Энхедуанна. печать вечности

                ЭНХЕДУАННА. ПЕЧАТЬ ВЕЧНОСТИ

                Историческая драма в двух актах

                Томас Джерак   Год написания (2026).




                ЭПИГРАФ


«Боги оставили бессмертие себе. Человеку же они оставили лишь любовь ,память и Слово - что делает его бессмертным».



                ИСТОРИЯ


В сердце древней Месопотамии, на пике могущества Аккадской империи, разворачивается  трагическая история между верховной жрицей Энхедуанна — первой поэтессой человечества и Нарам-Син, внуком великого Саргона Аккадского!
Их диалог- это борьба между созидательной мудростью женщины , чье главное  оружие -  СЛОВО , и ее племянником, земным правителем, стремящимся силой оружия создать империю, где его  власть  стирает границу между человеком и богом.
 Его единственное препятствие — Энхедуанна: верховная жрица Луны, пытающаяся   привить ему иной путь-цивилизацию, основанную на Слове, способном объединить людей.

Их диалог- это дуэль:

между духом, опирающимся на Силу слова,
и  амбициями власти , опирающимися на Силу оружия .
 Это столкновение «силы глины» и «силы камня» .
 Это гимн  Энхедуанне — первой поэтессы человечества.



                ЖЕНЩИНА И ЦИВИЛИЗАЦИЯ


 Пьеса восстанавливает историческую справедливость, выводя из тени тысячелетий фигуру Энхедуанны — первой поэтессы человечества, чье имя дошло до нас.
 Через образ Энхедуанны  драма подчеркивает силу  Слова  и роль Женщины,  впервые осмелившейся назвать себя его носителем.
Ее голос-это не только поэзия, но и акт рождения новой мысли: что Слово способно формировать человека,а значит-и саму цивилизацию.








 АКТ I.
 
 СЦЕНА 1: ТЕРРАСА ЗАМКА В АГАДЕ……………………………………….3
 СЦЕНА 2: ПОЛУМРАК ПРОЩАНИЯ………………………………………….6
 СЦЕНА 3: ДОРОГА НА ЮГ……………………………………………………..8
 СЦЕНА 4: ВЕРШИНА ЗИККУРАТА И СВАДЬБА В УРЕ…………………  10
 СЦЕНА 4-БИС (ИНТЕРМЕДИЯ): ШАМХАТ И ЭНКИДУ…………………..12
 СЦЕНА 5: ОХОТА И СЕМЬ ХЛЕБОВ БЕССМЕРТИЯ……………………..15
 СЦЕНА 6: НАКАНУНЕ ВЕЧНОСТИ (БУРЯ)...............................................18


   АКТ II.
   
   СЦЕНА 1: БОГ И ПОЭТЕССА……………………………………………….26
   СЦЕНА 2: МЕНЕДЖЕР ИМПЕРИИ И СЛОВ………………………………29
   СЦЕНА 3: НА ТЕРРАСЕ ЗИККУРАТА ……………………………………...31
   СЦЕНА 4: СЕМЬ ДНЕЙ ПЕПЛА (МАНИФЕСТ ГА-СУРА).......................33
   СЦЕНА 5: УРОК ЧЕЛОВЕЧНОСТИ (ФИНИКИЙКА) ……………………..37
 
   СЦЕНА 6: ДЕКЛАРАЦИЯ СВОБОДЫ И БАГРЯНАЯ ВЕСТЬ……………40
 
   СЦЕНА 7: ВОЗВРАЩЕНИЕ И УТРА………………………………………   42
 
   СЦЕНА 8: ТЕНЬ НАД ЗИККУРАТОМ………………………………………..43
   
   ЭПИЛОГ: ПЕЧАТЬ ВЕЧНОСТИ………………………………………………43
 

 

   



          
                СЦЕНА 1: ТЕРРАСА ЗАМКА В АККАДЕ


Действующие лица:

Нарам-Син — 12 лет. Одет в походный плащ, на поясе короткий кинжал. Его взгляд устремлен вдаль, с террасы замка.
Няня — пожилая аккадская женщина. Собирает вещи принца в дорогу. В прошлом — няня его тети, Энхедуанны.

(Раннее утро. Свет постепенно заливает сцену. Нарам-Син стоит у парапета, вцепившись в холодный камень. Няня укладывает плетеные корзины.)

Нарам-Син.

 Последний день в Аккаде... Посмотри, Няня, отсюда, сверху, кажется, что весь мир можно разломать, как свежую лепешку, чтобы увидеть, что внутри...

Няня.
 
Ох, господин мой, не говори так! Опять ты за свои опасные мысли. Мал еще мир ломать. Лучше проверь, хорошо ли застегнута фибула на плаще. Впереди долгая дорога на Юг.

Нарам-Син

(не слушая её, глядя на панораму города).

 Помнишь, пять лет назад, когда мне только исполнилось семь? Старый визирь Ишме-Даган привел меня на этот самый парапет. Я тогда был глуп и спросил его: «Скажи, Ишме, почему наш город называют Семь Высот? Неужели дед Саргон выбрал это место, где раньше была лишь нищая деревушка в камышах, только ради этих семи холмов?»

Няня
(всплескивая руками).

Боже мой, это было так давно! Неужели ты это помнишь? Ты ведь был совсем мал!

Нарам-Син.

Я помню каждое его слово, Няня. Старик тогда медленно покачал головой, и его взгляд стал тяжелым, как литой свинец. Он указал на равнину и сказал: «Не только ради холмов, принц. Посмотри на эту землю. Именно здесь, в самом узком „горле“ Междуречья, твой дед поставил свой Семиглавый Аккад как свою Царскую Печать!»

Няня.
 
Да, воля великого Саргона...
Против нее не пойдешь.

Нарам-Син.

Визирь говорил, что боги, проложив загадочный Млечный Путь, окружили землю семью небесными телами. И так же Саргон заклеймил эту равнину своей волей, воздвигнув на этих семи холмах наш Аккад и заперев его могучими стенами. Он сказал мне тогда:
 «Тебе сегодня семь лет, Нарам! Это святое число мы заложили и забрали у Шумеров вместе с их глиняными табличками и мудростью звезд! Это божья семиглавая печать, в которую они заперли наш мир!»

Няня.

Ты был смелый мальчик... Другой бы испугался таких речей, а ты слушал, затаив дыхание!

Нарам-Син
 (поворачивается к Няне, в его глазах азарт).

 Старик поднимал палец к самому небу и перечислял их по именам! Он заставил меня выучить их все.
 Первый — ослепительный Шамаш-Солнце, родоначальник всего живого, наполняющий соками всякий божий плод!
Второй — переменчивый Син-Луна, пробуждающий соки любви!
Третий — яростный Марс-Муштушу!
Четвертый — мудрый Меркурий-Набу!
Пятый — сияющая Венера-Иштар!
Шестой — величественный Юпитер-Сагмегар!
 И седьмой — холодный Сатурн-Кайаману! «Все они — звенья божественной цепи из семи колец, они командуют миром над нами, они стражи порядка. Саргон сделал то же самое на земле».

Няня
(делает оберегающий жест).

 Святые стражи небесного порядка... Да, твой папа мудр, и дед твой... Они все — львы Аккада.

Нарам-Син.
 
Но Ишме тогда предупредил меня, Няня.
Он сказал, что на земле боги доверяют власть только тому, кто сумеет ее удержать, и не каждому это дано.
 И знаешь, кого он назвал самой сильной среди детей Саргона? Мою тетку — Энхедуанну!
Дед поставил ее верховной жрицей в Уре, как свой якорь на барке Шумера, чтобы он не уплыл в чужие воды.
Но она... она создала свой невидимый мир.
Из чего, Няня?
Из Слов!
Визирь говорил, что её тихая гармония перестоит его каменные стены!
«Она твоя главная загадка и проблема будущего, Нарам», — так сказал мне старый Ишме.

Няня
 (прижимает руки к груди, её глаза лучатся невероятной теплотой, она качает головой).

О, Энхи!..
 Моя маленькая, драгоценная Энхи!
Каким же исключительным, каким поразительным ребенком она была! Я ведь помню её совсем крошкой, задолго до того, как она надела жрическую корону Ура.
Другие дети Саргона бегали с деревянными мечами и кричали, а она... она часами могла сидеть на полу дворца, завороженно глядя, как солнечный луч падает на сырую глину.
Она не просто росла, она впитывала этот мир каждым вздохом! Помню, как она протягивала свои маленькие пальчики к клинописным знакам и шептала их, будто разговаривала с живыми птицами! Великая женщина, чистая душа!

Нарам-Син
 (внимательно смотрит на Няню).

Ты всегда говоришь о ней так, будто она сделана из другого теста, чем мы все. Ишме-Даган её опасался.
Он говорил, что её сила опасна для трона.

Няня
(вздыхая, но с гордостью).

 Трон сделан из камня, Нарам, а камень можно расколоть.
 Но то, что делала эта девочка... О, она была особенной! Она уже тогда знала: то, что запечатано словом, не под силу разрушить ни одному солдату. Я молю богов, чтобы в Уре она встретила тебя с той же материнской нежностью, с какой я нянчила её саму!

Нарам-Син
(улыбаясь, отходит от парапета). ...

Помню, как после разговора с визирем отец Маништушу повел меня в порт. Западный рынок встретил нас криком чаек и тяжелым запахом Тигра.
Там, на деревянном помосте, возлежал огромный царственный Бинни — Мангар, владыка месопотамских рек!
Рыбина в три локтя, её чешуя сияла, как доспехи.
 И торговец по жесту отца вонзил в неё нож! Помост затрещал, кровь брызнула веером и окрасила мою тунику в пурпур!
Отец тогда жестко бросил мне: «Я хочу, чтобы ты запомнил этот треск костей и не боялся вида крови!
Хаос смиряется волей и клинком!».

Няня.

 Ах, господин Маништушу... Настоящий воин! Но помнишь ли ты, как содрогнулся дворец, когда твоя мать, царица Итур-Кишту , увидела эту кровь на твоем шелке? Для нее это была не «печать хаоса», а испорченная одежда!

Нарам-Син
(смеется).

Да!
Она закричала: «Срочно на Западный рынок!».
 И нас повезли туда под золотыми опахалами из перьев страуса.
 Западный рынок встретил нас ошеломляющим блеском. Там пахло не рыбой, там пахло мечтой!
Тончайший шелк Поднебесной, индийские сапфиры, густо-синий афганский лазурит с золотыми искрами... И мешки с пряностями, от которых кружилась голова!

Няня.

Ну ещё бы!
Для твоей мамы одежда — знак отличия!
Да, твоя мама любит экзотику! Она тогда гордо сказала: «Мой сын не поедет к дикарям как нищий!
Пусть видят, что Аккад владеет всеми сокровищами земли!». И переодела тебя в белоснежный хлопок и плащ с золотой львиной головой.

Нарам-Син.

Но под этими слоями роскошного шелка у самой кожи меня всё равно грело маленькое жесткое пятно запекшейся крови речного дракона.
 А потом... потом был Северный рынок.

Няня.
 
О, Северные врата!
 Запах хвои, гор и сладостей!
 Мать лично пичкала тебя янтарной и рубиновой чурчхелой из далекой Иберии.
 
Говорила:
 
«Ешь, в ней зарыта гора сил, тебе это понадобится в путешествии».

 И эти огненные пасты, аджика в кожаных мешочках, сациви с гранатом...

Нарам-Син.

 И кунжутная халва, которую рубили тяжелыми тесаками... Всё это — Аккад. Сокровища четырех сторон света, запечатанные волей моего деда.
Но сегодня этот город останется за спиной.
Впереди — дорога!
И там, на Юге, меня ждет решающая схватка:
выбор между клинком Саргона и Словом верховной жрицы.

Няня
 (закрывая последнюю корзину).

 Корзины готовы, мой принц. Пора спускаться .  Пора  отдыхать.
 
Последняя ночь перед отъездом похожа на последний вдох перед погружением: всегда кажется слишком короткой, слишком драгоценной и недостаточной.
Всегда хочется удержать ее еще хоть на мгновение.

 А завтра - с первыми лучами солнца- мы отправимся в путь.

(Нарам-Син делает глубокий вдох, касается кинжала на поясе и решительно идет к выходу. Няня следует за ним. Свет гаснет.)






               
















                СЦЕНА 2: ПОЛУМРАК ПРОЩАНИЯ


Действующие лица:

Нарам-Син — 12 лет. Лежит в постели, глаза открыты, смотрит в темноту.
Бабушка (Царица Ташлулту) — величественная пожилая женщина в темных, тяжелых одеждах. Её шаги бесшумны.

(Полумрак. На сцене горит лишь один масляный светильник, отбрасывая длинные, зловещие тени. Нарам-Син замирает, слыша шорох ткани. В дверях появляется силуэт Бабушки. Она подходит к его постели.)

Нарам-Син
 (тихо, не поднимаясь).

 Я знал, что ты придешь. Ты никогда не пропускаешь эту стражу, Бабушка. Это уже наш ритуал.

Бабушка
 (садится на край постели, кладет свою холодную ладонь ему на лоб).

 И потому, что это наша последняя ночь в Аккаде, мой львенок.
Завтра солнце взойдет, но твое ложе уже будет пустовать.
А ты еще  не спишь. Это понятно - твой разум блуждает в степи.

Нарам-Син.
 
Я думаю о том, что сказал мне Ишме-Даган. И о том, что рассказывала Няня. Завтра караван  уходит на Юг. В Шумер. Почему все в этом дворце произносят слово «Шумер» так, будто это не соседняя земля, а логово спящего зверя?

Бабушка
(её лицо каменеет в полумраке).
 
Потому что это и есть зверь, Нарам.
Древний, упрямый зверь, который притворяется мертвым.
Твой дед Саргон покорил их города. Он сокрушил их стены, он заставил их царей таскать землю для наших фундаментов. Но он не смог сделать одного — он не смог заставить их забыть, кем они были до нас.
Наш Аккад — это молодость, это сила клинка и свежая глина.
Шумер — это древняя, искушенная гордыня. Они смотрят на нас как на варваров, которые просто научились держать оружие.

Нарам-Син.

Но ведь Ур — это священный город. И там правит Энхедуанна. Няня говорит, что она... исключительная. Что она соткана из чистого света и вырастила её та же любовь, что греет меня.

Бабушка
 (сухо, с горькой гордостью).

 Энхедуанна — плоть от плоти Саргона, но она выбрала опасный путь. Твой дед совершил великий маневр: он отдал ей Юг, сделав её Верховной жрицей Бога Сина, чтобы связать две наши крови. Но твоя тетка оказалась слишком сильна.
Она не просто молится в Уре.
 Она приручила их древний язык. Она пишет гимны, Нарам.
И эти гимны шумеры поют охотнее, чем подчиняются законам твоего отца.
 Помни: на Юге тебя ждет не просто родственница. Тебя ждет власть, которая не нуждается в армии, чтобы подчинять умы.

Нарам-Син
(приподнимается на локте).
 
Разве слово может быть сильнее армии?
Отец учил меня, что хаос усмиряется только клинком. Он показал мне кровь великого речного Мангара в порту. Кровь заставила меня сжать зубы. Она ослепляет.

Бабушка
 (наклоняется к нему ближе).
 Кровь засыхает и превращается в пыль, Нарам.
Но Слово, выбитое на обожженной глине , живет тысячелетия. Твой дед Саргон оставил нам империю, скрепленную железом.
Но железо ржавеет. Я пришла сказать тебе то, чего не скажет твой отец Маништушу.
Будь тверд, как аккадский базальт, но когда ступишь на землю Ура — смотри и слушай. Учись у Энхедуанны.
Пойми, как ей удается удерживать Шумер без единого лука и стрелы. Если ты не разгадаешь её тайну, ты никогда не станешь истинным преемником Саргона. Ты останешься просто солдатом на шатком троне.

Нарам-Син
 (касается амулета на шее).

 Я пойму, Бабушка. Я заставлю эту землю слушать мой голос.

Бабушка
(улыбается, но в этой улыбке сквозит суровость древней царицы).
 
Сначала научись слушать сам. Спи, мой принц. Твой дед смотрит на тебя со звездного пути Кайамана.
Пусть твой сон будет глубоким, как воды Евфрата перед паводком.

(Бабушка целует его в лоб, встает и медленно растворяется в темноте кулис. Нарам-Син провожает её взглядом, затем снова ложится и закрывает глаза. Масляный светильник медленно гаснет. Полная темнота.)



               










               

               








                СЦЕНА 3: ДОРОГА НА ЮГ

Действующие лица:
Нарам-Син — 12 лет. Одет в дорожный плащ, сидит на краю повозки, свесив ноги.
Няня — укутана в шаль от дорожной пыли, сидит на узлах с вещами.

Сценографические примечания для режиссера:

Звуковое оформление: На протяжении всей сцены фоном звучит мерный, аутентичный скрип деревянных колес тяжелой повозки, фырканье быков и глухой стук копыт по сухой земле.

Динамика сцены: Актеры сидят на декорации, имитирующей телегу, и синхронно, слегка покачиваются в такт воображаемым неровностям дороги.

Визуальный ряд (Проекции/Слайды): На заднем плане (огромный экран или задник сцены) сменяют друг друга высокохудожественные панорамные картины: бескрайние ячменные поля, пересеченные сверкающими нитями каналов, финиковые рощи, мощные стены проезжающих городов (Киш, Ниппур) и глиняные силуэты провинциальных зиккуратов.

Световая партитура: Иллюзия семи дней пути создается быстрой, ритмичной сменой освещения. Ослепительный дневной зной сменяется мягким багровым закатом, затем — синим полумраком ночи (в этот момент повозка «останавливается» на ночлег, скрип затихает, актеры замирают), после чего снова вспыхивает рассвет и колеса начинают скрипеть вновь.

(Начало сцены. Повозка «движется». На заднем плане медленно плывут слайды бескрайних зеленых полей Аккада. Свет яркий, дневной.)

Няня
(держится за узел, покачиваясь, вытирает лоб краем шали).
 
Ох, напечет нам головы этот Шамаш... Какая даль, какие пространства! Дорога тянется и тянется, словно змея в сухой траве.

Нарам-Син
(жадно смотрит на экран-проекцию, где проплывают величественные обожженные башни древнего города).

 Посмотри, Няня, посмотри налево! Какие башни! Какие массивные зубцы на стенах! Это Киш?

Няня
 (вглядывается вдаль, улыбается).

 Он самый, мой принц, древний Киш. Город, где твой дед Саргон когда-то начинал простым чашеносцем, прежде чем взять в руки судьбу этого мира. Видишь, как люди кланяются нашей повозке? Они видят золотого льва на твоем плаще.

(Световой переход: свет быстро переходит в густой оранжевый закат, а затем — в ночную синеву. Скрип колес смолкает. Нарам-Син и Няня сидят, прижавшись друг к другу, словно у костра. Пауза. Вспыхивает новый рассвет. Скрип колес возобновляется. На слайде — гигантская сеть оросительных каналов, отражающих солнце.)

Нарам-Син
(указывает рукой на проекцию).

 Ты представляешь, сколько каналов! Земля изрезана ими, как ладонь старого гадателя. Вода бежит по ним прямо к горизонтам. Это уже не те дикие реки, что текут у нашего замка на Севере.

Няня
(кивает, покачиваясь в такт движению).

 Да, пейзаж уже совсем не тот, Нарам. Мы спускаемся в самое чрево равнины. Это шумерские каналы, они копали их веками, еще до того, как наши предки научились ковать бронзу. Здесь каждый колосок держится за воду, а вода — за закон.

(Световой переход: день сменяется ночью, ночь — новым рассветом. Картинка на заднике меняется: поля становятся суше, появляется марево солончаков, вдали проплывает силуэт огромного, ступенчатого Зиккурата под палящим солнцем.)

Нарам-Син.
 
О, какой массивный Зиккурат! Он словно гора, которую боги забыли посреди этой плоской степи. Кому они молятся здесь?

Няня
 (с трепетом смотрит на проплывающий священный холм).

Это Ниппур, сердце их веры.
Земля становится жарче, Нарам, воздух здесь густой, как сироп, и пахнет обожженной глиной и солью залива.
Мы близко. Скоро седьмой день пути.
(Световой переход: вечер седьмого дня. Свет становится мягким, закатным, неослепительным. На заднем экране-слайде из вечернего золотого марева пустыни медленно проступает грандиозный, величественный и строгий силуэт Ура. Его стены кажутся бесконечными, а на вершине главного Зиккурата уже зажигаются первые ритуальные огни.)

Няня
 (вдруг выпрямляется, её голос дрожит от волнения и нежности).
 
Посмотри... Нарам, посмотри вперед!
Вот он... ослепительный, великий Ур!
 Город Бога Сина.

Нарам-Син
(встает во весь рост на покачивающейся телеге, завороженно смотрит на панораму Ура).

 Он огромен... Он кажется старше, чем само небо над ним.

Няня
(прижимает руки к груди).

 Там она, моя маленькая Энхи... Жрица этого колосса. Ох, как бьется сердце! Мы у цели, мой принц. Колеса завершают свой путь.

(Скрип повозки постепенно затихает, покачивание прекращается. Наступает глубокий поздний вечер. Свет плавно гаснет, оставляя на экране лишь силуэт Ура, сияющий в темноте окнами и факелами. Полная тишина.)



       
 
    





            СЦЕНА 4: ВЕРШИНА ЗИККУРАТА И СВАДЬБА В УРЕ


Действующие лица:
Нарам-Син — 15 лет. В белом походном хлопковом плаще.
Энхедуанна — Верховная жрица. Величественная, в жреческой короне, её движения полны глубокого спокойствия.

Сценографические примечания: (Вершина Зиккурата Ура. Раннее утро, солнце еще не ослепляет. На заднем плане — проекция сверкающего Персидского залива и панорама бурлящего внизу города Ура. Снизу доносится приглушенный гул праздника: звуки флейт, барабанов, смех — в городе играют свадьбу.)

Нарам-Син
(завороженно смотрит вниз).

 Весь залив отсюда как на ладони... И город... Он совсем другой, тетя Энхедуанна. В нашем Аккаде пахнет казармами, железом и строем. А здесь, в Уре, даже воздух сладкий. Что это за шум внизу?

Энхедуанна
(улыбается).

Это Ур празднует жизнь, Нарам. Сегодня день свадеб. Земля отдает свой долг небу. Слышишь, как рекой льется сикару, ячменное пиво?
 Пиво для шумера — это не просто хмель.
Это великая тайна Зерна.
Кровь цивилизации.

Нарам-Син.
 Отец говорил, что зерно — это лишь паек для солдат.
Сила в клинке, который это зерно отбирает.

Энхедуанна.

 Твой отец видит лишь верхушку колоса.
Но посмотри глубже, Нарам.
Это закон богов: как зерно, посаженное в землю, умирая, дает жизнь новому ростку, который, в свою очередь, взрослея и умирая, дает жизнь сотням новых зерен — так и человек.
Создавая великое, он воспроизводит эту божью философию: через смерть старого рождается новая сила.
Чтобы созидать, человек подчиняет и перерабатывает дикую природу, меняя её суть. Из этого зерна он варит пиво, которое собирает людей за одним столом, а не на поле боя.
И так из этого зерна, из этого круговорота, рождаются наши законы и наши города.

Нарам-Син
(упрямо вздергивает подбородок).
 
Города рождаются из воли царей!
 Нам в Аккаде , жрецы читали древний эпос.
Великий царь Гильгамеш построил Урук! Он был Богом на две трети, и человеком — лишь на одну.
Он правил железной рукой, и у него было священное право силы — право первой ночи! Ни одна невеста не шла к мужу,

пока её не касался царь.
 Вот она — истинная власть, тетя!
 Отрицание чужой воли ради своей!

Энхедуанна
 (тихо, но твердо).

 И боги Урука услышали плач обманутых мужей и жен, Нарам.
Они поняли, что сила Гильгамеша стала проклятием для людей. И что сделали боги, чтобы остановить этот тиранический марш оружия и гордыни?
Они создали ему равного. Они слепили из глины Энкиду.

Нарам-Син.

Да! Энкиду — дикого зверя в облике человека!
 Живущего в степи, бегающего с газелями, не знающего ни законов, ни одежды. Он был чистой, яростной силой, сокрушающей всё на своем пути. Настоящий воин, рожденный для битвы!

Энхедуанна.

Но вспомни, Нарам, как Гильгамеш победил этого грозного исполина? Разве он послал против него армию с луками и топорами?
Нет. Он послал к нему Шамхат — храмовую блудницу.
 Простую женщину, чьим оружием были лишь ласка, песня и Слово. Энкиду пришел, чтобы уничтожать, но когда он увидел её...
Смотри, Нарам, смотри туда, вглубь веков! Вот как это было...

(Свет на вершине Зиккурата резко приглушается. На передний план выходит сфокусированный луч теплого света, обозначая пространство Интермедии.)














                СЦЕНА 4 bis – ИНТЕРЛЮДИЯ В СТЕПИ

                (Игра Шамхат: от Зверя к Человеку)

Действующие лица:

Энкиду — (играет тот же актер, Нарам-Син снимает плащ, его движения становятся дикими, звериными). Он заросший, взъерошенный, сидит на корточках, принюхивается, рычит.

Шамхат — (играет та же актриса, Энхедуанна снимает жреческую корону, накидывает легкое прозрачное покрывало).

(Резкая смена света: ярко-желтый, солнечный. Музыка: глухой ритм дарбуки, как биение сердца, сопровождаемый навязчивой флейтой.Звуки дикой степи, вой ветра. Шамхат медленно приближается к дикому Энкиду. Он замечает её, вскакивает, скалит зубы, готовый разорвать пришельца.)


I. РИТУАЛ ВЗГЛЯДА
 Шамхат начинает танец. Это не танец в таверне, это танец «бархатного хищника». Она кружит вокруг Энкиду. Он рычит, оскалив зубы, готовый прыгнуть. Она резко замирает, фиксирует на нем взгляд. Она не опускает глаз. Она использует вуаль, чтобы завлечь его, как укрощают дикого жеребца.
 
Предмет:
Она достает маленькое бронзовое зеркало. Энкиду впервые видит свое отражение. Он пытается укусить зеркало, затем, завороженный движением собственных губ, касается своего лица.

II. ТАИНСТВО ХЛЕБА

Шамхат садится. Достает каравай свежего хлеба. Запах наполняет сцену. Энкиду приближается, недоверчиво.

 Действие:

Она преломляет хлеб. Он хочет вырвать его из рук. Она отказывает. Она заставляет его сесть «как человека». Подносит кусок к его рту. Он пятится, выплевывает, затем пробует. Это откровение. Она тихо смеется над его удивлением.

Конфликт:
Достает деревянную ложку. Предлагает ему медовую кашу. Он не умеет пользоваться инструментом. Она направляет его руку. Это первый раз, когда он использует орудие между едой и ртом.

III. ЖИВАЯ ВОДА ПРОТИВ ЧАШИ

 Энкиду хочет пить. Он пытается лакать воду из чаши Энхедуанны, как делал это у ручья.

 Действие:
 Шамхат не дает ему. Наполняет терракотовую чашу. Показывает, как держать за ручки. Он всё проливает на себя. Она вытирает его своей вуалью. Учит пить заново, капля за каплей. Зверь учится терпению.

IV. ОБНАЖЕНИЕ

Драматический момент. На Энкиду грубые шкуры зверей.

 Действие:
Шамхат начинает развязывать кожаные ремни шкур на его плечах. Он сопротивляется, чувствует себя голым, уязвимым. Она окутывает его куском белого льна, легкого, чистого. Отбрасывает львиную шкуру далеко назад. Энкиду с грустью смотрит на свою старую кожу, будто теряет брата.

V. БРИТВА И ГРЕБЕНЬ

Действие:
 Шамхат достает бронзовый нож и костяной гребень. Начинает распутывать его всклокоченные волосы. Стилизованно бреет ему бороду.
Каждый упавший волос — минус одна связь со степью. Он закрывает глаза. Он больше не угроза, он — глина в её руках.

VI. СЛОВО И ПИВО

Действие:

 Шамхат достает большой терракотовый кувшин. Запах хлебного брожения наполняет сцену. Она наливает пиво в чашу. Энкиду нюхает, фыркает.

ШАМХАТ :
Пей, Энкиду! В наших городах говорят: «Труслив тот, кто пива не знает». И еще говорят: «Не знать пива — ненормально». Это — жидкий хлеб, в нем солнце превратилось в радость.

Действие:
Энкиду жадно пьет. Один кувшин, другой... его движения становятся тяжелыми. Он пытается вскочить, чтобы побежать за воображаемой газелью, но его ноги заплетаются. Он падает на одно колено.

ЭНКИДУ :
 (Испуганно)
 
Что ты сделала со мной, женщина? Мои ноги... они больше не слушаются ветра! Я стал тяжелым, как камни твоего храма!

ШАМХАТ :
 (С торжествующей нежностью)

 Это не ноги ослабли, Энкиду... Это твоя душа обрела вес! Ты больше не зверь, который убегает. Ты — человек, который остается. Ты выпил семь кувшинов цивилизации — теперь ты готов встретить Царя.

VII. ФИНАЛЬНОЕ ОБЪЯТИЕ

Музыка ускоряется, затем обрывается на высокой ноте флейты. Они в центре сцены. Энкиду теперь одет в белое. Он стоит прямо. Смотрит на свои руки. Смотрит на Шамхат.

Финал:
Он больше не бросается  к ней  как зверь. Он берет её за руку - с бесконечной нежностью.  Это миг, когда рождается человек . И когда тело обретает имя.



                Продолжение Сцены 4


(Свет на переднем плане плавно гаснет. Звуки степи затихают. Вспыхивает утренний свет на вершине Зиккурата. Нарам-Син снова стоит у парапета, тяжело дыша, словно только что очнулся от глубокого сна. Энхедуанна надевает корону.)

Энхедуанна.
 
Вот видишь, Нарам? Простая женщина Шамхат одним лишь Словом, хлебом и лаской совершила то, чего не могла сделать вся армия Урука — она приручила абсолютную силу.
Она совершила отрицание его дикости

 И когда Энкиду пришел в город, он не убил Гильгамеша.
Они обнялись как братья. Сила оружия преклонилась перед силой духа.
Нарам-Син

 (долго молчит, переваривая увиденное, его рука непроизвольно отпускает рукоять кинжала).

 Дикость подчинилась Слову... Но ведь потом они оба пошли войной на Хумбабу! Оружие всё равно понадобилось!

Энхедуанна
 (внимательно смотрит на него)

 Понадобилось.
Но это уже была битва за очищение мира, а не ради слепой гордыни одного тирана. Запомни этот урок, Нарам.
 Земля Ура учит созидать, а не просто разрушать.

(Снизу снова доносится радостный свадебный гул. Нарам-Син смотрит вниз на город уже совсем другими, задумчивыми глазами. Занавес/Темнота.)








                СЦЕНА 5: ОХОТА И СЕМЬ ХЛЕБОВ БЕССМЕРТИЯ

Действующие лица:

Нарам-Син — 17 лет. Настоящий молодой лев. Возвращается с охоты, в руках у него тяжелый боевой охотничий лук, на плечах — шкура убитого зверя. Он разгорячен, полон триумфа, в его движениях уже видна царская уверенность.
Энхедуанна — Верховная жрица. Сидит у небольшого походного очага, перебирает глиняные таблички.

Сценографические примечания: (Вечер. Костер посреди покоев жрицы или на открытой террасе. На заднем плане — проекция засыпающей степи и темных силуэтов гор на Севере. Свет костра выхватывает лица героев, создавая атмосферу сакрального ночного разговора.)

Нарам-Син
 (с грохотом бросает лук и шкуру на пол).
 
Посмотри, тетя Энхедуанна!
Моя стрела настигла его в самых камышах!
Настоящий степной лев, огромный, яростный. Его мощь могла пробить щит воина, но моя воля оказалась сильнее. Когда я натягивал тетиву, я чувствовал себя хозяином жизни и смерти!
В этот миг во мне не было страха. Это и есть вкус истинной жизни — побеждать то, что сильнее тебя!

Энхедуанна
(тихо смотрит на пламя костра).
 
Ты победил зверя, Нарам. Твой лук крепок, а глаз точен. Но скажи мне: когда огонь в глазах этого льва погас, а его кровь ушла в сухой песок — почувствовал ли ты, как вместе с его дыханием из мира ушла крошечная часть тепла? Ты взял его жизнь, но сможешь ли ты вернуть её назад, если боги потребуют?

Нарам-Син
(озадаченно).

Зачем возвращать?
Царь берет добычу, земля подчиняется сильному. Тот, кто мертв — под ногами у живого. Живые продолжают марш!

Энхедуанна.

 Так думал и Гильгамеш, когда его сила не знала преград. Помнишь, ты восхищался его мощью, когда был ребенком? После того как Шамхат привела к нему Энкиду, они стали неразлучны. Две великие силы объединились.
 Они пошли на Север, в великий Кедровый лес, убили чудовище Хумбабу, срубили священные деревья и бросили вызов самим богам. Они верили, что their триумф будет длиться вечно.
Но боги жестоки к тем, кто забывает, что они сотканы из хрупкой глины. Боги забрали Энкиду.
 Простой, мучительной смертью от болезни.

Нарам-Син
 (его голос становится ниже, он садится у костра напротив неё).

 Да... этот эпос о Гильгамеше... я помню эту часть его истории. Энкиду умер в беспамятстве. Великий охотник, гроза степей, затих как побитый пес.

Энхедуанна.
 
И тогда железный царь Гильгамеш впервые содрогнулся. Кровь врагов больше не радовала его. Он сидел над телом брата семь дней и семь ночей, пока в ноздри Энкиду не заполз червь.
И страх — холодный, липкий страх смерти — сжал горло великого правителя. Он понял, что и его ждет та же участь, что его плоть тоже станет прахом. И Гильгамеш бросил свой трон, свои стены, надел львиную шкуру и побежал через обитаемый мир в поисках смысла жизни и бессмертия.

Нарам-Син.

Он пошел на край света...

Энхедуанна.
 На самый край. Там, у берегов бушующего моря смерти, он встретил Сидури — мудрую хозяйку божественной корчмы. Она увидела его иссохшее лицо, его запавшие глаза и сказала ему великие слова, которые должен помнить каждый царь:

«Гильгамеш! Куда ты стремишься? Жизни, что ищешь ты, не найдешь ты никогда. Когда боги создавали человека, смерть они определили ему, а бессмертие удержали в своих руках. Наполни свой желудок, Гильгамеш, радуйся днем и ночью! Пусть одежда твоя будет чистой, мыслями делай счастливой жену свою, держи за руку ребенка — в этом доля человека!»

Нарам-Син
(вскакивает, в его голосе звучит ярость и протест).
 
Нет!
 Это удел слабых!
Это удел простых крестьян и торговцев на рынке — радоваться еде и чистой одежде! Но не царей!
Я знаю, Гильгамеш не послушал её, он пошел дальше!
Он переплыл воды смерти и нашел Утнапишти — единственного человека, который спасся от Великого Потопа и получил от богов вечную жизнь!
Он должен был вырвать у него эту тайну!

Энхедуанна.

 И Утнапишти дал ему шанс.
Простой, но невыполнимый для человека тест.
 
Он сказал Гильгамешу:

«Ты хочешь победить смерть?
Тогда победи её младшего брата — Сон!
 Не спи шесть дней и семь ночей, докажи, что твой дух сильнее немощи плоти».

И что случилось, Нарам?

Нарам-Син
 (опускает голову, неохотно).

Гильгамеш сел у ног Утнапишти... и уснул.
Усталость свалила богатыря.

Энхедуанна.
 
Он уснул мгновенно, едва опустившись на землю. И чтобы доказать царю его слабость, жена Утнапишти каждый день пекла по одному хлебу и клала у его головы.
 
Семь дней царь спал мертвым сном.
Семь хлебов бессмертия!

(Энхедуанна загибает пальцы, чеканя слова):

Первый хлеб — полностью сгнил и превратился в труху.
 Второй — покрылся плесенью.
Третий — размяк и заплесневел.
 Четвертый — побелел от старости.
 Пятый — стал черствым и сухим, как кость.
 Шестой — только начал портиться.
И лишь седьмой — был свежим, когда Утнапишти толкнул Гильгамеша в плечо и тот проснулся.

Нарам-Син
(тихо, завороженно).
 
И Гильгамеш вскричал:

«Я только-только вздремнул!»,
 
но увидел семь хлебов у своей головы...

И понял, что время сгнило, пока он спал.

Энхедуанна.

Время сгнило для Гильгамеша в теле, его бессмертие превратилось в плесень и прах у него на глазах.

Великий царь заплакал.
 
Он вернулся в свой Урук ни с чем.
Земного, физического бессмертия для человека нет — боги заперли эту дверь на семь замков.

 Ни сила оружия, ни марш армий, ни убийство степных туров не способны разорвать этот круг.
Оружие бессильно перед временем.

Нарам-Син
(смотрит на свои ладони, затем на Энхедуанну).

 Если даже Гильгамеш проиграл... Если всё превращается в плесень... То ради чего мы строим империю?

 Зачем дед Саргон проливал кровь?

Зачем мой отец ведет полки?

В чем тогда смысл, если в конце — только черви и сухой хлеб?

Энхедуанна
(медленно поднимает одну из глиняных табличек и протягивает её Нарам-Сину).

 Смысл здесь, мальчик мой.
В этой обожженной глине.

Гильгамеш умер, но его плач, его страх, его путешествие и его мудрость мы с тобой вспоминаем сегодня, спустя века.

Твой дед Саргон уйдет в землю, но Слово, которое запишет его историю, останется вечным.
 
Настоящее бессмертие — это не попытка жить вечно в теле.
 
Это способность оставить после себя Слово, и тогда твои дела не пропадут, как те семь хлебов, а твое имя останется в "Слове".

(Нарам-Син берет из её рук тяжелую глиняную табличку, вглядывается в знаки клинописи. Свет костра начинает медленно угасать, переводя сцену в глубокий сумрак. Занавес.)

            






             



             





               СЦЕНА 6: НАКАНУНЕ ВЕЧНОСТИ (БУРЯ)

Действующие лица:

Нарам-Син — 19 лет. Нарам-Син в полном боевом обличье.
Энхедуанна — Верховная жрица. Сидит у небольшого походного очага, перебирает глиняные таблички.

(Храм Нанны в этот час напоминал безмолвный океан теней. Высокие своды, облицованные глазурованным кирпичом цвета ночного неба, уходили в темноту. Воздух был пропитан ароматом ливанского кедра и горьковатым запахом свежей глины. Одинокая лампа на столе писца казалась крошечным маяком в этом безбрежном покое.
Энхедуанна сидела неподвижно. Её лицо светилось пугающей ясностью ума. Она не просто писала — она заклинала реальность. Вдруг тишину разрезал святотатственный звук: тяжелые металлические шаги по каменным плитам.)

Энхедуанна.
 
Ты опоздал, Нарам-Син!  Отложи меч — бронза вопит, ударяясь о священные плиты, а Клепсидра давно выплакала все слезы… Боги не любят ждать.

(Нарам-Син резко остановился. От него пахло пылью яростного мира. С тяжелым вздохом он отстегнул перевязь.)

Нарам-Син

 Завтра я стану богом для народа, Энхедуанна... но сегодня моя кровь всё ещё кипит.
В моей груди не сердце моя жрица …там — солнце.
Оно всходит слишком рано, оно выжигает меня еще до того, как на мою голову возложат корону.

(Подходит почти вплотную. Его голос хриплый, прерывистый)

 Скажи мне, жрица... когда я надену это золото, останусь ли я собой?
Или стану лишь тенью, исчезающей в твоей клепсидре?

ЭНХЕДУАННА:
 (Она видит, как дрожат его руки, и кладет ладонь ему на грудь, пытаясь удержать реальность)
 
Успокойся, Нарам-Син. Твои слова дышат лихорадкой.
Ты на пороге величия…придержи этот жар для врагов Аккада.

Да… человек становится одиночеством, Нарам-Син.
Очень высоким каменным одиночеством.
 Маска ничего не весит, это взгляды людей сгибают позвоночник.
 Им нужна скала, а не человек.

(Нарам-Син тяжело опустился к её ногам, прижавшись лбом к её коленям.)

НАРАМ-СИН:
(Берет руку Энхедуанны, ту, что со следами чернил, и прижимает к своей щеке)

 Тишина... вот что сводит меня с ума…

Тишина богов, которые будто ждут моего падения.

Я часто задаю себе вопрос … история моего деда Саргона  … ведь это не случайность… ведь его спасли боги... это была их воля!

Это он послал меня к тебе познать секреты Шумера!

Семь лет я был спокоен!
 
Семь лет я смотрел на тебя и видел только недосягаемый свет.
 
Ты была моей холодной звездой, моим учителем…чье слово было законом.
 Я боялся даже тени твоих одежд...

Все эти семь лет ты вкладывала в меня свою душу, которая теперь прожигает меня насквозь!

ЭНХЕДУАННА:
 (Тихо, пытаясь отвести взгляд)

 Все эти годы ты был лучшее из всех моих творений.
Я гордилась твоими успехами.

НАРАМ-СИН:
(С горькой усмешкой)

 Успехи?
 
Нет... это было преклонением перед твоей мудростью.
 Но год за годом этот свет менялся.

 И это преклонение стало моей пыткой.

 Последний год каждый твой взгляд был для меня ударом клинка.
 
Этот огонь... он рос вопреки моей воле, Энхедуанна!
 
Я пытался задушить его долгом, но пламя стало как взорвавшаяся звезда, которую невозможно затмить, не вырвав само сердце.

ЭНХЕДУАННА:
 (В её глазах мелькает тень признания, голос становится глубоким)

 Да — уже семь лет... нет, я не была слепа!

 В последние годы я просто боялась увидеть правду в твоем слишком пристальном взгляде.

Но эти семь дней перед коронацией... каждый твой приход был затмением моего долга от одного только твоего взгляда.
 
Мой разум тщетно пытался вдохнуть свежий воздух в мои тяжелые мысли, но их носило, как щепки в бурю!

Да, я гнала эти мысли, но поднятая тобою буря была сильнее всех моих защитных преград!

(Она переводит дыхание, её пальцы судорожно впиваются в его одежду)
Завтра ты станешь Богом Аккада.
 Бог не принадлежит женщине... он принадлежит вечности!

НАРАМ-СИН:
 (Резонируя с её словами, он делает шаг, почти соприкасаясь с ней лицами)
 
Тогда сегодня я выбираю быть человеком!
 
Ты говоришь о «вечности» бога?

 Я не хочу этой вечности!

 Скажи мне моя жрица, ты - дочь Саргона, перед своей коронацией твой отец , искал ли он сам , Саргон,  ту руку, которую можно сжать в темноте, прежде чем надеть корону, пахнущую пылью и засохшей кровью?

 Энхедуанна

Мой отец …Саргон, не был скалой,  мой мальчик. Но однажды он превратил свое сердце в камень.

Самое страшное опьянение- не вином.

Это опьянение грехом и властью.

Тогда человек перестает быть человеком. Он начинает путать себя с богом.
Твой дед мечтал вложить в твою руку меч.

Но я , вопреки его воле, вкладываю в нее Слово!

Пусть оно станет сильнее меча.

 Помнишь ли ты Шамхат?
 Разве  она коснулась дикаря Энкиду мечом?
Нет.

 Она коснулась его  лишь Словом, озаренным  нежностью!
 
И именно это Слово я  сегодня передаю тебе.

Пусть оно научит  тебя быть справедливым!
 
Я с гордостью принимаю эту ношу... этот  вечный спор между Мечом и Словом!

Этот спор, словно  священная битва,  будет вновь и вновь возвращаться к человечеству!

 Пройдут  годы …
Пройдут тысячелетия…
Но ты… ты запомни  сегодняшний день .


Империя, которая требует слез своих детей, уже проиграла в глазах вечности.


Ни одна цель не заслуживает человеческих жертв!
Ни одной слезы замученного ребенка!
Помни это — и тогда ты будешь обречен стать великим … ибо так мы вместе выковали оружие твоих будущих побед!

НАРАМ-СИН:

Ты называешь это нежностью?!

 (голос Нарам-Сина был полон горечи. )

 Я называю это предательством!

И ты …приручив меня… ты стала ответственной за меня!
 Но я уже не тот мальчик, вошедший сюда семь лет назад!
 Почему только богам приносят дары !

За эти семь лет я понял - Никогда и ничего не просить!
Никогда и ничего , и в особенности у Богов.
Сами принесут и сами все дадут!
Но здесь и сейчас моя душа требует свой дар!
 И этот дар для меня … это ТЫ!
Ты должна принадлежать мне!
Этот твой закон… который  ты вырубала  в моей груди все эти годы!

(Энхедуанна замерла. В её глазах отразилась вся тяжесть принятой ноши. Она нежно положила ладонь на его висок.)

Энхедуанна.

Завтра ты станешь Богом…а на вершине всегда дует сильный ветер.
Но  у тебя еще есть время вспомнить слова Сидури:

 «Гильгамеш, куда ты бежишь? Жизнь, которую ты ищешь, боги оставили себе. Ешь хлеб. Пей вино. Радуйся женщине, что прижимается к твоей груди».

НАРАМ-СИН:

Нет! Это не моя правда!
 
(отрезал он и резонируя с её словами, он делает шаг, почти соприкасаясь с ней лицами)

Но если это и так …тогда сегодня я выбираю быть человеком!

Ты говоришь о «вечности» бога?
 Я не хочу этой вечности!

Энхедуанна.

Тише, Нарам, — прошептала она… боги могут услышать тебя… а у них есть и ВЛАСТЬ, и СИЛА. Ты помнишь про Энкиду… помнишь, как они мстительны. Они могут приковать тебя к скалам за твои Слова!

НАРАМ-СИН:
(Нарам-Син взглянул на неё с вызовом)
 
 Как…  моя Жрица?

 И это говоришь мне ты… воспевающая силу Слова?!
 Моя правда — это Ты!

Так услышь же и ты мое Слово — Я люблю тебя!

 И если для этого, чтоб ты услышала меня ,  надо быть богом — то я должен им стать. Я буду богом, и ты будешь рядом со мной!

И если боги создали свою симфонию из семи небесных тел — то я заставлю их принять нас с тобой.

 Это будет наша,  Девятая симфония — и пусть только боги попробуют сказать, что она не божественна!

(Энхедуанна на мгновение закрыла глаза, борясь с собой.)
 
Энхедуанна.
 
Ты прав, мой родной мальчик.
 Иногда страх за любимого ведет к предательству собственных идей! Пусть огонь твоей души, распаленный правдой твоего слова, так расплавит металл, что ни один, даже божественный кузнец, не сможет тебя приковать!

Но только знай,   мой родной мальчик,  со мной ты рискуешь проспать не просто семь дней,как Гильгамеш,  со мной ты проспишь всю свою вечность!

(Нарам-Син взял седьмой, каменный хлеб и сжал его. Пыль испачкала пальцы.)

НАРАМ-СИН:
 
Если этот хлеб …это  улика Утнапишти  нашего сна и ничтожества, посланного на нас Богами … то здесь, рядом с тобой, я не закрою глаз.
 
Я не усну и не дам судьбе играть со мною — и я не потеряю тебя!
Пусть боги знают… между завтрашней золотой чашей власти и этой чашей, в которой кипит сама жизнь — я выбираю жизнь!

Я умираю от жажды, которую копил всю свою юность.

 И если это цена моего бессмертия — пусть я сгорю прямо сейчас!
И пусть в этой схватке с небом боги слышат мой крик победы —

Я люблю тебя… ЭНХЕДУАННА!

 И не как жрицу богов, а вопреки их воле …и  в недоступном им наслажденье битвой жизни!

Да…я люблю тебя так, что само небо над Уром кажется мне лишь малой толикой моей жажды... жажды этой бури!

Так услышь же мой крик моя жрица !

 Пусть пламя моей страсти испепелит покров твоей святости!




ЭНХЕДУАННА:
(Она вздрагивает от этого слова, оно звучит в тишине храма как удар гонга)
Ты произнес это... Теперь мир никогда не будет прежним.
 
Но в мире нет тьмы- есть только отсутствие света!
В мире нет холода - есть только отсутствие тепла!
И если в мире есть злость - то это только отсутствие справедливости!
Ты ставишь свою любовь выше верховной власти, выше воли богов !
Так помни и не  забудь эти простые истины!

(Он резко хватает тяжелую серебряную чашу с алтаря. Аромат трав — густой и дурманящий — врывается в их пространство.)

ЭНХЕДУАННА:
(В испуге)

Оставь её!
 Это «Сикару» Великого Храма. Оно лишает воли, оно открывает те двери, которые должны быть заперты для смертных!

НАРАМ-СИН:

Пусть открываются! Я ставлю этот миг выше вечности!
У меня в горле песок всех пустынь. Мне нужно залить это пламя, иначе я не доживу до рассвета.

(Он подносит чашу к её губам)

 Что в этом кубке? Твоя святость? Так давай разделим её на двоих.

Смой с себя святость жрицы, как я смываю с себя покорность ученика.

 Пей со мной...
Не как дочь Саргона...
а как женщина...
...которая втайне... ждала этого признания так же долго... как я боялся его произнести.

 Сделай глоток... и позволь миру исчезнуть.

ЭНХЕДУАННА:
(Она смотрит на него — долго, пронзительно. Она делает глоток. Он пьет вслед за ней, жадно.)

ЭНХЕДУАННА:
 (Шепотом, когда хмель начинает кружить голову)
 
Ты выбрал путь слез... ты выбрал хлеб, который сгниет... но я больше не могу дышать в этой тишине…слова... они страшнее войны!!!

(Они делят одну  чашу, осушая ее до дна - как одну клятву на двоих, как одно грехопадение !
 Хмель мгновенно стирает стены храма. Мир кружится. Нарам-Син отбрасывает серебро, оно со звоном катится по плитам.
Они пили по очереди. Стол покачнулся от их прикосновения — и шесть хлебов соскользнули на пол. На столе одиноко остался один-единственный седьмой свежий хлеб — хлеб их настоящего мгновения. Хмель стер стены храма. Серебряная чаша со звоном покатилась по плитам).

Энхедуанна.
 
Мой Нарам-Син... Моя жизнь... Моя погибель!
 ( прошептала она, и её голос дрогнул от невыносимого напряжения. )

Я вижу как  ты гордо реешь силой своей страсти!
 В твоих словах... ты жаждешь бурю…но разве в буре есть покой ?!
А я… я как потерянная в буре чайка... мечусь… и если я сделаю еще один взмах — я упаду в тебя, как в бездну!

НАРАМ-СИН:

Так стань моей!!! … и пусть я буду твоей  бездной.. и знай …  если я твоя погибель …то только я и есть твое единственное спасение…и пусть в этой нашей  буре ты найдешь покой…

(Энхедуанна медленно опустилась в кресло. Усталость разом навалилась на её хрупкие плечи. Увидев это, чувство невероятной нежности заполонило сердце Нарам-Сина. Он подхватил её на руки как пушинку, не верея самому себе: эта «стальная жрица» весила в его руках как маленькая девочка! В этой легкости он почувствовал хрупкость драгоценной вазы, в которой боги хранили судьбу мира.
Он нес её бережно по ступеням Зиккурата на самую вершину. Он поставил её, нежно обнимая за плечи.)

НАРАМ-СИН:

Ты помнишь, моя жрица, как семь лет назад ты поднялась со мной на это место, показывая мне звездное небо и твою богиню Иштар? Ты выбрала её своей богиней — а я выбираю тебя!

(Их губы слились в единый алый цветок в нежном и сильном поцелуе. Слезы катились из глаз Энхедуанны, и сама Иштар в эту ночь не подала никаких признаков осуждения. Бронзовый стилос упал с кристальным звоном, а в небе над Уром звезды безмолвно благословляли союз Камня и Слова.
Неожиданно на Ур обрушилась стена дождя — тяжелого, очищающего, вечного. А где-то на столе, среди праха, остался лежать один уцелевший седьмой хлеб.
Он лежал как хлеб их настоящего мгновения, как безмолвный свидетель слабости человеческого тела и невозможности борьбы со временем — символом временности человеческого бытия. Но одновременно он стал манифестом протеста человека против божьей воли, воплотив желание превратить бренность плоти в непреклонную силу духа.

Седьмой хлеб — соучастник и страж той загадочной сакральной минуты — оставался живым и свежим.
 Ибо их было двое.
И даже боги оказались не в силах заставить его стареть, пока человек любит и осознает себя в этом «здесь и сейчас».

Седьмой хлеб осознавал: любовь — это и есть признание другого, та самая сакральная гармония душ, та «Девятая симфония», которая одна способна спасти мир от черствости, а сердце — от плесени забвения.)
               
                ЗАТЕМНЕНИЕ.









 




                АКТ II.



                СЦЕНА 1: БОГ И ПОЭТЕССА


Действующие лица:

Нарам-Син — Царь Аккада. В божественном рогатом шлеме, закован в золото и медь. Но под этой броней — изломанный, раздираемый совестью человек на грани безумия.
Энхедуанна — Верховная жрица.
В начале сцены — в белом. В финале — как его ночная галлюцинация, призрак в доспехах.

Атмосфера и сценография:
(Тронный зал Аккада спустя три луны после ночи на Зиккурате. Пространство огромное, почти пустое. Красный багрянец заката медленно заливает монументальные колонны. Нарам-Син стоит на возвышении у трона из черного базальта. На столе среди военных планов и приказов о смерти лежит маленький потемневший стилос жрицы. Энхедуанна медленно входит. Она не склоняется в поклоне. Дистанция между ними ледяная.)

Нарам-Син.
 
Не подходи, Энхедуанна.
От этого золота веет холодом, и тебе он не понравится.
Тот мальчик, что клал голову тебе на колени, умер под стенами сожженных городов.
 Я больше не ищу тишины — я сам стал громом.
Теперь я не выбираю русло, я и есть — река.
Моя судьба отлита из бронзы, в ней нет места твоим сомнениям.
 Я — Бог, и это бремя не терпит шепота.
 
Империя требует новых границ, Жрица!

 Горы Ливана станут её новым щитом!

 Армия готова к походу — я переброшу мост от берегов Шумерского моря к вершинам Ливанских гор!
Я оживлю память о Гильгамеше и с вершин этих гор разбужу дремлющих богов — пусть они знают, что теперь на земле у них есть новый преемник!

Энхедуанна.

Ты выстроил в себе бога, Нарам... и не заметил, как этот идол стал твоим палачом.

 В нас течет кровь Sargon, мы рождены для трона — я знаю это лучше тебя!
Но посмотри на наши руки... Моя власть рождается из дыхания, которое превращает прах в вечность. Твоя — растет на камнях, омытых кровью.
 
Ты убил в себе того, кто слышал меня. Ты оглох от собственного величества.
Твои слова, Нарам, — это не мост.
 
Меч твоей гордыни прорубит не путь к морям, а вновь воздвигнет горы из мертвых тел!

Ты хочешь удивить богов своими подвигами?
Но ты лишь повеселишь их своими потугами!
 
И когда ты останешься один на этом троне, окруженный лишь трупами детей Шумера и Аккада... может быть, тогда ты вспомнишь о той, забытой тобой, слезе!

(Нарам-Син резко спускается к ней, его тяжелые украшения звенят. Тень от его рогатой короны ложится на лицо Энхедуанны, перечеркивая его черной полосой. Она не шелохнется. На её запястье судорожно дрожит серебряная нить.)

Нарам-Син.

Проснись, жрица!
Твои гимны не накормят солдат и не удержат границы.
Ты называешь меня заложником короны?
Но только эта корона отделяет твой храм от бездны!
Я — твоя единственная крепость.
 Я не служу закону, Энхедуанна…

 Я и есть Закон.

 Я стал Богом не из гордыни, а потому что человек не вынесет этого веса.

 И когда я вернусь под рев толпы, ты признаешь: твое «Слово» было лишь тенью моего Дела!
Твоё Слово больше не правит моими руками, Жрица.
Оно лишь эхо в моей голове, мешающее слышать марш моих нукеров.

 Иди в свой храм.
Молись Нанне, если хочешь.

Но знай: мир принадлежит тем, кто идет, а не тем, кто ждет у клепсидры.

(Нарам-Син резко отворачивается. Энхедуанна смотрит на его спину. Она делает один шаг к теням колонн, затем останавливается. Не поворачиваясь, тихо:)

Энхедуанна.

Быть или не быть богом — вот вопрос, который ты задаешь себе.
 
Но спросил ли ты себя хоть раз:
быть или не быть Человеком?

(Энхедуанна медленно, гордо уходит. Колонны проглатывают её силуэт. Нарам-Син остается совершенно один в пустом, огромном зале. Свет сжимается до одинокого луча. Начинается его истинный ад — спор с собственным разумом и паранойя.)

Нарам-Син
(подходит к окну, вглядываясь в палящие пески; его голос становится глухим, прерывистым).

И зачем мне Ливан?..


(Поворачивается к пустому столу, замечает маленький потемневший стилос. Берет его в руку.)

Зачем...
 Зачем Вы послали меня к ней?!
Зачем?!

(Оглушительная тишина давит на зал. Нарам-Син берет глиняную табличку, пытается стилосом вывести слово «Мир», но рука, привыкшая к тяжести секиры, дрожит. Стилос с хрустом прорубает глину, оставляя рваную борозду. Он вглядывается в неё, горько усмехается.)

Нарам-Син.

Видишь, Энхедуанна?

 Вместо знака — рана.
 
Моя душа — преступник!
 
Я уже не могу просто убивать.

 Мне нужно оправдание.
 Мне нужно оправдать эту бойню перед самим собой!
 
Твое Слово проросло во мне слишком глубоко, я проклят этой новой человечностью!
 
И мне нужно стать Богом... слышишь?!

Ты слышишь меня - Ты, которая обвиняет меня в желании стать богом!

Задала ли ты себе хоть раз вопрос - могу ли я остаться человеком рядом с тобой!

Да, я должен стать Богом для того, чтобы не сойти с ума от того, что я — Человек!

(Он мечется по залу, его голос срывается.)

Твои уроки не прошли даром, Жрица...
Твое невидимое присутствие здесь, оно лишает меня опоры!
 В лагере, среди запаха пота, крови и чеснока, я пытался забыть тебя, пытался стать зверем, как мой дед!
Там всё было просто: удар — смерть, приказ — подчинение.
Я намеренно просидел всю ночь с наемниками-кутиями, захлебываясь кислым пивом, слушая их скотские шутки — я так хотел вытравить из себя твой образ!
Хотел задушить этот огонь долгом!

 Но к рассвету понял... пламя стало как взорвавшаяся звезда.
 Ее невозможно затмить, не вырвав само сердце!

(Он бросается к медному зеркалу, всматриваясь в свое отражение, словно кричит в лицо чужаку.)

Я иду на Ливан, потому что в этой проклятой тишине Ура я каждую секунду слышу плач твоей души!

 Мой разум носится, как щепки в бурю!
 Мне нужен оглушительный шум битвы, мне нужен грохот тысяч щитов, чтобы просто заглушить твое Слово в моей голове!

Я завалю горы Ливана трупами... залью их кровью только ради того, чтобы не чувствовать, как под этой рогатой короной гниет мой ум в поисках твоего Слова!

(Он отпрянет от зеркала, дико озираясь по сторонам.)

Но кто виноват?!
Ты?!
 Нет!
 Это они!
 Они!
 Мертвецы!
Тени!
Мой дед!
 Моя семья!
 Вся эта раса завоевателей и жрецов!
 Вы слышите меня?!
Вы оба?!
Вы, кто толкнул меня на эту дорогу?!
Один научил меня разить!
Другая научила меня слушать!
 Один дал мне меч: «Возьми мир!».
Другая дала мне совесть: «Пойми Энхедуанну!».
И теперь моя душа разорвана между вами двумя!
(Он с силой бьет табличкой по столу.)
Зачем вы послали меня к ней — к той, что сказала: «Слушай Слово!»?
Зачем?!
 Слышите?!
 Хватит!
Это вы сделали меня таким!

(Вдруг высоко на задней стене появляется холодный свет. Словно из самого камня проступает монументальная проекция. Лицо старого царя Саргона. Прозрачные, неподвижные глаза. Свет становится мертвенно-холодным, лицо кажется высеченным из базальта. Нарам-Син замирает.)

Нарам-Син.

 Дед?..
Это ты!..
 Ты научил меня брать!
Завоевывать!
Разрушать!
 Зачем ты привел меня к ней?

Голос Саргона
(звучит со всей монументальностью, эхом отдаваясь от стен).

 Ты слабак, Нарам-Син.

 Корона не создана для мечтателей

 Мир принадлежит тому, кто смеет его взять.
 
Я послал тебя к ней, чтобы узнать, достоин ли ты империи.

Нарам-Син.

Она отравила мой разум!

Голос Саргона.

 Нет.
 Она дала тебе выбор.

 Я дал тебе Силу.

 Она дала тебе Совесть.

 И ты недостаточно силен, чтобы нести первую, и недостаточно тверд, чтобы вынести вторую.

Ты ищешь виноватых?
Посмотри в зеркало.
Ты — Аккад.
Империя умирает, когда перестает идти вперед
Люди забывают, когда перестают бояться.
 Мир ничего не дает колеблющимся.

(Проекция начинает понемногу дрожать и раскалываться, как древняя статуя, уходя в темноту.)

Нарам-Син.

 Ложь!
Всё это ложь!
Я завоевывал города, я наполнял храмы, я покрыл землю своим именем!

И всё же... я не могу победить одну отсутствующую женщину!
 
Нет!
Не уходи!
 Останься!
Ответь мне!

(Лицо Саргона окончательно растворяется в камне. Зал снова пустеет. Нарам-Син верит, что видение окончено. Он тяжело дышит. Вдруг освещение резко меняется, становясь багровым, нереальным. Музыкальный гул нарастает до предела. Нарам-Син кричит в исступлении, оборачиваясь к дверям:)

Нарам-Син.

 Мы выступаем на рассвете!
 И если боги Ливана не склонятся перед моей жаждой — я вырублю свое имя на самих скалах!
 
Я заставлю сам камень кричать так, чтобы боги закрыли свои уши!!

(Тяжелые двери зала с глухим стуком распахиваются. Но вместо стражи в дверях, в зловещем, мертвенном луче света, беззвучно возникает Энхедуанна.
Но это галлюцинация, порождение его больного ума. На ней больше нет белого жреческого одеяния. Она облачена в грубые, тяжелые солдатские доспехи, покрытые дорожной пылью. На голове — шлем, в руках — походный боевой пояс. Она безмолвно делает шаг из темноты в его бурю.
 Актриса не произносит ни единого слова. Она медленно, как во сне, идет к нему и останавливается напротив. В её взгляде из-под шлема — бездонная, шекспировская скорбь, сострадание и непреклонная решимость разделить с ним его ад до самого конца. Нарам-Син смотрит на неё в абсолютном, парализующем шоке. Маленький потемневший стилос выпадает из его ослабевших пальцев и со звоном катится по каменным плитам.)

Нарам-Син
(хватается за голову, отступая назад, его лицо искажено ужасом разума, теряющего опору; он кричит на призрак).

 Уйди!..
Уйди отсюда!
Уйди, призрак!..
 Я не боюсь тебя!..
 Твоих слов нет, это лишь ветер в пустыне!..
Зачем ты здесь?!
 Кто одел тебя в эту броню?!
Уйди !
Уйди из моей головы!
На рассвете я стану Богом... Богом!..
 Убирайся, я приказываю тебе!!!

(Он замахивается, словно хочет ударить воздух, но видение Энхедуанны в доспехах не шевелится, продолжая смотреть на него с той же немой, разрывающей сердце скорбью. Багровый свет вспыхивает на её шлеме.)

               РЕЗКОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ. КОНЕЦ СЦЕНЫ 1.















                СЦЕНА 2: МЕНЕДЖЕР ИМПЕРИИ

Действующие лица:
Энхедуанна — Верховная жрица Ура.
Лугаль-Ане — Правитель Ура.

Атмосфера и сценография:
(Покои Лугаль-Ане в комплексе Э-киш-нугаль не имели ничего общего с золотым блеском дворцов. Это было пространство суровой логики. Каменные полы, стертые до блеска сандалиями поколений жрецов, были завалены сотнями глиняных табличек. Здесь пахло не благовониями, а сухой пылью архивов и горьким кунжутным маслом ламп. Лугаль-Ане выглядит изможденным: глаза воспалены от бессонных ночей, на руках — въевшаяся пыль глины и чернила, одежда простая, на шнурке покачивается тяжелая печать. Стол завален свитками и глиняными табличками. В воздухе словно застыла тяжесть многолетнего труда — упорного, изнурительного. Входит Энхедуанна. Лугаль-Ане медленно поднимает голову. Его глаза красные от бессонных ночей.)

Энхедуанна.
 
Ты пахнешь горьким кунжутным маслом своих ночных ламп и архивной пылью, Лугаль-Ане. Снова не спал? Опять всю ночь проверял уровень воды в каналах?

Лугаль-Ане.

 Моя бессонница, Жрица, кормит этот город. Пока твой племянник Нарам-Син тратит золото империи на Ливанских горах, кто-то должен считать каждый мешок ячменя, чтобы Ур не сдох от голода. Ур закипает. И ты это знаешь.

Энхедуанна.
 
Ты думаешь, твои стены умеют молчать? В Уре у каждого камня есть уши, а в твоем доме — особенно. Мне доложили всё. До единого слова.
Я знаю, что этой ночью в твои покои ворвался твой младший брат Бару.
 Он кричал тебе:
«Довольно! Пока ты считаешь корзины, эта северная варварка забирает у нас город! Рабочие бросили работу и поют её гимны!»
 И сыновья твои требовали от тебя «вернуть людям реальность». И ты пообещал им мою голову.

Лугаль-Ане.
 
Раз твои шпионы так хорошо работают, Жрица, ты должна знать и то, что они правы. Мои люди работают в поте лица, пока ты учишь их летать в облаках.

Энхедуанна.

Ты думаешь, я не вижу твоего труда, Лугаль-Ане?

 Посмотри на свои руки — они в шрамах от тростниковых стилосов и сухой глины.
 Ты — кость и плоть этого города. Твои предки закладывали первые камни этогольного храма, когда мои предки еще пасли коз в степях. Я знаю, что при тебе Ур перестал бояться засухи.

 Ты восстановил всю систему каналов от Евфрата, ты выстроил такие жесткие реестры, что ни одна мышь не утаит зернышка.
 
Ты — заслуженный сын Шумера. Ты обеспечил людям выживание, ты спас их от голодной смерти!

Ты великий менеджер этой земли. Но почему же тебе самому так трудно дышать в этом безупречном мире цифр?

Лугаль-Ане.

 Потому что цифры — это хлеб!
 А хлеб — это жизнь!
 
Порядок — это единственное, что отделяет нас от бездны хаоса!
 
Вы, семиты, пришли сюда с пылью дорог на плечах и назвали это судьбой!
Но задолго до вас мы, шумеры, прочитали секреты небес!
Семь огней вращаются над нами, и их путь принадлежит нам.
 
Мы разделили круг на шестьдесят частей — и заставили само время служить человеку!
Колесо и год идут по нашему счету на триста шестьдесят!
 (Чертит круг в воздухе.)
Мы заставили глину говорить, чтобы mертвые отвечали живым!
Мы дали миру меру, вес и число, мы связали небо и землю одним жестким законом! Мы дали вашему хаосу границы!

 А ты... ты пришла править гимном там, где я со дня на день, до кровавого пота, правлю мерой и весом!
 
Твоя свобода — это просто красивое имя для Хаоса! Без жестких ребер закона дыхание народа захлебнется в крови!

Энхедуанна.

 Да, вы великий народ, Лугаль-Ане. Вы научили мир помнить...
Но память без дыхания становится мертвым камнем!
Ты видишь только сухие числа... но ты забыл, что до нашей общей меры была непрерывная резня!
До счета — была вечная месть!

Каждый шумерский город жег соседа, и каждый царь мнил себя единственным богом на земле!

 Мой отец, Саргон Аккадский, пришел не разрушить вашу культуру. Мы дали этому разорванному миру единую границу и городама — Закон!
 
Мы не крали вашу древнюю славу — мы не дали ей погаснуть. Мы пришли не стереть Шумер, а дать ему будущее!

 Посмотри на эти глиняные таблицы... Мы научились воспевать свою живую душу вашими строгими знаками. Мой народ пьет из вашего источника, чтобы вода в нем не иссякла!

 И пока я пишу, пока я венчаю два наших мира — ваш шумерский гений остается голосом всего человечества. А без этого... твои амбары станут лишь сытой могилой.

Лугаль-Ане.

 Нам не нужен ваш аккадский путь!

Наш закон старше ваших дорог. Нам не нужна ваша защита — эта золотая цепь, которую я разрываю сегодня!
Послушай.... Народ волнуется. Они ждут твоего Слова. Иди и завтра на площади скажи им то, что так жаждет услышать их глупое сердце.
Но помни: это твое последнее Слово в Уре.

(Энхедуанна смотрит на него долгим взглядом. Затем медленно, величественно направляется к выходу.)










                СЦЕНА 3: НА ТЕРРАСЕ ЗИККУРАТА

Действующие лица:

Энхедуанна — Верховная жрица Ура.
Лугаль-Ане — Правитель Ура.

Атмосфера и сценография:
(Энхедуанна на террасе Зиккурата. На ней ослепительное белое жреческое платье с широкими, летящими рукавами. Как только она переступает порог террасы, снизу доносится оглушительный взрыв тысяч голосов толпы. Свет на террасе становится ярким, солнечным.)

.Энхедуанна

 Люди Шумера, слушайте!

В каждом из вас — искра богов!

Перед лицом звезд нет шумера и нет аккадца!

Глина под вашими стопами уже напоена слезами, у которых нет языка.
 
Разве кровь матерей Шумера не такая же, как кровь матерей Аккада?

 Разве слезы Аккада менее соленые, чем слезы Шумера?

 Разве боль вдовы в Уре отличается от стона вдовы в Аккаде?

 Мы — одно дыхание, одна глина, одна вечность!

Мы делим одну землю и одно небо, но только Слово может построить между нами мост, который не обрушит ни один меч.


(Площадь внизу ревет в экстазе. Лугаль-Ане делает шаг вперед, выходя на террасу вслед за ней. Он властно поднимает руку с тяжелым реестром. Барабаны стражи оборвали крики толпы.)


Лугаль-Ане.

 Одна глина?!

 Посмотрите на свои руки!
Они в мозолях от деревянного плуга — а её руки пахнут ладаном!

 Одна вечность?!

Она дает вам красивые мечты, но я — я даю вам меру зерна! Без ребер закона ваше дыхание захлебнется в крови!

Твое время вышло, Жрица!

 (Поворачивается в пустоту террасы и отдает приказ:)

Увести её!
В Га-Сур!

Пусть скорпионы пустыни оценят её свободу. В пустыне нет ступеней — там все равны перед жаждой.

 Посмотрим, как это единство утолит её!


                РЕЗКОЕ БЫСТРОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ

(Полная тишина. Несколько секунд темноты. Затем свет так же резко зажигается. Лугаль-Ане стоит на том же месте на террасе. Но Энхедуанна и стража бесследно исчезли. Он совершенно один. Площадь внизу безмолвствует, её гул затих. Лугаль-Ане медленно переводит взгляд с пустой террасы на свои руки. Они заметно, судорожно дрожат. Он сжимает и разжимает пальцы, словно не узнавая их. Затем он, превозмогая страх, поднимает голову и смотрит вверх — на предрассветное небо, где всё еще видны звезды богини Иштар.)

Лугаль-Ане.

Нет... Нет...
Это был закон…
 Это порядок...
У неё не было ребер...
Хаос...   Хаос нельзя допустить...
Но небо...     О, Нанна... зачем оно так смотрит?..

(Он тайно от самого себя подбирает с плит обломок стилоса, который она выронила при аресте, и, дрожа, прячет его в складки своих тяжелых одежд, словно последний свидетель её Слова.)
                БЫСТРОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ. КОНЕЦ СЦЕНЫ 3.
   




               






               


               СЦЕНА 4: СЕМЬ ДНЕЙ ПЕПЛА (МАНИФЕСТ ГА-СУРА)


Действующие лица:
Энхедуанна — изгнанница. Её белое платье разорвано, превращено в серое рубище, лицо покрыто соляной коркой, пальцы разбиты.

Саг-Гиг (Даги) — её слуга, защитник и земной щит.

Атмосфера и сценография: (Пустыня белой соли Га-Сура. Свет невыносимо белый, режет глаза, стирая грань между небом и землей. На заднем плане затихает далекий, противный скрип осей повозки для сбора грязи и гогот уезжающих солдат Лугаль-Ане. Энхедуанна и Саг-Гиг брошены посреди солончака. Саг-Гиг быстро осматривается, находит среди камней глубокий разлом и начинает обустраивать укрытие.)


ДЕНЬ 1: ШОК

(Саг-Гиг расстилает обрывки ткани в каменной расщелине. Он аккуратно достает сверток, который тайком сбросил с облучка жалостливый мальчик-возничий.)
САГ-ГИГ.
 Госпожа... Повезло. Тот малец, возничий из храма, вжал голову в плечи, но сбросил сверток с облучка. Тут немного воды и сухой хлеб. На, испей... (Бережно подносит воду к её потрескавшимся губам.)
ЭНХЕДУАННА
(с трудом делает глоток, её голос глубок, она смотрит в пустое небо).
 Спасибо, Даги...
«Владычица всех МЕ, сияющий свет, доблестная жена, облаченная в грозное величие!»...

САГ-ГИГ
(вытряхивая песок из сандалий, ворчит).
Величие — это прекрасно, госпожа... но от него наш котелок здесь не закипит. Пить эту теплую воду — всё равно что целовать жабу.
Передайте вашей Инанне: если ей на небесах нужен хороший гимн, мне бы здесь на земле не помешала чаша красного из Киша… или хоть глоток сикару, чтобы не забыть, что мы еще живы.

ДЕНЬ 2: ТЕНЬ ВЕРНОСТИ
(Полдень. Солнце палит сильнее. Саг-Гиг сооружает над разломом хлипкий навес из сухого валежника. Энхедуанна пытается подняться, чтобы помочь ему.)

ЭНХЕДУАННА.
«Ты — молния, дробящая горы!»... Дай я помогу тебе, Даги...

САГ-ГИГ
(сердито ворчит, усаживая её обратно за плечи).
Сядьте, госпожа! Я сам.
Раздробите лучше вашим божественным громом этот кусок хлеба — он уже тверже базальта!
(Пытается укусить, кривится от боли.)
Попросите у ваших Богов чего-нибудь помягче.... Хоть раз пусть сотворят не страшную молнию… а маленький, мягкий кекс с корицей. И без наказания за нашу дерзость. Мягкий хлеб — вот настоящее чудо.

ДЕНЬ 3: ГИГИЕНА

(Полдень. Солнце превращает расщелину в раскаленную печь. Энхедуанна полулежит, её губы потрескались, но она машинально, почти во сне, произносит фрагменты своих гимнов. Саг-Гиг сидит рядом, безуспешно пытаясь счистить с кожи слой дорожной пыли и соли.)

ЭНХЕДУАННА
(тихо, с отрешенной торжественностью).
 
«Я вошла в свой святой Гипар, я несла ритуальную корзину…»

САГ-ГИГ
(яростно чешется, его кожа покрыта воспаленными пятнами).
Корзина — это прекрасно, госпожа… это очень важно для богов.
Но у меня вопрос: а вода?
Где она?
 
(Он подносит руку к лицу, морщится и отворачивается.)
От меня пахнет так, что даже пустынные скорпионы разбегаются в ужасе.

(Саг-Гиг замолкает, глядя на свои огрубевшие, грязные ладони. В его глазах — не обида, а горькое осознание абсурда.)

САГ-ГИГ
(тихо, с надрывом).
 Это и есть ваша святость, госпожа?
Когда от человека не остается ничего, кроме запаха голодной козы?
Мы строили храмы, чтобы в них пахло кедром и благовониями, а заканчиваем вот так… как дикие звери в соляной яме.
Скажите… Инанна тоже пахнет пылью, когда спускается в нижний мир?
 Или у богов кожа не чешется от этой проклятой соли?

ЭНХЕДУАННА
(на мгновение открывает глаза, глядя на него не как жрица, а как уставшая женщина).
 У богов нет кожи, Даги.
В этом их главное преимущество. И их главное проклятие.





                ДЕНЬ 4: ХРОНИКА БОЛИ


(Свет меняется на косой, душный вечерний зной. Соль разъела раны на треснувших пальцах Энхедуанны, её веки слиплись в колючую скорлупу. Саг-Гиг бережно, по каплям смывает соль с её лица остатками воды. Его руки дрожат от ярости.)

ЭНХЕДУАННА
(в полубреду).
«Я вошла в свой святой Гипар, я несла ритуальную корзину…»

САГ-ГИГ.
Корзина — это ладно... а вода где?
 Знал я одного человека... из аккадцев, а может и севернее. Он тоже ушел в эти пески. Сорок дней и сорок ночей сидел один.

Говорил: «хочу послушать абсолютную тишину».

ЭНХЕДУАННА.

 И что с ним стало? Услышал?

САГ-ГИГ
(сдержанно).
Да ничего хорошего…
Может и услышал.
Только вот вернулся назад уже не тот.
Говорят, принес с собой из песков что-то вроде ваших табличек...
(Горько усмехается.)
Только вот никто в городе их так и не понял. То ли он их написал...
(смотрит на нее)
...то ли они полностью написали его. Он спать перестал, госпожа.
Говорил, что тишина смотрит на него, что у неё есть лица, что она дышит ему в затылок.
В итоге ему повсюду демоны стали мерещиться. Сначала тихо с ними разговаривал, как с друзьями... а под конец — как с заклятыми врагами. Не уходите туда слишком далеко, госпожа... Из такой тишины прежними никогда не возвращаются!

ДЕНЬ 5: СВЯЩЕННАЯ ИЛЛЮЗИЯ (КОТЁНКА)

(Глубокая синяя ночь. Воет ветер, шевеля тени камней. Энхедуанна сидит, обхватив колени. Её камышовый стилос с тихим стуком выпадает из ослабших рук на соляную корку. Она тихо, жутко смеется сухим голосом.)

ЭНХЕДУАННА.
 «Луна мне свидетель... звезды — мои сестры...» Зачем... Зачем здесь гимны, Даги?
У этих проклятых камней нет ушей. Скажи мне правду... я просто гордая, безумная дура? Я променяла живое человеческое тепло на бездушные знаки на грязи...
(Её голос срывается на шепот.)

САГ-ГИГ.
Ваши звездные сестры сегодня очень шумные, госпожа.
Шакалы всю ночь покушались на мою левую лодыжку.

(Отходит за валуны молиться.)

ЭНХЕДУАННА
(вглядывается в темноту за валуном, замирает).
 Малыш... Откуда ты здесь?..
Дрожащий, маленький котенок...
Ты пришел ко мне сквозь эту соль?
Ты тоже голоден, маленький призрак?..

САГ-ГИГ
(слышит её нежный, измененный голос из темноты, падает ниц за камнями, думая, что явилась сама Инанна).
 О... Да... Да, Великая Богиня!
Богиня Небес!
Коснись её, помоги ей!
Она — твой единственный живой голос на этой проклятой земле!
 Не дай ей умереть в этих солончаках!

ЭНХЕДУАННА
(улыбается сквозь слезы, достает из свертка последний кусок сухого хлеба, разламывает его и протягивает в темноту за камень котенку).
 
Здесь только камни, Даги... Ты хочешь великого чуда? Чтобы я превратила эти камни в хлеб?
Иди... иди к своей хозяйке, малыш. Она знает, что делать.

(Саг-Гиг медленно поднимает голову, на его глазах — слезы. Он видит, как умирающая от жажды женщина отдает последний кусок живому существу. В этот миг из её страшного экзистенциального страха родилось алмазное, яростное решение — ЖИТЬ.)

ДЕНЬ 6: ЭКСТАЗ

(Свет на сцене становится ослепительно белым, призрачным. Фигура Энхедуанны кажется почти прозрачной, светящейся изнутри.)
ЭНХЕДУАННА (встает во весь рост, поднимая разбитые руки к небу). Инанна!.. Я отдала тебе свою кровь!.. Я отдала тебе свой сан!.. Мне больше нечего терять в этой пыли... Слышишь?! Я свободна!!!

САГ-ГИГ
(испуганно подбегает к ней, дрожащими пальцами протягивая крошечный плод). Свободна… и голодна!
Возьмите... съешьте этот последний финик! Он сморщенный, как лицо моей покойной бабушки... это всё, что у нас осталось! Пожалуйста, госпожа… не улетайте от меня слишком высоко в свои небеса… Вы нужны мне здесь, на земле!

ДЕНЬ 7: РОЖДЕНИЕ АЛМАЗА (СЕДЬМОЙ ХЛЕБ)

(Ясный, чистый утренний свет. Энхедуанна сидит у скалы. В руках у неё — острый осколок кремня. Она с яростной силой высекает знаки прямо на теле камня. Её пальцы кровоточат, окрашивая серую породу в багрянец.)

ЭНХЕДУАННА
(её голос звучит как резец, чеканя каждую букву).
«Я, Энхедуанна, дочь Саргона... я, которая была высшим светом, теперь — лишь тень в пыли...»
(Заканчивает высекать, береть в руки небольшую глиняную табличку.)
 
Даги... подойди.
Вот моё послание Нарам-Сину. Отдай его первому гонцу на ливанской дороге.
В нем больше нет прежней девичьей нежности... В нем — яростный призыв. Призыв не быть рабом богов, а стать их высшим судьей! Передай ему: это наше дыхание. Одно на двоих.
Пусть он не опускает меча справедливости, пока это Слово не пробудит ослепших жрецов Ура!

САГ-ГИГ
(с глубочайшим благоговением принимает окровавленную табличку).
 Я дойду, госпожа. Я найду гонца. Он услышит Ваш голос, даже если для этого мне придется перекричать всю армию. Это ваш самый лучший гимн...
(Пауза, шмыгает носом, пытается разрядить обстановку.)
Но так, между нами... нет ли там на полях пары слов про кувшин хорошего пальмового вина для вашего верного слуги? Нет?
(Вздыхает.)
А жаль...
(Протягивает ей руку, на ладони лежит серая лепешка.)
Возьмите этот седьмой хлеб, госпожа... На тот самый день, когда у вашей вечности наконец-то снова появится вкус живой земли.

            МЕДЛЕННОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ. КОНЕЦ СЦЕНЫ 4









       


            СЦЕНА 5: УРОК ЧЕЛОВЕЧНОСТИ (ФИНИКИЙКА)


Действующие лица:

Нарам-Син — царь Аккада, грозный завоеватель.
Танит-Элисса — пленная финикийская девочка, хрупкая, но с ледяным внутренним достоинством.

Атмосфера и сценография:
(Шатер Нарам-Сина на Ливане. Кожаные своды, дорогие ковры, на которых со звоном лежат сброшенные бронзовые доспехи царя. На столе — кувшин с вином и простая еда. В углу шатра, сжавшись от горного холода, сидит Элисса. Её одежда разорвана в клочья, но взгляд леденяще пренебрежителен. Нарам-Син ест жадно, молча, пытаясь заглушить внутренний трепет. Наконец, он резко указывает ей на стол.)

НАРАМ-СИН.
 Подойти.
(Элисса медленно, преодолевая невидимую преграду, делает несколько шагов и замирает. Нарам-Син протягивает ей кружку.)
 
Пей!

(Элисса берет кружку и пригубливает вино с такой врожденной грацией, что Нарам-Син, ведомый темной, завоевательной кровью Саргона, рывком швыряет её на ложе, желая сломать это невыносимое величие.)

(Но едва его грубые пальцы сжимают её плечи, Элисса не кричит — из её глаз просто хлынули беззащитные слезы. Нарам-Син резко замирает, как пораженный молнией. Он отдергивает руки.)

НАРАМ-СИН
(отступая, его голос надламывается).
 О Боги... Эти слезы...
(В сторону, хватаясь за голову.)
 
Точно такие же слезы были у Энхедуанны на вершине Зиккурата... Вкус соленой обиды, который навсегда остался у меня на губах! Какой же я...
(Бережно, с неожиданной нежностью укрывает Элиссу пушистыми шкурами.)
 Не бойся... Не бойся, слышишь?
Я не причиню тебе зла. И никто во всем этом лагере больше не посмеет тронуть тебя.

ЭЛИССА
(поняв, что осада окончена и ей ничего не угрожает, взрывается горьким, безудержным плачем умиротворения. Её худенькое тело сотрясается в конвульсиях. Это плач маленькой, несправедливо обиженной девочки. Она всхлипывает, постепенно приходя в себя).

НАРАМ-СИН
(замер в шаге от неё, боясь прикоснуться своими руками, привыкшими к мечу. Он чувствует лишь колебание воздуха вокруг её волос, вспоминая, как рука Жрицы когда-то помогала ему писать первые гимны).
 Не плачь... Извини меня. Я... я даже не спросил, как тебя зовут.

ЭЛИССА
(вытирая слезы).
 Танит-Элисса.
Танит — это богиня Луны...
Я родилась в полнолуние, когда оживает весь мир.
 Так хотели мои родители. Но моя бабушка Аниту обязательно хотела назвать меня Элиссой. Она говорила, что имя определяет характер и судьбу.
Она считала себя похожей на древнюю Элиссу, принцессу Тира, и хотела, чтобы я была на неё похожа.

НАРАМ-СИН.
 
Да, но я так и не понял — кто она такая, эта Элисса? Я знаю город Тир, мои воины видели его великие стены, уходящие прямо в воду. Но я никогда не слышал о принцессе с таким именем.

ЭЛИССА
(её голос крепнет, она садится на ложе).

 Тир — это только начало.
Бабушка Аниту шептала мне легенду о принцессе Дидоне, чье истинное имя было Элисса.
Она бежала из Тира, когда её мир рухнул, чтобы основать новый город там, где были лишь пустые дикие пески.
Она нашла жизнь там, где другие видели только смерть. Она попросила у местных диких племен лишь столько земли, сколько покроет шкура одного быка.
 Вожди смеялись над ней... пока она не разрезала эту шкуру на тончайшие, как нити, ремни и не опоясала ими целый огромный холм!
Так родился Карфаген — «Новый город».
Бабушка говорила, что этот город станет сердцем всех морей, когда другие царства превратятся в пыльную легенду.
Она учила меня: когда впереди море, важно иметь мудрость защитить свою спину.

НАРАМ-СИН
(смягчаясь, садится на край стола).
 Твоя бабушка была очень мудрой женщиной. Моя няня Тушлум тоже рассказывала мне сказки, она пришла из суровых гор Элама... Где же твоя Аниту сейчас? Если хочешь, я прикажу своим лучшим воинам найти её и привезти к тебе сюда, в лагерь, в золотых носилках!

ЭЛИССА
(смотрит на него прямо, новые слезы обжигают её лицо).

Она погибла в пожаре, царь. Она была на верхнем этаже, когда твои солдаты подожгли наш дом.
Она была уже совсем старенькой... и сгорела заживо. Вместе с моей маленькой собачкой. Когда меня вели в твой лагерь — вся дорога была усыпана трупами моих соседей.
Скажи мне, зачем... зачем убивать тех, кто мог быть вашими друзьями? Вы сожгли мою бабушку, мой дом... вы сожгли все мое детство!
(Вздыхает с надеждой.)
 Но может быть... мои родители живы?
Отец взял маму в плавание на дальние острова. Может, они сейчас далеко в море и просто не видят этого черного дыма?..

НАРАМ-СИН
(пытаясь вернуть суровый голос царя). Это война, Элисса. Так было всегда: сильный берет то, что хочет. Так строятся великие империи.

ЭЛИССА
(качая головой).
 
Ты не можешь не знать, царь...
 
Жизнь любого, самого красивого цветка кончается тем, что он вянет.
 
Так придет время — и твоя сила завянет. И тогда весь мир пойдет против тебя. И вся пролитая тобою кровь будет невыносимо жечь твои собственные руки.
 А слезы, пролитые живыми в тишине могил, проложат такие глубокие борозды в душах людей, что их гневный крик однажды перекроет даже ярость самих богов! Берегись, царь...

НАРАМ-СИН
(долго, в оцепенении смотрит на свои ладони, в его голове её слова мешаются с голосом из Ура).
Ты говоришь как она... Глухо, страшно... Как Энхедуанна.

ЭЛИССА.
 А кто она?

НАРАМ-СИН.
 Великая дочь Аккада. Верховная жрица Луны в Уре.

ЭЛИССА.
Эн... хе... ду... анна... Значит, она тоже служит Луне?
 Как и моя Танит.
(Показывает ему легкий медный браслет на своем запястье.)
Смотри... Тебе, наверное, покажется это странным.
Я видела, что в твоем лагере писцы всё еще мучаются с глиной, выбивая тяжелые, огромные знаки.
У нас моряки тоже используют глину для торговли, но они придумали кое-что полегче, чтобы считать на кораблях.
Видишь, здесь выбито: «Танит».

НАРАМ-СИН
(прищуривается, разглядывая браслет).
Всего три знака? Чтобы назвать имя целой богини?

ЭЛИССА.
 Всего три.
Моряки придумали их двадцать две — двадцать две буквы.
Бабушка всегда смеялась над этим, говорила, что это число связано с точками солнцестояния.
Она во всем искала смысл и здорово насмехалась над теми жрецами, кто тратит целые годы жизни на изучение тысяч твоих тяжелых символов.
Смотри: Т-Н-Т.
Весь огромный мир можно уместить в одной горсти таких легких знаков.


                МЕДЛЕННОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ




 



 






            СЦЕНА 6: ДЕКЛАРАЦИЯ СВОБОДЫ И БАГРЯНАЯ ВЕСТЬ
 

Действующие лица:
Нарам-Син
Танит-Элисса (уже переодетая в чистые, царские одежды).
Саг-Гиг (Даги) — прибывший гонец из Ура.

Атмосфера и сценография:
(Утро следующего дня. Лагерь залив солнечным светом. У палатки накрыт скромный завтрак. Нарам-Син сидит у стола. Из шатра выходит Элисса — на ней чистое белое платье, волосы убраны, она выглядит как истинная маленькая царица. Нарам-Син поднимается ей навстречу, в его руках — свиток.)

НАРАМ-СИН.
 
Твой завтрак готов, Элисса. И твоя свобода тоже. Вот моя царская декларация — отныне ты свободна. Ни один человек в империи не вправе назвать тебя рабыней. А сейчас... Я обещал. Лошади готовы. Мы поедем туда, где был твой дом.

БЫСТРОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ — И СРАЗУ ЖЕ СВЕТ ЗАЖИГАЕТСЯ СНОВА

(Сцена меняется. Край обрыва, вид на обгоревшие руины внизу. Посреди сцены — свежий холмик земли, усыпанный горными цветами. Могила бабушки Аниту. Элисса стоит у могилы, молча плачет, её плечи вздрагивают. Нарам-Син бережно, по-человечески поддерживает её за плечи.)

ЭЛИССА
(гладя землю холмика).
Она была такой доброй, царь... Она знала все звезды по именам. Она не должна была сгореть...

(Нарам-Син молчит, его лицо полно тяжелой, взрослой скорби человека, осознавшего цену своей победы.)

БЫСТРОЕ ЗАТЕМНЕНИЕ — И СВЕТ ЗАЖИГАЕТСЯ У ПАЛАТКИ


(Вечер того же дня. Сумерки. Нарам-Син провожает Элиссу к её шатру.)
НАРАМ-СИН.
 Отдыхай, маленькая принцесса Карфагена.
Пусть твоя Луна хранит твой сон сегодня. Спокойной ночи.

ЭЛИССА
(тихо).
Спокойной ночи, Нарам... Спасибо, что вернул мне имя.
 
(Уходит внутрь шатра.)

(Нарам-Син остается один. Он садится на походный стул у костра, устало трет лицо руками, чувствуя, как доспех давит на плечи, и как сильно он хочет просто перестать быть великим Богом-Царем.)

(Вдруг тишину рассвета/ночи разрывает отчаянный, хриплый крик часовых. На сцену, шатаясь от изнеможения, покрытый солью и засохшей кровью, врывается Саг-Гиг (Даги). В его вытянутых руках — багровая, исцарапанная знаками соляная табличка из Га-Сура.)

САГ-ГИГ
(падает на колена перед царем, задыхаясь).
Царь!.. От Энхедуанны!..
Из солончаков Га-Сура!..
Прими её последнее дыхание!

НАРАМ-СИН
(выхватывает табличку, её багровые знаки буквально жгут его пальцы. Он читает, и его лицо мгновенно превращается в каменную маску ярости).
Что?!
Они бросили её в соль?!
Лугаль-Ане обрек её на смерть?!
(Вскакивает, его голос переходит в громовой рык, он поднимает окровавленную глину к небу, выхватывая меч.)
Вы видите это, Небеса?!
Смотри, Ану!
Смотри, Энлиль!
 Вы не защитили её!
Свою самую верную, чистую слугу!
Вы — трусливые боги!

(Он яростно шагает по краю сцены, размахивая мечом в сторону звезд.)

Если справедливость — это не ваш удел, то нам не нужна такая Власть на земле!

 Власть, при которой невинность проливает слезы, а детство превращается в пепел! (Срывает с головы золотую корону-шлем и с силой швыряет её в пропасть.)

 Я объявляю войну не городам!
Я объявляю войну самой Судьбе!
(Оборачивается к невидимой армии, его голос звенит набатом:)

Разворачивайте колесницы!!!
Трубите поход!
Мы идем на Ур!
Но не молиться в их душных храмах!
Мы идем судить этот мир!
И если мне придется сжечь сами небеса, чтобы согреть её остывшие в пустыне руки — клянусь кровью Саргона, я это сделаю!

 
             РЕЗКОЕ, ВСПЫХИВАЮЩЕЕ ЗАТЕМНЕНИЕ. КОНЕЦ СЦЕНЫ 6 




               





                СЦЕНА 7: ВОЗВРАЩЕНИЕ И УТРАТА

Действующие лица:

Энхедуанна — умирающая жрица.
Нарам-Син — царь Аккада.

Атмосфера и сценография:
(Руины храма в Уре. Саг-Гиг сидит на земле, баюкая голову Энхедуанны на коленях. Входит Нарам-Син, сломленный, его шлем брошен на землю. Он приближается, дрожа, достает из сумки свежий белый хлеб.)

НАРАМ-СИН
(на коленях).
Ешь... умоляю тебя... это хлеб Аккада. Я вернул тебе трон, Энхедуанна!
Я стер Лугаль-Ане... я утопил его законы в его же крови! Прошу тебя, не молчи... не оставляй меня одного... с этими богами...

ЭНХЕДУАННА
(открывая глаза).
 Ты вернулся... твои глаза больше не ищут горизонт.
Мой мальчик, ты вернулся ради любви... не ради завоеваний!.. Наконец... ты снова стал Человеком...

НАРАМ-СИН.
Родная моя... я сожгу весь Ливан... чтобы согреть тебя!

ЭНХЕДУАННА.

 Сумеркам не прикажешь.

Саг-Гиг... мой верный «Черноголовый»... ты был прав... теперь я знаю, каков на вкус седьмой хлеб... он горький... но это вкус самой жизни.

 (Притягивает руку Нарам-Сина к своей груди, в складках платья — глиняная табличка.)

 Вот моё дыхание... всё, что я есть — здесь. Обещай мне... что мой голос никогда не умолкнет... что мой гимн станет оплотом против забвения нашей крови.

НАРАМ-СИН
(сжимая табличку).
Клянусь своей кровью... твой голос будет единственным именем... которое время не посмеет стереть!

ЭНХЕДУАННА
(тишина, последний шепот)
. ...глина обожжена... она больше не боится огня...
(Умирает).







                СЦЕНА 8: ТЕНЬ НАД ЗИККУРАТОМ


Атмосфера и сценография:
(Спустя час. Нарам-Син выходит из подземелья с телом Энхедуанны на руках. Он поднимается на вершину Зиккурата, где ветер бьется в его плащ, как смертельно раненая в буре чайка. Ур лежит у его ног в трусливой тишине.)

НАРАМ-СИН
(останавливается на самом краю, глядя на город).

Теперь я должен быть Богом для этих людей, потому что больше не могу быть Человеком рядом с ней.

(Поворачивается к толпе, собравшейся внизу.)
 
Боги молчат!

 Но здесь — голос, который будет звучать вечно.

 Закон — это не гнет и не цифры, это Слово, которое она выдохнула в эту глину!

(Он поднимает её легкое тело к небу. Победа пахла пеплом и горькой солью. Борьба за человеческое в человеке только начиналась.)

               

                ЭПИЛОГ: ПЕЧАТЬ ВЕЧНОСТИ


(Нарам-Син стоит перед раскаленной печью. В руках — табличка с гимном «Nin-me-sara».)

НАРАМ-СИН.
 Пишите!
Размножьте её слова на всех языках земли!
 Обжигайте глину в самом яростном пламени... она должна пережить империи.
Пусть имя Аккада отныне будет лишь книгой для её имени.
 
Я больше не Бог... я — хранитель её голоса.

(Нарам-Син вкладывает табличку в огонь. Из глубины храма, или из самой памяти камней, звучит голос Энхедуанны.)


               


                ЭХО ЭНХЕДУАННЫ.

     «То, что я создала в ночи, пусть певец повторит при свете дня...»


(Свет в печи становится ослепительным, заливая всё пространство. На этом фоне звучит Закадровый голос — голос Вечности.)


ГОЛОС
(Закадровый).
Шумер угас, утонув в песке и крови империй. Его города стали холмами пыли, боги — забытыми именами, а каменные законы были разбиты тысячью завоевателей. Но под этой пылью бьется сердце нашего мира. Каждый раз, когда мы делим час на шестьдесят минут, каждый раз, когда мы выводим букву на бумаге, каждый раз, когда закон защищает слабого от сильного — это поднимается тень Шумера.

(Свет медленно гаснет, оставляя лишь одну светящуюся точку — символ таблички.)


ГОЛОС
(Закадровый).

 И на вершине этой невидимой пирамиды сияет имя женщины, которая первой в истории человечества осмелилась сказать «Я».
 

Энхедуанна. Первая Поэтесса мира. Живая печать цивилизации, которая не умрет никогда, пока человек ищет смысл во тьме.
               

















                ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


ЭНХЕДУАННА — Верховная жрица города Ур, дочь царя Саргона. Голос мудрости, поэзии и суверенной силы Слова.
НАРАМ-СИН — Её племянник, амбициозный и грозный правитель Аккадской империи. Воплощение военной мощи и «силы камня».
САГ-ГИГ — Верный писец Энхедуанны. (При получении письма от Энхедуанны в горах Ливана, в темноте, когда его фигура не различима, роль Саг-Гига может быть исполнена женщиной).
БАБУШКА — Жена Саргона, матриарх династии, воплощающая родовые корни, глубокую космическую память и фундамент их линии.
НЯНЯ — Верная няня Энхедуанны и Нарам-Сина, несущая в себе тепло, преданность и оберегающий дух прошлого.
ЭЛИССА — Пленница-финикийка.
ШАМХАТ — Храмовая жрица, представляющая священные ритуалы и древние традиции Шумера (эпос о Гильгамеше).
ЭНКИДУ — Символическая фигура / присутствие в пространстве драмы (эпос о Гильгамеше).
ГОЛОС САРГОНА — Звучит за сценой. Может исполняться актером, играющим Нарам-Сина, посредством модуляции голоса.



               ПРИМЕЧАНИЕ ДЛЯ РЕЖИССЕРА (ПОСТАНОВКА)


Пьеса построена таким образом, что на сцене одновременно присутствуют только два персонажа разного пола.
Благодаря этой уникальной дуэтной структуре и приемам трансформации, весь масштабный ансамбль ролей (Бабушка, Няня, Элисса, Шамхат, Энкиду) может быть виртуозно сыгран минимальным составом актеров, что полностью соответствует духу и камерности драмы.