь из бумажных конфетти.

     А в доме ставилась небольшая елочка, верней, сосенка. Для нее чудом выкраивалось местечко в нашей крошечной комнатушке. Лесную красавицу водружали на столе под окном. Елку подсвечивала самодельная гирлянда из маленьких лампочек. Некоторые светили белым светом. Какие-то были покрыты красным и зеленым прозрачным лаком. Разноцветное мигание придумал папа, чередуя поочередное включение или выключение лампочек в гирлянде. Маленький моторчик стоял под самым стволом, он смешно жужжал и потрескивал. К запаху свежей хвои от сосны, установленной в деревянную крестовину, примешивался едва уловимый запах нагретого лака на лампочках.   

     Ветки удерживали развешанные ярусами бусы из цветного стекла.  На верхушку водружали либо стеклянную звездочку, либо макушку. Под ней в центр вешали большие и тяжелые золотистые стеклянные часы. На их циферблате замерли стрелки на отметке без пяти минут двенадцать. Эти часы до сих пор присутствуют в моей коллекции старинных елочных украшений и игрушек. И цепляя их за ствол сосны, я вспоминаю, как пыталась сама дотянуться почти до верхушки новогодней пушистой красотки, если мама доверяла мне украшать елку.

     А под елку ставился большой ватный Дед Мороз с блестящим посохом, в распахнутой шубе и настоящим суконным красным мешком для подарков. Я искренне верила, что в этом пухлом мешке лежит какой-то сюрприз, мечтая распотрошить его, пока мне не исполнилось лет восемь. На душистых ветках рассаживались стеклянные снегири и фигурки сказочных персонажей на прищепках. Хрупкий и изящный чайничек мама вешала сама. Тонкий изогнутый носик могли сломать мои неуклюжие или папины грубые руки.

     Елку украшали не только старинными стеклянными игрушками, но и всякими вкусностями. В разноцветную фольгу, собранную с шоколадок за год, заворачивали грецкие орешки. Разноцветные конфеты и маленькие мандаринки вешались за веревочки на ветки. Мандарины источали цитрусовый аромат по всей комнате. И смешиваясь с запахом оттаявшей живой сосны, они наполняли дом ощущением сказки и праздничного волшебства. Спирали из бумажных лент серпантина спускались с верхушки на ветки.

     Ждать Нового года нужно было еще несколько томительных дней, а вкусности так и манили вырвать их из душистых лап сосны. Поэтому я шла на хитрость. Аккуратно извлекала орехи из фольги, стараясь не нарушить округлую форму обертки. Била скорлупу маленьким молоточком, позаимствованным из папиного ящика с инструментами. Орех съедала, а пустышку тщательно сворачивала и вешала назад. Так же поступала и с некоторыми самыми вкусными конфетками, успокаивая себя: «А, ничего страшного! Ведь все равно эти сладости должны были в итоге достаться мне!» И муки совести меня быстро покидали.

     У меня была персональная маленькая пластиковая елочка, собирающаяся из деталек разного диаметра ярусами. Елка продавалась с набором крошечных пластмассовых игрушек. Но я их растеряла очень быстро. Поэтому вскоре пришлось ее украшать только блестящим дождиком и маленькими ирисками «Золотой ключик».

     Старого Деда мороза немного потрепал наш пес, откусив у него краешек полы шубы. Но он благополучно переехал в большой коробке на новую квартиру. И вместе с нами отметил еще не один Новый год. Замирал, устойчиво расставив ноги, обутые в кожаные черные сапоги.

     Игрушки после войны делали даже из прессованного картона. Разукрашенные серебристой и золотистой краской они украшали своим тускловатым мерцанием елку.

     До сих пор удивляет богатство фантазии, смекалки и разнообразие с которыми подходили к украшениям в новогодние праздники в то совсем небогатое время. Игрушки 40-вых из проволочной канители. Милые и незатейливые.

     Мой столик в праздники выбирался из под окошка и перемещался вплотную к дивану и телевизору. Тумбу с ним откатывали в мою часть комнатушки. На празднично сервированном столике, накрытом польской небольшой скатеркой с зеленой каймой и с пестрыми крупными астрами на длинных ножках, появлялся холодец, селедка под шубой, оливье, шпроты и рыбный балык. Салаты, огурчики, помидоры и грибы домашней засолки мама высыпала в хрустальные вазы и пиалы.
 
     Маленькие сверкающие рюмочки из чешского хрусталя на длинных тонких ножках мелодично звенели при чоканье в руках родителей ровно в полночь. За столом сидели недолго. Уже около часа меня отправляли баиньки. Но все атрибуты торжества обязательно присутствовали в новогоднюю ночь. Блеск нарядной посуды, яркая скатерть, вкусные блюда, торт или коробка дефицитных конфет, играющая музыка и новогодний «Голубой огонек» по телевизору создавали праздничную атмосферу. Продукты и сладости, купленные заранее и дождавшиеся своего часа, наконец, могли быть съедены все без остатка и без зазрения совести.
 
     Прекрасный магазин в центре города «Ведмедик» все без исключения посещали хотя бы один раз в жизни обязательно.
 
     Даже, если в кошельке не находилось денег на вкуснейшие сладости, в этом царстве шоколада можно было насытиться одним его запахом. Густой бархатный аромат плотным облаком окутывал входящих в помещение. К нему примешивались запахи миндаля и лесного ореха. Фруктовые нотки дюшеса ударяли в нос, как только покупатели перемещались к следующему прилавку. Особого описания заслуживает интерьер магазина. Растительные орнаменты на потолке, массивные деревянные шкафы, декорированные позолотой и зеркалами, создавались в далеком, дореволюционном, 1900 году.

     Я ждала намеченного похода в «Ведмедик». Мы заходили в магазин с особым чувством, почти как в храм. И старинный интерьер, и особая неспешность покупателей, сверкание чисто вымытых стекол и зеркал погружали в сказку. Припав мордашкой к наклонным стеклам витрин, медленно переползала от одной стены к следующей, выбирая вкусности для покупки.
 
     Люди подходили к кассирам с сосредоточенными лицами, тихими голосами озвучивали выбор сладостей. Я с поволокой на глазах следила за ловкими движениями продавцов, заворачивающих россыпь конфет в шуршащую жесткую и непослушную коричневую бумагу. И, прижав сладко пахнущий ванилью сверток к груди, бережно выносила его на улицу. Мама с благодушной улыбкой доставала одну конфетку из кулечка и всовывала мне в рот.

     Там же, на площади им. Тевелева в доме номер 12, только с другой стороны ее стороны, был расположен еще один старый магазин, который никто в советском детстве не пропустил. Он назывался «Восточные сладости». Ассортимент отличался от того, что был в «Ведмедике».

     В уличной витрине, декорированной шелками и красивыми подушками сидел большого размера кукольный восточный старик с бородой и в чалме. У его ног на ковре лежал поднос с восточными сладостями и стоял высокий медный кувшин с длинным изогнутым носиком. Кивая головой и приветливо улыбаясь, дед зазывал покупателей.

     Внутри в витринах, оформленных с восточным размахом, на блестящих чеканных подносах и в больших стеклянных вазах с крышками лежал свежайший щербет, колбаски с орехами, выстроенный пирамидками рахат лукум. Ароматы халвы и пахлавы перемешивались с запахом корицы и сухофруктов. Это был иной дух, с ноткой экзотики, не такой, как в кондитерской «Ведмедик»
.
     И оформление этих магазинов разительно отличалось. Аристократизм и сдержанность классики в лучшем исполнении конкурировали с роскошью и блеском восточного стиля. И у каждого из этих торговых заведений был свой покупатель.

     Наш папа очень любил козинаки. Эти грузинские сладости в виде толстых пластин, разделенных на квадратики, сверкали затвердевшим прозрачным коричневым сахаром. В его янтарной массе просвечивались крупные грецкие и лесные орехи. Затариваясь всем понемногу, не забывали о горсти изюма и арахиса.
 
     На праздники мама умудрялась приобрести самые вкусные в мире конфеты в красивых картонных коробках. «Футбол», «Курочка Ряба», металлические коробочки с разноцветными и ароматными «Монпасье», арахис в шоколаде или «Морские камешки», медальки из шоколада в золотой фольге. Вкуснейшее нежное фруктовое желе в шоколаде «Золотой веночек» в шестигранной красочной коробке было таким же желанным, как и «Птичье молоко».

     Но мне посчастливилось отведать волшебный вкус всех этих сладостей. К огромному детскому счастью на все торжества и праздники родители радовали меня такими подарками.

     Если же не удавалось купить хорошие конфеты, мама приносила домой груду темного несладкого шоколада. От цельного большого куска откалывали маленькие порции и топили его в кружке, добавляя сахар и ваниль. Получалась глазурь. Мама смешивала ее со сливочным маслом, и мы намазывали эту массу на булочки.

     Перед школой мне сделали две операции. Вырезали гланды и удалили аппендикс.
     Я часто болела простудными заболеваниями. Появились проблемы с сердцем. Врачи пообещали, что после удаления миндалин со здоровьем станет намного лучше. Гланды вырезали, а с сердцем проблемы так и остались.

     В день операции я была спокойной только до тех пор, пока не увидела у врача шприц с длинной тонкой иглой. Крепко сжав зубы, отказывалась открыть рот для обезболивающего укола, не слушая никаких уговоров. Глупый дядька доктор сунул иглу в щель от выпавшего зуба. Укол пришелся в верхнее небо. Он стал ругаться на мое поведение. Сестра нажав руками на щеки, постаралась приоткрыть рот. И с горем пополам мне сделали анестезию. Но врач вырезал миндалины небрежно. И эта операция так и не избавила меня от бактериальных ангин. Через несколько дней меня выписали из больницы.

     А вскоре назрела необходимость снова положить меня под нож. Как-то ночью у меня разболелся живот. Температура высокая поднялась. И вызванная скорая помощь отправила меня в хирургию с подозрением на аппендицит. Болезненный осмотр подтвердил диагноз. Не знаю, почему, но на эту операцию я отправлялась в приподнятом настроении, сидя на металлической дребезжащей каталке, я с интересом осмотрела операционную, зажмурившись от яркой лампы прослушала лекцию про ход операции. Веселая толстая операционная сестра сняла с меня белье и смачно, не жалея йода, разрисовала желтым все мое голое пузо. Было прохладно от ватного мокрого тампона и щекотно. Затем на меня натянули вонючую резиновую маску и стали со мной вместе считать до десяти. В нос ударил какой-то сладковатый запах. Образы склонившихся над моим лицом людей стали плавиться и деформироваться под большой горячей лампой и вскоре испарились. В ушах сначала как-то зашумело, а затем звуки стали еле слышны, словно через толстый слой плотной ваты.

      Очнулась я в палате на четырех человек. Увидела маму. Она ободряюще улыбалась. Объяснила, что вставать мне нельзя, даже если захочу пить или нужно будет в туалет. Пришлось привыкнуть к неприятной клеенке на постели и к постоянно холодному ободранному зеленому судну.

      Мой шов стал постепенно заживать. И я радовалась этому процессу, еще не подозревая, какие последствия меня нагонят после этой операции. Я стала вставать с кровати, в полусогнутом состоянии ходить по палате и коридору. Иногда мама приходила меня покормить. Но чаще в палату приносили передачи в полотняных мешочках, подписанных чернилами, с номером палаты и фамилией.
 
      Рана была заклеена медицинским клеем и марлей. Кожа под этой повязкой неимоверно чесалась. Я ногтями чухала кожу вокруг, но это не очень помогало. Отклеить марлю не представлялось никакой возможности. Я пошла на преступление, пробравшись в перевязочную. На медицинском столике со стерильными инструментами я стырила стеклянную палочку, которой наносили мазь для заживления ран. Запершись в туалете, проделав дырочку под повязкой, я всовывала под нее палочку и с наслаждением чесала зудевший шов.
 
      Никому из собратьев по палате не рассказывая о своем облегчении, с сочувствием наблюдала, как они мучались испытывая нестерпимый зуд.
 
      Через несколько лет, войдя в подростковый возраст, меня скрутила острая боль. Невыносимая, она не давала возможности не то, что разогнуться, а даже вдохнуть. Так стоя на коленях, задыхаясь и не имея шанса даже закричать, я просто ждала, когда меня обнаружит дома кто-нибудь. Такие приступы стали повторяться, и мама все же повела меня обследовать в больницу. После нескольких врачей и рентгена стало понятно, что после оперирования образовались спайки с петлями кишечника. И время от времени адская боль вышибает слезы из глаз, не давая пошевелиться в течение от получаса до двух часов. С этим я и живу всю жизнь.

     Какой-то период времени я очень страдала от болей в суставах. Боль появлялась как-то незаметно. Сначала немного ломило в коленях или локтях. Затем казалось, что все суставы просто наживую выворачивают из моих рук и ног. А через некоторое время боль становилась нестерпимой и становилась похожей на ржавый гвоздь, проворачивающийся внутри медленно и сильно. И чаще всего эти мучения настигали меня перед сном или уже посреди ночи. Я ворочалась, постанывала во сне. Мама с тревогой в голосе спрашивала, что случилось, что болит. А я уже не могла сдерживать слезы.
 
     Тогда со шкафа доставался волшебный аппарат. Назывался он синяя лампа — рефлектор Минина.

     Мама могла всю ночь напролет сидеть у моей постели, разогревая мне руки или ноги синей лампой. Затем плотно укутывала больное место шерстяной тканью и ждала, пока я усну. В детстве я не понимала, как действует на организм синий свет этой лампы. А позже мне стали известны и имя изобретателя, и особенности применения этого аппарата.

     Еще одно чудо-средство в нашей семье помогало справиться с суставными болями. Небольшой пузырек с этим копеечным средством творил чудеса. Правда, раствор обладал резким и неприятным запахом. Но сейчас он ассоциируется у меня именно с облегчением и выздоровлением от ревматических приступов. В советское время в народе употреблялось название “огонек”.

     Мама наливала в ладонь небольшое количество меновазина и растирала им болевший сустав. С силой втирала в кожу, пока рука или нога не начинала гореть огнем. И опять-таки следовало закутать конечности во что-то теплое.

     Нестерпимая тупая боль отступала. Я поворачивалась на бок. Обмотанная платками и шарфами сверху до низу, похожая на космонавта в скафандре, ждала, пока придет долгожданный сон. А мама тихо нараспев читала интересную книгу, убаюкивая меня своим голосом.

     В моей матери уживались совершенно противоположные характерные черты. Она была отзывчива на чужую боль, в ситуациях с посторонними людьми вполне здраво рассуждала о справедливости, шла людям на выручку, всегда и во всем помогала отцу. Но, воспитывая меня, часто занимала твердую позицию, что я виновата всегда и во всем. Мама была более категоричной и скорой на расправу, чем папа. Действовала под влиянием эмоций. Если ей казалось, что я виновата, значит наказание должно было настигнуть меня в ту же минуту. Жаловаться и ябедничать было категорически запрещено. Чужая вина не учитывалась.

     И вот как-то мама несправедливо меня подвергла экзекуции. Во время прогулки я услышала, как уличные соседские мальчишки оскорбительно отозвались о моей матери. Недолго думая, я подняла с земли первый попавшийся булыжник и засандалила его обидчику в глаз. Естественно, трусоватый хам побежал жаловаться домой. После этого его мамаша заявилась к нам с обвинениями в хулиганстве и избиении. Я сказала, что он получил по заслугам. Просто не могла произнести грязное ругательство, которое выдал малолетний босяк.
     Мама поставила меня не просто в угол, а на коленки на гречку. Наказание довольно чувствительное. Выйти из него я могла только при условии, что все расскажу и попрошу прощения у пацана. Конечно, мне было всего девять лет, но даже в этом возрасте я не могла во избежание жестокого наказания поступиться своими принципами.
     Я стояла в углу, переминаясь с колена на колено, и от злости на безысходность ситуации и на глупость моей мамы, которая не сочла нужным поговорить со мной и выяснить все до конца, упрямо молчала. Несколько раз она предлагала пойти к соседям. Я отказывалась и только смахивала горячие обидные слезы. Потом злость стала прорываться наружу, и я стала повторять короткое: «Ду! Ду! Ду!» Мать не понимая, что это значит, кричала, чтоб я замолчала. Тогда я зубами стала кусать и обрывать края рукавов красивого и любимого свитера.

      Вцеплюсь зубами, рвану, и снова: «Ду!» Мать пригрозила еще и поркой. А я в своем протесте не могла произнести в ее адрес вполне заслуженное полное слово «ДУРА». Это же мама моя, и я ее защищала и защищать буду всегда, несмотря ни на что.
     За то время, что я стояла в углу, отец вернулся с работы. Мама передала ему собственную интерпретацию событий. Будто я ни за что поставила огромный синяк соседскому мальчишке. Подошедший отец меня поднял с колен и внимательно посмотрел в заплаканные глаза. Заметив обтрепанные, обслюнявленные рукава свитера, спросил, что же все-таки произошло. Я сначала насуплено молчала, но потом глотая слезы и сдерживая подступающие рыдания, как могла, объяснила отцу причину своей агрессии. Он наказание отменил.

     На маму я обижалась часто. Я к ней испытывала смешанные чувства. Это было одновременно уважение за ее мастерство и легкое презрение за отсутствие образования, восхищение ее красотой и стыд за ее неуместные скандалы, жалость в ее болезнях и желание причинить ей душевную боль.

     Собственно, и поводы она сама для этого давала. Я уже говорила, что она не отличалась справедливостью никогда. Потом, конечно заглаживая свою очевидную вину пыталась со мной помириться и задавала странный вопрос: «Ты кого больше любишь, папу или меня?» Видимо, испытывая скрытую ревность к нашим взаимоотношениям с отцом, или зависть к его умению ладить со мной.

     И в один прекрасный день после очередной ссоры на этот ее идиотский вопрос я ей в лицо выпалила свои обиды, и крикнула, что люблю только папу и вообще хочу уйти от нее в детский дом. Только после всей своей длинной, глупой и злой тирады я поняла, что наговорила. Мать застыла в немом оцепенении с открытым ртом. Потом как-то странно всхлипнула и отошла от меня.

     Я долго сидела, сгорбившись за своим столиком у окна. Слышала, как за дверью на кухне рыдает мать, но из-за своей детской жестокости или из-за неумения выходить из таких ситуаций не стала к ней подходить, чтоб успокоить или извиниться. Я вообще практически никогда не извинялась перед родителями. Была злобным и упрямым зверьком в конфликтных ситуациях.

     Мама плакала и готовила нам ужин. Я такого напряжения тоже не выдержала. Вернувшийся с работы отец, услышал мои завывания и подошел выяснить причину ссоры. Бросившись к нему в объятия и уткнувшись в живот, я глухо стала каяться, что сильно обидела маму. И что мне было делать с этим горем? Как объяснить ей, что я ее очень люблю, но и она бывает часто неправа в наших стычках. Папа ушел на кухню. Их тихого разговора я не слышала. Но мама за ужином не разговаривала. Он прошел в полнейшей тишине.

     Но я маму очень любила всегда. Моя забота проявлялась по-разному. Иногда ее валили с ног невыносимые мигрени. Она проводила в постели по нескольку дней. Видя ее страдания, я старалась, как могла, облегчить ее боль. Приносила эмалированную мисочку с холодной водой и делала компрессы на лоб.
 
     Сложив в несколько слоев носовой платок, окунала в воду и после каждого компресса с надеждой спрашивала: «Мамочка, уже прошло?» Мама отрицательно качала головой. Новый компресс. «Мамочка, а сейчас легче?» Я искренне переживала, но одновременно страшно докучала матери. Ее просто нужно было оставить в тишине. Но я этого не понимала. В конце концов мама через силу меня успокаивала фразой: «Все, дочечка, прошло! Я посплю. Спасибо! Ты мой дохтурь (шуточное слово) маленький!»

     Выдохнув с облегчением, я на цыпочках отходила от дивана, освободив больную мать от своей удушающей, навязчивой заботы.

     Я выучила стихотворение, которое ярко демонстрировало мое отношение к маме. Его написала Елена Благина: « Мама спит, она устала... Ну и я играть не стала! Я волчка не завожу, а уселась и сижу».

     У меня было много любимых книг. Сказки, стихи, книжки-панорамы, книжки-раскладушки. Были среди них милые и добрые, такие как «Сказка о глупом мышонке», стихи Корнея Ивановича Чуковского «Тараканище», «Муха-цокотуха», «Сказка о рыбаке и рыбке» А. С. Пушкина. Их было непросто достать. И по мере подрастания одного поколения детей такие издания бережно хранились до момента передачи младшим сестрам и братьям.

          Перед сном мама имела обыкновение читать мне книгу. Уж не знаю, почему так получилось, что в нашей детской домашней библиотеке были собраны очень страшные сказки. Я помню русскую сказку о Безручке, с откровенно садистским сюжетом, где брат отрубает сестре обе руки.

     Еще двумя «миленькими» произведениями были сказки Андерсена. Первая – «Сказка про девочку, наступившую на хлеб», где она впоследствии за свой поступок попадает в АД. Вторая – «Красные башмачки» повествовала о девочке Карен, чьи красные башмачки прирастают к ногам, а ноги сами пускаются в пляс. Девочка и сама не рада такому повороту событий — в заколдованной обуви приходится плясать до изнеможения. К «счастью», на помощь приходит палач, который устраивает кровавую экзекуцию и отрубает девочке ноги вместе с красными башмачками — и те заживут своей жизнью.

     Следующая книга, которая меня «радовала» в детстве была русская народная сказка «Крошечка-Хаврошечка». Тоже еще та страшилка. В этой любимой всеми сказке про коровку и девочку странно все. Во-первых, живет она с мачехой и кривоватыми сестрицами — Одноглазкой, Двуглазкой и Треглазкой, а во-вторых, исполняет гигантский объем работы нетривиальным способом — влезает в одно ухо корове, а вылезает из другого. Мачеха, как водится, придумывает страшное и нелогичное — зарезать чудо-корову. Но совсем жуткой выглядит просьба коровы закопать кости и поливать их. В результате вырастет, как ни странно, не новая корова, а всего лишь яблоня.

     В этом же ряду «воспитательных» произведений стоят сказка про Мальчика с пальчик, пряничный домик, Гензель и Гретель. В период страшного голода их любящие родители выбросили детишек на улицу, точнее отвели в лес, чтоб там с крохами зверье расправилось. Первые попытки избавиться от части многодетной семейки не удались. И изобретательные в своей жестокости папы и мамы снова попытались детей выгнать. Лишние рты им просто мешали.

     Удивительно, как я после таких сказочек вообще спать могла. И что было в головах этих детских писателей? «Гензель и Гретель» Братьев Гримм и «Пряничный домик» Шарля Перро – это один и тот же сюжет. Он сильно перекликается со сказкой «Мальчик с пальчик» и опять связан с темой голода.

     Но страшные сны мне снились вовсе не под впечатлением от этих сказок. Самое сильное воздействие на мою психику оказало стихотворение Корнея Ивановича Чуковского «Краденое солнце». После этого стишка несколько лет меня преследовал кошмар, в котором я падаю в открытую пасть гигантского крокодила. Она почему-то очень горячая. И в этом пекле меня чудовище пожирает.

     Ужас! Это произведение про катастрофу, случившуюся в мире животных. Один крокодил-негодяй додумался украсть Солнце, проглотив его! Наступил Апокалипсис, звери маялись в темноте. Медвежата утонули в болоте. И рассвирепевший медведь наказал злодея, сломав тому хребет.
 
     Я почему-то больше всех жалела крокодила. Мне показалось, что расправились с ним очень жестоким, негуманным способом. Ведь потом выяснилось, что и медвежата, и остальные звери живы и здоровы, а крокодилу было больно.

     В моей группе был мальчик, Алексей. Наши мамы поддерживали приятельские отношения. Даже как-то вместе в Москву за какими-то покупками ездили. Мама на своих хрупких плечиках притащила из одной такой поездки палас 2х3 м. Шерстяной в серых тонах гуцульский ковер. Тащила его сама на своих хрупких плечиках. Чтоб красота дома расстилалась.

     Долговязый картавый мальчишка был мне близок своим веселым нравом и подвижностью. Симпатия была взаимной. Однажды днем вовремя тихого часа Лешка вызвал меня в прихожую. Это было серьезным нарушением дисциплины. Повод должен был быть очень весомым, чтоб пойти на риск заслужить наказание. Но я была не из трусливых. Босиком, на цыпочках мы выбрались незамеченными в раздевалку.

     Я прошипела:

     - Ну, чего придумал?

     Лешка с видом заговорщика шепеляво зашептал мне в ухо:

     - Ирка, я в кино видал, как взрослые целуются!

     - И что? - еще не понимая его замысла, протянула я.
 
     - Давай попробуем целоваться?» - предложил Леха.

     Я уточнила, зачем нам это нужно.

     На что получила прямой ответ:

     -Ну, как? Мы сразу взрослыми станем!

     - И что нам с этого?» - все еще не понимая выгоды переспросила.

     - Ну, как, что? Взрослым ведь все можно. Что хотят делают, а что не хотят, не делают. А? - постарался аргументировать умный Лешка.

     - Ладно, давай», - без особого энтузиазма согласилась я.

     Лешка объяснил, что нужно стать подальше друг от друга, вытянуть руки вперед и закрыть глаза. Мы разошлись к противоположным стенам прихожей. Семилетняя босая парочка в одинаковых белых майках и черных трусах вытянув руки вперед и сложив губы трубочкой, крепко зажмурившись, шла навстречу друг другу, словно лунатики. Только мы совсем забыли про длинную низкую скамейку, стоявшую в центре раздевалки. В какой-то момент оба больно наткнулись коленками на эту преграду. Испуганные грохотом о скамью и собственными возгласами, мы понеслись обратно в спальню. Одновременно запрыгнув каждый в свою постель, я и Лешка успели накрыться покрывалами до того, как в помещение вошла воспитательница.
 
     Наш первый поцелуй не состоялся, но общая тайна еще долго согревала наши отношения. Я уже говорила, что судьба очень часто снова предоставляла мне возможность встретиться с людьми, оставленными в прошлом.
 
     Прервались отношения с Лехой после начала учебы в школе. Затем наша семья и вовсе переедет в другой район города. А встречусь я с Алексеем совершенно невероятным образом в одном техникуме. Он тоже поступит в ХЭТТ (Харьковский электротехнический техникум) и будет учиться в параллельной группе на том же факультете. Вот такой сюрприз!

     Самым доступным способом для детского творчества, которое позволяло бы внести разнообразие в стандартный интерьер советской квартиры или просто украсить то, что явно нуждается в декорировании, были переводные картинки. Лепили их везде, где придется. И родители уже не знали, как прервать эту неуемную тягу к декорированию всех предметов интерьера в домах. Самым заветным видом переводилок стали красавицы в модных нарядах и с современными стрижками. Таких несколько штук стали красоваться на зеркале нашего шкафа с одеждой. Модные барышни как бы охраняли содержимое или приглашали к шкафу, в котором гардероб был самым простым.

     Где-то в начале семидесятых мои родители не на шутку задумывались об усыновлении ребенка из Вьетнама. В этой многострадальной стране шла кровопролитная война. Родители не раз заводили разговор вечером про то, что в нашей семье появится еще один азиат. Ведь меня все дразнили китаезой за мой разрез глаз. Но этим планам не дано было осуществиться из-за стесненных жилищных условий. Хотя был брошен клич по Советскому Союзу, и в семьи стали пристраивать маленьких вьетнамцев, лишенных родителей в результате войны.

     Ужасы агрессии против этой страны, транслировались по телевизору. Многие в СССР очень сочувствовали маленькому непокорному народу Вьетнама. Мои родители не были исключением.