Депо!

                ДЕПО!



Стриженный мех на муфте обнажал коричневую кожу изделия при сильных порывах ветра, тонкие запястья, временами, прятались от ненастья в элегантное укрытие. Длинные серьги с ажурными бубенцами иногда стукались о жилистую тонкую шею, словно срисованную с лебединой. Меховой головной убор с потускневшей брошью, чуть съехал на бок, а цельные, невозможно густые темно-каштановые волосы, как один, были подняты, завершая силуэт.

На станции было много суеты, толкались, шаркали, окрикивали друг друга. Проводники поторапливали, пассажиры небрежно фыркали в ответ. Волнительные предвкушения грядущих путешествий и встреч усиливали смех, громкость возгласов и суетность толпы. Она же сосредоточенно с интересом наблюдала, смотрела по сторонам и, как будто, ждала… Но, вроде бы, вовсе не поезда, а кого-то или чего-то, было не вполне понятно. Она совсем не суетилась, а плавно, можно сказать, даже немного заторможено, двигалась по перрону, периодически вглядываясь то ли в даль, то ли совершенно отстранённо в никуда…

Ее шикарный бархатный темно синий наряд, прямая спина и королевская поступь сбивали многих с толку. Господа, при виде молодой девушки, кланялись, пологая, что это кто-то, кому непременно стоит выказать свое уважение. Она же, слегка приподнимая уголки рта для еле проявляющейся улыбки, весьма мило отвечала взаимностью, снова переводя взгляд куда-то в даль. Словно в туманной дымке, все пытаясь во что-то вглядеться, местами, рассеянно, порой, облокачиваясь о стены и железные столбики. От нее веяло холодом и устоявшимся одиночеством, от которого становилось несколько не по себе.

Толпа чуть рассеялась. Наступил глубокий вечер, и погода жуть как испортилась. Порывистый ветер усилился, а тучи серой низкой пеленой нависли над станцией. Над станцией? Какая, в самом деле, станция?! Нет, так, полустанок, что-то между станцией и железнодорожной реанимацией для «тяжелых пациентов», так выражались работники этого Депо, если к ним подъезжал совсем полуразрушенный локомотив, который за одну ночь и не починишь, переговаривались они.

Утомившись, она присела на лавочку, от ветра спасали перегородки. Теперь, она уже, стало быть, как все, дожидалась поезда, высматривала расписание. Погруженная в свои мысли, изредка переговаривалась с каким-то стрелочником, который разводил стрелки рельсовых путей, всех знал и был здесь, вроде как, главным. Он без конца пытался рассмешить ее, рассказывая прибаутки. И всегда после короткого, но отрешенно грустного ее смешка в ответ на его очередной юмор, осторожно силился расспросить прекрасную незнакомку, почему, все же, она так грустна. И неужели, такая прекрасная мадмуазель может так отчаянно глубоко о чем-либо переживать. Она же, всегда отстранённо, но вежливо отвечала, что с ней все в порядке, и она просто ждет своего поезда, который мигом и, наконец, увезет ее отсюда прочь.

Боже! Как он был добр с ней! Из местной забегаловки стрелочник преподнес девушке кружку горячего какао вместе с ароматной сладкой сдобой. Она, вначале, учтиво отнекивалась, но после, с наслаждением проглотив сдобу, с удовольствием выпила теплый напиток, который согрел ее в чудовищно лютое ненастье.

Ее необычная, столь непохожая на других душа была как будто странником на этой станции, да что уж, в целом мире… Когда стрелочник впервые увидел ее, первая мысль пришедшая в голову, пронзила. Он подумал, что она мираж, который едва ли удержится здесь надолго, и ему стало невыносимо от этого. И он, словно поклялся, и будто стал в ответе за то, чтобы сей мираж приобрел форму и закрепился в этом мире, как и все, другие, обыкновенные, нормальные люди… Стрелочник немного даже постеснялся своему столь дерзкому порыву и хотел было отогнать его прочь, но вдруг осознал, проницательным мудрым нутром, что все оно очень, очень особенно в этот раз…

И тут, вдруг, возле нее остановился вагон поезда. За всеми этими пустяковыми разговорами со стрелочником, она и не заметила, как он подъехал. Вскочив словно фурия, молодая девушка стремительно подбежала, постукивая каблучками, к ступенькам вагона, в миг исчезнув в нем, даже не попрощавшись с улыбчивым и милым знакомым.

В вагоне был спертый воздух, от которого становилось дурно. Но она пересилила себя и прошла дальше. В центре стоял длинный стол, на нем стаканы с крепкими напитками, белый порошок, пятнами въевшийся в скатерть, сигаретный дым, клубившийся под крышей. Парочка наблюдательных ребят в нательных комбинезонах, проглядывающих из под новых шелковых рубашек, еще пока не утвердившихся роскошью на их личностях, с влажными ртами и смелыми намерениями уставились на нее своими вожделенно безжизненными стеклышками, рассматривая с головы до ног.

То чувство, которое охватило ее при виде происходящего нельзя назвать страхом, так как она почти никогда не испытывала его, скорее недоумение, легкая неприязнь и звериная интуиция, клокочущая внутри посылом о бессмысленности ее нахождения здесь.

Но, она вновь пересилила себя и осталась в вагоне. Это все ее дурацкая воля, над которой она издевалась при каждом удобном случае, в очередной раз проверяя на прочность. И навязчивая идея, что ей, непременно, нужно хоть куда-то, но ехать. Она уселась не где-нибудь, а прямо напротив одного из самых сальных «джентльменов», посмотрев ему прямо в глаза. Своей дерзкой усмешкой молодая девушка бросала вызов, самый что ни на есть! Он же, хитро ухмыльнувшись в ответ, пододвинул ей стакан и налил горячительного.

Остальные же, словно змеи, стали виться вокруг, хитро подмигивая друг другу. Они предложили ей снять пальто и головной убор, поцеловали руку и, будто случайно, толкая задевали, пытаясь хоть как-то дотронуться до ее тела. Воздух опрыскали сладкими дешевыми духами и подали на стол кое-какие яства. Тот, который сидел напротив, приподнялся и липкими пальцами начал поправлять ей волосы, шептать на ухо, переглядываясь с остальными. Словно шакалы они сомкнули кольцо и наблюдали, как он подбирался к ней, зная, что она повержена…

И вот, когда главный все же осмелел и дотронулся до ее шеи, она не выдержала, оттолкнув его со всей силой неукротимого звериного духа, который был в ней с самого первого ее вздоха. Недюжинной силой барышня перевернула стол и презрительно гаркнула на остальных, которые попрятались от удивления. Резкими шагами незнакомка направилась к выходу, слыша за собой шипение и попытки ее удержать…

Глоток свежего воздуха вернул ей способность ясно мыслить, погодка была так себе, северный порывистый ветер окутывал пронизывающим холодом. Тучи на небе стали совсем неописуемого цвета, этот грозный темно пепельно-серый внушал тревогу, от которой сердце тяготилось ненастьем.

Ее удивительно пылкая, бесстрашная, почти по-животному дикая сущность сформировалась в долгие одинокие вечера, когда про себя она вопрошала, зачем такие как она появляются на этот свет, если нет ни единого очага любви, который мог бы хоть как-то согреть трепетное порывистое дыхание. Если целый мир, боль которого она чувствовала, почти физически, с самого младенчества, никак не откликался взаимностью. Когда тысячи мертвецки холодных клинков впиваются в твою не окрепшую душу, если ты выживешь, дух твой станет крепче стали, и не будет на земле никого, кто мог бы тебя устрашить… И останется лишь один вопрос, нависающий над миром, словно эти низкие свинцовые тучи, в какой именно ты сядешь поезд, и как употребишь данное свыше…

На станции почти никого не было. Та же лавочка одиноко поджидала очаровательную незнакомку. Она резко присела на нее, спрятав руки и запястья в меховую муфту. И пока молодая девушка не без отторжения прокручивала в голове происшедшее в том сальном вагоне, к ней снова, незаметно, подошел стрелочник, тот самый. На сей раз незнакомка не без задора искренне увлеклась ни к чему не обвязывающей, весёлой беседой с симпатичным знакомым.

Он рассказывал ей свои истории и принес согревающий плед, она приятно укуталась в него, уже смелее вовлекаясь в образы его приятного тембра. С бессменной улыбкой легкого нрава заботливый рассказчик коротал время с красавицей, без устали ожидающей своего часа… По правде, так целеустремленно и решительно ожидать умела лишь она… Всем единым нервом превращаясь в натянутую прямую стрелу, поблёскивающую концентрацией пульсирующей воли…

Она точно знала, следующий поезд — именно тот, который, наконец, увезет ее отсюда прочь! Меж тем, стрелочник начал подбадривать девушку, молвить, что еще чуть-чуть и она комфортно усядется в купе, укрывшись от ветра и непогоды. Там ей подадут лакомые печенья и чай с травами. Действие было ее стихией, она парила в нем, расправляя два своих орлиных крыла, пикируя с легкостью и точностью виртуоза. Для нее не было границ и, тем более, преград. Но вот бездействие… Бездействие, казалось, уничтожало ее натуру, разлагало на части, которые, думалось, уже не собрать. Она сидела на полустанке разбитая, ошеломленно растерянная и истерически собранная, мечтающая все же не погибнуть в этом Богом забытом месте. Но от гордого устройства души не позволяла какому-либо несчастью повлиять на манеры, поступь и стать, она держалась стойко, как тот оловянный солдатик из ее детских сказок…
 
Она не могла точно сказать, сколько прошло времени, стрелочник был настолько мил и любезен, что девушка начала чувствовать себя превосходно в его компании, время летело за самыми интересными разговорами. Шутки стрелочника сменялись, неожиданно, глубокими историями, полными сочувствия и тайной нежности чуткого сердца. Временами, она искренне удивлялась, про себя игриво исподлобья всматриваясь в не такого уж простого рассказчика, который раскрывался перед ней в новых красках, но потом вновь переводила взгляд на расписание поездов.

Ожидаемый поезд, наконец, прибыл. Гудки его были волнительными, а колеса, жестко посаженные на ось, вращались синхронно, как единое целое, издавая глухой ритмичный стук. Она довольно весело, поторапливаясь, подошла к вагону, стрелочник подал ей руку, и она в миг очутилась внутри.

Большие квадратные очки, хитро игривая улыбка кота и рост два метра было первым, что бросилось в глаза. Он, посреди небрежно разбросанных газет и книг, курил папиросу, с интересом в нее вглядываясь. В вагоне не было мебели, на полу стояли свечи с оплавленным основанием, бутылка и стакан виски с квадратными кусочками льда. Он игриво щурился, редко моргая, и выразительно изъяснялся. Его речевые обороты пестрили новомодными словечками, а взгляд всегда будто ускользал. Его руки в странных ожогах повествовали, что, возможно, это была всего лишь навсего маска, но она была настолько устоявшаяся и гармоничная, что в нее нельзя было не поверить. Девушка показалась ему эдакой диковиной, умеющей блистательно и остро излагать свои мысли. В ней много пыла, думал он, и азарт, а главное, есть непреодолимое желания реализовать все, что в ней бродит. И видно, оный и есть смыл ее жизни, больше ей незачем существовать. А  внешность… Внешность — маскировка, маскировка природы, ирония, чтобы не всем и не сразу раскрывать все карты.

Но было в ней еще что-то, что-то, что дико его раздражало. То, чего он никак не мог принять своей уставшей от цинизма душой. То, что вызывало в нем отвращение и сразу сводило на нет всю симпатию к ней. Ее колоссальный напор и внутренняя мощь давили, а бескомпромиссность к идеалам вызывала нетерпение. Он сразу вспоминал себя совсем молодым и больно съеживался от того, как когда-то ему плюнули в самое сердце и он, уподобившись обидчикам, растерял способность верить и пылать за что-либо в этом мире… Он вежливо не предложил ей присесть, так как стульев, в общем, действительно, не было. Галантно попрощавшись, попросил молодую девушку покинуть вагон…

Теперь, уже она рассказывала стрелочнику свою кое-какую историю и даже удосужилась поинтересоваться его мнением. Ну а после, несколько робко, но с интересом, расспросила о судьбе самого стрелочника. Полюбопытствовав, откуда и почему он здесь, и неужели ему не хочется однажды тоже сесть в поезд и отправиться в настоящее путешествие навстречу миру. Он сдержанно улыбнулся и даже несколько смутился, а потом ответил, что никогда и не мечтал об этом, здесь он нужен, знает свое дело, а другого себе и не мыслил. Она впервые окинула его долгим проницательным взглядом и с едва приметным блеском игривого прищура принялась с азартом болтать дальше о тех местах, в которых стрелочник никогда не бывал. А он все слушал, про себя восхищаясь ее грациозностью, складной речью и величавой подачей.

Со временем на грустном лице незнакомки все чаще случалась очаровательная улыбка и непосредственная детскость. Молодой девушке и стрелочнику, по правде сказать, становилось по-настоящему весело друг с другом. Он был, возможно, идеальной компанией в такую странную и нелепую минуту ее жизни. С ним она становилось словно легче, а порой, доходила до того, что и вовсе забывала, зачем она здесь.

Следующий поезд подошел стремительно, его гудок послышался за долго до прибытия. На станцию подтянулась некоторая толпа, люди шумели, слегка толкаясь на перроне, пытались первыми втиснуться в вагон, опережая других. Стрелочник взял незнакомку под руку и провел сквозь люд, разгоняя толпу, он учтиво сопроводил молодую девушку и на прощание позволил себе поцеловать ее руку. Она нежно ему улыбнулась и попрощавшись, посмотрела вслед.

Меблированный вагон, обставленный позолоченной утварью был, увы, пуст. Или не совсем… На массивном кресле с блестящими пуговицами сидела ворона. Самая настоящая ворона! Ее перья как смоль переливались металлическими отливами, а грозный клюв придавал силуэту тяжеловесность. Глаза птицы с кровавыми прожилками внимательно наблюдали за ней. Сильный взгляд излучал жажду нападения, застывшая шея пульсировала кровотоком. Огромная ворона выглядела неприятно и как-то слишком зловеще. Ее собранное туловище с резвыми черными зерцалами души выдавало насторожённость и готовность в любую секунду превратиться в динамичный и кровавый акт отмщения.

Девушке стало несколько не по себе, но она все же расположилась в вагоне недалеко от кресла чернокрылой, стараясь особо не привлекать к себе внимания. Ей, в общем, и дела не было до грозной пернатой, но через какое-то время она вдруг отчетливо осознала, что вторглась на ее территорию.

Ворона вдруг взмыла и начала летать над ней. Девушка, резко вскочив, схватила деревянную вешалку, попавшуюся под руку, и стала отмахиваться от хищницы, разок задев ее так сильно, что птица ударилась о стенку вагона. Но очухавшись, с еще большей яростью принялась вновь нападать. Стало ясно, тут тесновато для обеих. Было видно, птица эта не может более летать, как прежде, и ныне перемещается лишь на перекладных. Жажда мести забрала у нее всю способность парить, не привязываясь. И этот злополучный вагон для нее спасение, если не вся жизнь… Она готова, буквально, до смерти биться за него, не терпя значительных попутчиков подле, оскорбленной сегодняшней сутью, вытесняющей все и вся, что хоть как-то могло задеть поврежденную натуру. И, возможно, так было не всегда, но именно сейчас по-другому быть не могло…

Девушка, выходя из вагона, слегка обернувшись, с некоторой даже болью напоследок созерцательно оглядела хищницу. Та, засуетившись, вновь набрала высоту, чтобы снова накинуться, но незнакомка ловко увернулась, выйдя из вагона прочь. Лишь ее шикарный головной убор, меховая шапочка с потускневшей брошью остались в том поезде…

Когда она рассказала об этом необычном происшествии своему стрелочнику, он внимательно выслушал ее, а в конце рассказа лишь многозначительно вздохнул. После же, взяв девушку за руку, мягко вымолвил, что все оно к лучшему, так как, ничего путного все равно бы не вышло…

Со следующим вагоном опять случилась какая-то оказия. Стрелочник, жутко расстроившись, с комом в горле и каким-то даже отчаянием сообщил молодой девушке, что грядущий офицерский поезд, по обыкновению, здесь не останавливается, и чаще проезжает мимо их Депо. Так и произошло. Поезд, со свистом промчавшись, скрылся в дали.

Знаете, она, безусловно, была натурой непоколебимой, подобных стрелочник и не встречал, но и такие скалы, порой, тоже могут дать трещину. Она замолчала. Слегка склонив голову к его плечу, она медленно и ровно дышала, источая какую-то свою, неповторимую глубинную горечь души, которая словно туман, обволакивала ее нутро. Девушка опять начала смотреть куда-то в даль и была как будто не здесь…

Ему было бесконечно ее жаль. Так, что он взмолился: Господи! Ну неужели, эта прекрасная молодая девушка, которая так отчаянно ждет… Неужели, она так и останется здесь, навечно… Господи! Неужто, Ты не явишь своего чуда, которое у тебя припасено для каждого?! Не будь, прошу, не будь с ней столь жесток, ее сердце полно боли и невыносимого одиночества, прошу миленький, дай то, чего она так сильно хочет!

Стрелочник стал замечать за собой, что его мысли, в последнее время, все больше заняты этой странной девушкой. А однажды, после того, как он согрел своим теплым благостным дыханием ее длинные фарфоровые пальчики, он со страхом вдруг поймал себя на очень тревожной мысли. Стрелочник внезапно осознал, что больше всего на свете хочет, чтобы эта незнакомка осталась здесь с ним навсегда…

Едкий стыд тот час сковал душу, а на глазах выступили яростные слезы. И он поклялся со всей прямотой и решительностью нрава, взглянув прямо на небо, никогда, никогда впредь не давать этому коварному желанию окутать его, и сделать все возможное, чтобы помочь этой молодой, уже любимой до боли девушке все же уехать на своем поезде, которого она так отчаянно ждет…
 
Первые лучи рассвета коснулись стройных столбов на станции, их основания заискрились солнечными бликами, а перрон медленно наполнился радужным светом раннего утра. Девушка в полудреме прикрылась ладошкой от яркого солнца, и кротко улыбнулась наступающему дню.

В ней, казалось, что-то переменилось, совсем безвозвратно и окончательно. Та тяжесть, которую она носила всю свою сознательную жизнь превратилась в легкое перышко, теперь, она могла улыбнуться от одного лишь лучика утреннего яркого солнца, а ее порывистое дыхание стало размеренным и плавным, захватывающим и обволакивающим. Она не знала, как именно называется это новое чувство, которое вначале импульсами, а после, ровным окрыляющим напором зародилось в ее бездонной душе, но она знала наверняка, что больше никогда его не отпустит. И лучше бы ей не быть вовсе, чем быть той, прежней…

Стрелочника все не было. И она невольно принялась искать его взглядом, воображая, где только он может быть. Если бы она взглянула на расписание, то знала бы, что через два часа прибудет поезд, но странно, в то утро она ни разу на него не взглянула. Наоборот, в легкой панике, судорожно оглядываясь, она искала стрелочника и никого больше. Он же, будто исчез… Перестукивая каблучками, она заскучала, вспоминая его голос и смех, жутко захотела обнять полюбившегося друга и вдруг подумала, что если он сейчас явится, она сожмет его в своих объятиях и больше никогда никуда не отпустит…

Собравшаяся на перроне публика несколько отличалась классом от предыдущих пассажиров, девушка безошибочно поняла, вот-вот пребудет поезд. Посмотрев расписание, удостоверилась в этом. Стало не по себе. Ведь, ежели поезд прибудет, а стрелочник все не появится, она так и уедет, не попрощавшись… Могла ли она теперь не попрощаться? Нет, не могла… Но главный вопрос состоял в другом. В чем же… Зачем?

Девушка медленно прошлась по перрону, завидя вдалеке поезд, задумчиво окинула взглядом хорошо одетых поджидающих пассажиров. Средь чужих лиц взывая к родному и, возможно, теперь любимому… Неспешной походкой незнакомка подошла к знакомой лавочке и, сама того не ожидая, присела столь решительно, что стало ясно, нет более прежней неприкаянной и хладной, нечто иное зародилось в могучей душе, озарив теплотою точеный лик…

Он появился словно из неоткуда. Таинственно и деловито подошёл к ней. И еле, чуть слышно, сдавленным баритоном сообщил, что с минуты на минуту прибудет поезд. Но, не успел стрелочник договорить, как роскошный старинный «Монарх» начал приближаться к Депо. На нем красовались позолоченные гербы, а через шторки песочного цвета виднелись купе с деревянной мебелью из красного дуба.

— Я провожу Вас, — взволнованно вымолвил стрелочник, — думаю, это то, что Вам нужно, — добавил он с придыханием. — Вы удобно расположитесь, а я похлопочу, чтобы Вам дали лучшее место, не волнуйтесь, — он хотел было вновь учтиво и нежно проводить свою незнакомку, но она резко остановила его и посмотрела прямо в глаза:

— Знаете, – сказала она, — я, наверное, не поеду…

— То есть как, — изумился он, – Вам надо ехать, обязательно…

— Нет, правда, я решила, я не поеду, — повторила она твердо и не спеша. Там… Там не будет… Не будет Вас. И мне более не найти такого… Зачем, в самом деле, мне сдался этот поезд. Без Вас…

Он оторопел. Несколько секунд не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на нее, смотрел как тогда, когда она сидела тут, слегка примкнув к нему, потускневшая и страдающая. Смотрел как тогда, когда впервые увидел ее, потерянную, но стремящуюся, бесконечно сильную и обворожительную. Или все же, он смотрел на нее по-новому… И правда… Теперь, ему хотелось отдать ей всю свою жизнь и быть точно колеса от поезда, слившиеся во едино с осью, и  вращающиеся вместе с ней, как единое целое…

Он взял ее за руку, обнял ее тонкий стан и тихо прошептал на ухо: «Мы поедем с Вами вместе и будем, впредь, вместе всегда!»