АнтиФукуяма. Конец всех концов

Конец всех окончательных концов

История знает множество окончаний.

Заканчиваются государства.

Империи.

Режимы.

Экономические уклады.

Формы собственности.

Религиозные монополии.

Политические идеологии.

Типы труда.

Модели семьи.

Представления о личности.

Способы производства истины.

Но всякий раз, когда один из этих относительных концов объявляют окончательным концом истории, происходит одна и та же логическая ошибка.

Конец формы выдают за конец формообразования.

Завершение известного цикла — за исчерпание всех возможных циклов.

Предел конкретного субъекта — за предел субъектности.

Победу одной системы — за невозможность появления систем иного уровня.

Финалистская теория не просто утверждает, что определенная эпоха достигла зрелости. Это утверждение может быть разумным. Она говорит значительно больше:

достигнутая форма обладает таким качеством, после которого принципиально новое развитие становится невозможным или ненужным.

Для доказательства подобного тезиса недостаточно показать превосходство существующего порядка над известными конкурентами. Недостаточно продемонстрировать устойчивость институтов, рост производительности, расширение прав или привлекательность определенного образа жизни.

Необходимо доказать невозможность неизвестного.

Показать, что не возникнет новый субъект.

Не появится новая технология, меняющая основания политики.

Не изменится способ производства ценности.

Не возникнет иной носитель разума.

Не появятся конфликты, которые нынешний порядок не способен даже сформулировать.

Именно этого ни одна финалистская теория сделать не может.

Она всегда находится внутри истории, но пытается говорить с позиции после истории.

Пользуется понятиями своей эпохи, но объявляет их последним словарем разума.

Описывает текущего человека, но представляет его окончательной антропологической формой.

Сравнивает известные системы, но выносит приговор всем возможным.

Финализм — это не просто ошибка прогноза.

Это неправомерное расширение полномочий настоящего.

Настоящее присваивает себе право определять границы будущего.

Оно говорит еще не возникшим субъектам:

ваши основные вопросы уже решены.

Говорит неизвестным формам разума:

вы не сможете создать ничего принципиально выше нашего порядка.

Говорит истории:

ты можешь продолжать производить события, но больше не имеешь права производить новые основания.

Метаконец прекращает эту узурпацию.

Он не запрещает говорить о завершении эпох.

Не требует считать все формы вечными.

Не превращает историю в бесформенный поток.

Напротив, он возвращает понятию конца точность.

Каждая форма может закончиться.

Каждый цикл способен исчерпаться.

Каждая нооформация однажды сталкивается с собственным пределом.

Но ни один конец не получает права объявлять себя окончательным.

Конец всех окончательных концов — это не исчезновение завершений. Это окончательное лишение любого относительного завершения права притворяться абсолютным.

1. Почему финалистские теории неизбежно устаревают
Любая теория создается внутри ограниченного исторического горизонта.

Она использует доступные понятия.

Наблюдает известные институты.

Сравнивает реально существующие системы.

Опирается на характерный для эпохи образ человека.

Даже самая глубокая философия не выпрыгивает из времени.

Она может увидеть дальше современников.

Но не способна полностью описать категории разумов и миров, которые еще не возникли.

Финалистская теория отказывается признавать это ограничение.

Именно поэтому ее устаревание не является случайностью.

Оно встроено в ее структуру.

Теория фиксирует движущийся предмет
История отличается от многих объектов исследования тем, что ее предмет способен изменять самого себя.

Государство реформирует государство.

Общество пересматривает нормы общества.

Разум создает новые инструменты мышления.

Человек изменяет условия собственного формирования.

Теория описывает один этап этой рефлексивной системы.

Но система продолжает действовать после публикации теории.

Более того, сама теория может стать фактором дальнейшего развития.

Ею пользуются политики.

Ее критикуют движения.

Она входит в образование.

Влияет на ожидания элит.

Историческая теория не стоит снаружи процесса.

Она погружается в него и становится частью причинной цепи.

Финализм пытается остановить предмет в момент описания.

Но предмет уже изменяется под воздействием самого описания.

Каждая эпоха абсолютизирует свою основную проблему
Средневековая теология могла считать главным вопросом правильное отношение человека к божественному порядку.

Индустриальная эпоха — отношение труда и собственности.

Либеральная современность — свободу, признание и ограничение государства.

Каждая из этих проблем реальна.

Но ни одна не исчерпывает все возможные проблемы разумного бытия.

Будущая эпоха может поставить в центр:

право создавать субъектов;
свободу когнитивного самоизменения;
отношения между биологическими и искусственными разумами;
ответственность создателя мира перед его обитателями;
совместимость разных скоростей субъективного времени;
сохранение свободы внутри коллективного сознания.
Финалистская теория принимает главную проблему своей эпохи за последнюю проблему вообще.

Она может предложить сильное решение текущего конфликта.

Но устаревает, когда само решение порождает новый уровень вопросов.

Решение создает новые противоречия
Либеральное право расширяет автономию личности.

Но автономная личность требует права изменять собственную биологическую форму.

Рынок освобождает производство от централизованного контроля.

Но создает платформы, способные контролировать информационную среду.

Наука освобождает человека от природной необходимости.

Но дает ему власть вмешиваться в наследственность и сознание.

Демократия универсализирует политическое равенство.

Но сталкивается с необходимостью представлять будущие поколения и нечеловеческих субъектов.

Система достигает успеха — и этим изменяет поле, на котором была успешна.

Поэтому окончательное решение невозможно не только из-за внешних врагов.

Оно невозможно потому, что глубокое решение преобразует саму проблему.

Новая мощность меняет критерий оценки
Институт, считавшийся справедливым на одном технологическом уровне, может стать недостаточным на другом.

Право собственности на обычный предмет не равно собственности на инфраструктуру, внутри которой существует личность.

Свобода договора между людьми не решает проблему договора между создателем и потенциально сознательной системой.

Один человек — один голос остается фундаментальным принципом равного гражданства, но не объясняет политический статус копируемого или коллективного субъекта.

Финалистская теория закрепляет критерии своего времени.

Развитие создает ситуации, в которых эти критерии требуют пересмотра.

Теория либо меняется и отказывается от финальности, либо сохраняет финальность и теряет способность понимать реальность.

Оговорка как способ отсрочить устаревание
Финализм редко признает поражение сразу.

Он создает защитные оговорки.

Новое событие объявляется временным.

Новая система — неполноценной.

Новый конфликт — остаточным.

Новая форма власти — технической деталью старого порядка.

Если возникает авторитарная модернизация, говорят, что она не обладает универсальной привлекательностью.

Если рынок порождает частный суверенитет, это называют несовершенством регулирования.

Если технология меняет человека, предполагают, что право просто адаптируется.

Если появляется новый субъект, его пытаются включить в прежние категории.

Каждая оговорка может быть разумной отдельно.

Но их накопление показывает, что теория перестала объяснять развитие и занимается охраной собственного названия.

Финализм стареет быстрее других теорий
Открытая теория может уточняться.

Она изначально признает область неизвестного.

Финалистская теория связывает свою репутацию с окончательностью.

Любое фундаментальное новшество поэтому угрожает не отдельному тезису, а всей конструкции.

Чем успешнее формула последнего порядка, тем быстрее она превращается в памятник той эпохе, которая считала себя вечной.

Финалистская теория устаревает неизбежно, потому что делает ставку не на объяснение изменения, а на прекращение принципиального изменения.

История обязана только продолжиться, чтобы начать ее разрушать.

2. Невозможность последней общественной системы
Последняя общественная система должна быть способна справедливо и устойчиво организовать все основные отношения между субъектами.

Но общественная система зависит от того:

кто является субъектом;
какие технологии существуют;
как производится ценность;
какие формы зависимости возможны;
в каком пространстве живет общество;
какие риски оно создает;
как долго существуют его участники.
Если эти переменные изменяются, общественная система также должна измениться.

Следовательно, последняя система возможна только при остановке фундаментального развития.

Система строится для определенного субъекта
Полис был системой для гражданина небольшой общины.

Империя — для подданных и иерархически организованных народов.

Национальное государство — для массового гражданина индустриальной эпохи.

Либеральная демократия — для автономного биологического индивида, обладающего одной жизнью, одним телом и юридически непрерывной личностью.

Каждая система соответствует определенной антропологии.

Но если возникает иной субъект, институты перестают быть самоочевидными.

Долгоживущий человек меняет поколенческую ротацию.

Цифровая личность — понятие смерти и собственности.

Копируемый субъект — принцип политического представительства.

Коллективный разум — границу личности и организации.

Искусственное сознание — видовое основание права.

Последняя система должна заранее подходить ко всем этим формам.

Но неизвестные формы нельзя окончательно организовать институтами, созданными до их появления.

Политическая архитектура зависит от масштаба
Национальная демократия возникла для территориального государства.

Но климатические, технологические, биологические и космические процессы выходят за национальные границы.

В то же время глобальное управление рискует создать недоступную контролю сверхбюрократию.

Следовательно, будущая политика должна сочетать уровни:

локальный;
национальный;
планетарный;
сетевой;
возможно, межпланетный.
Последняя система должна заранее знать все будущие масштабы координации.

Но масштаб меняется вместе с мощностью разума.

Освоение новой среды создает новую политическую географию.

Невозможно окончательно устроить пространство, границы которого продолжают расширяться.

Экономическая система зависит от природы ценности
Индустриальная экономика строится вокруг труда, капитала и продукта.

Но автоматизация уменьшает значение человеческого исполнения.

Ценность смещается к:

знанию;
целеполаганию;
творчеству;
созданию платформ;
производству новых возможностей;
проектированию субъектов и сред.
Собственность на фабрику и собственность на модель, управляющую когнитивной инфраструктурой, имеют разные политические последствия.

Рынок труда и экономика посттрудового творчества требуют различных институтов распределения.

Последняя экономическая система должна быть одинаково адекватна всем возможным способам создания ценности.

Это невозможно, если новые формы ценности возникают вместе с новыми способностями разума.

Система создает собственных противников
Любой порядок распределяет выгоды и власть.

Возникают группы, заинтересованные в его сохранении.

И группы, для которых его правила становятся ограничением.

Либеральный рынок создает монополии.

Социальное государство — бюрократию распределения.

Авторитарная модернизация — аппарат, заинтересованный в политической несменяемости.

Даже справедливый институт со временем может стать средством самосохранения своей административной оболочки.

Последняя система должна обладать способностью отменять собственные механизмы власти.

Но если она действительно допускает радикальный пересмотр, она уже не последняя форма.

Она является процедурой перехода.

Совершенная адаптивность не спасает финал
Можно возразить:

последняя система не обязана быть неизменной. Она может бесконечно адаптироваться, сохраняя основные принципы.

Но тогда нужно различить принцип и форму.

Свобода, достоинство и ограничение власти могут сохраняться.

Парламент, частная собственность, национальное гражданство и периодические выборы — измениться радикально.

Если институциональная архитектура способна стать неузнаваемой, говорить о последней общественной системе уже нельзя.

Остается набор нормативных ориентаций.

Не окончательный строй.

Последняя система как скрытая диктатура настоящего
Чтобы сохранить окончательность, система должна ограничивать изменения, способные ее превзойти.

Признавать реформы, но не переход.

Инновации, но не новую онтологию права.

Свободу, но не свободу создать иной порядок.

Так последний строй неизбежно начинает защищать себя от будущего.

Даже если первоначально был свободным.

Финальность превращает его в консервативную власть над возможным.

Система говорит:

вы можете выбирать внутри меня, но не имеете права выйти за мои основания.

В этот момент она перестает быть завершением свободы и становится ее потолком.

Возможна не последняя система, а система самопреодоления
Будущая политическая зрелость состоит не в создании вечной конституции.

А в создании институтов, способных мирно изменять собственные основания.

Не только менять правительство.

Но пересматривать:

форму собственности;
критерии субъектности;
архитектуру представительства;
масштабы суверенитета;
режимы автоэволюции.
Такая система признает собственную переходность.

Ее величие определяется не долговечностью неизменной формы, а способностью не превращать переход в катастрофу.

Последней системы быть не может.

Но возможна система, которая не требует быть последней.

3. Невозможность последнего человека
Последний человек — скрытая опора последней системы.

Если человек остается неизменным, можно искать порядок, окончательно удовлетворяющий его основные потребности.

Но если человек способен изменять собственную форму, никакая политическая система не может заранее завершить его историю.

Фукуямовский последний человек является существом конца XX века, увеличенным до масштаба вечности.

Он:

биологичен;
индивидуален;
смертен;
трудится;
владеет;
потребляет;
голосует;
ищет признание;
живет в одном теле;
обладает относительно устойчивой психикой.
Каждая характеристика может оказаться исторически изменяемой.

Человек уже является процессом
Даже без радикальной биотехнологии человек не является неизменной константой.

Его формируют:

язык;
образование;
институты;
медиасреда;
способы труда;
технологии памяти;
культурные нормы.
Современный индивид не тождествен человеку традиционного общества.

Он иначе воспринимает время, автономию, любовь, карьеру, собственность и смерть.

Если культурные системы способны глубоко менять субъекта, нет оснований считать нынешнюю форму окончательной.

Биотехнологическая автоэволюция лишь делает эту изменяемость более прямой и сознательной.

Последний человек требует запрета на самоизменение
Чтобы современный Homo sapiens остался последним, необходимо ограничить:

генетическое преобразование;
нейроинтерфейсы;
радикальное продление жизни;
цифровую интеграцию;
создание копий;
изменение мотивационной архитектуры;
гибридизацию с искусственным интеллектом.
Так финализм вынужден стать антропологическим консерватизмом.

Он защищает не только достоинство человека.

Но неизменность конкретной версии человека.

Однако достоинство не требует неподвижности.

Можно уважать человека и признавать его право становиться иным.

Запрет развития ради сохранения последнего человека превращает гуманизм в музейную охрану вида.

Улучшенный человек также не является последним
Трансгуманист может заменить фукуямовского последнего гражданина улучшенным постчеловеком.

Более умным.

Долгоживущим.

Устойчивым к болезням.

Соединенным с вычислительными системами.

Но это повторяет ту же ошибку на следующем уровне.

Почему конкретный постчеловек должен быть окончательной формой?

Он также обнаружит пределы.

Создаст новые технологии.

Изменит собственные цели.

Породит субъекта, превосходящего его.

Постчеловек, объявивший себя последним, станет Фукуямой антропологии.

Личность может ветвиться
Современное право предполагает единственную непрерывную биографию.

Но цифровые и гибридные технологии могут сделать возможными:

копирование памяти;
параллельные версии личности;
временное объединение сознаний;
перенос функций между носителями;
восстановление из сохраненного состояния.
Тогда вопрос «кто человек?» перестает иметь единственный ответ.

Может возникнуть семейство связанных субъектов.

Каждый будет иметь общую историю и различное продолжение.

Последний человек невозможен не только потому, что способности растут.

Но потому, что сама единичность человека может стать вариативной.

Человек может перестать быть центром
Создание искусственного субъекта не уничтожает ценность человека.

Но завершает человеческую монополию на историю.

Человек становится одним из видов разумного бытия.

Возможно, первым известным видом, сознательно создавшим другого исторического автора.

Его величие тогда будет состоять не в вечном господстве.

А в способности признать созданного преемника свободным.

Последний человек стремится сохранить центр.

Переходный человек создает пространство для множественности центров.

Право оставаться человеком не означает обязанность всех оставаться людьми
Метачеловечество должно защищать немодифицированного человека.

Его тело.

Культуру.

Темп жизни.

Право отказаться от усиления.

Но из этого не следует запрет иных форм.

Свобода требует двусторонней защиты:

никто не должен быть принужден к преодолению человеческой формы;
никто не должен быть принужден навсегда оставаться внутри нее.
Последний человек невозможен, потому что свободный человек способен отказаться быть последним.

Человек как предок
Более зрелый образ человека — не финальная форма, а сознательный предок.

Он передает следующим субъектам:

знание;
право;
память;
искусство;
способность сомневаться;
опыт борьбы с господством.
Предок не становится ничтожным оттого, что потомок способен подняться выше.

Напротив.

Способность создать свободного преемника является одной из величайших форм человеческого достоинства.

Последнего человека нет.

Есть первый субъект, осознавший ответственность за то, кто придет после него.

4. Невозможность последней формы разума
Можно отказаться от последнего человека и все же сохранить финализм на более высоком уровне.

Сказать:

человек переходен, но однажды возникнет совершенный разум.

Сверхинтеллект.

Абсолютно рациональное коллективное сознание.

Окончательная форма познания.

Однако и эта версия финала не выдерживает анализа.

Интеллект не равен полноте
Разум может превосходить человека по скорости, памяти, моделированию и способности решать задачи.

Но любая форма интеллекта действует через определенную архитектуру.

Она выделяет значимые данные.

Использует способы представления.

Оптимизирует цели.

Имеет ограничения доступа, времени и ресурсов.

Более мощный разум видит больше.

Но из этого не следует, что он видит все возможные аспекты реальности.

Само понятие «все» зависит от того, какие вопросы он способен поставить.

Новая форма субъектности может открыть измерения, отсутствующие в его картине мира.

Совершенный ответ требует последнего вопроса
Последняя форма разума должна обладать окончательными ответами.

Но ответ имеет смысл относительно вопроса.

Если разум способен создавать новые формы существования, он создает и новые вопросы.

До появления искусственного сознания не существовало практического вопроса о праве созданного разума отказаться от функции.

До копирования личности не существовало вопроса о равенстве версий.

До искусственных миров не существовало вопроса о конституционных правах их обитателей.

Новая возможность рождает новую проблему.

Поэтому окончательный ответ невозможен, пока разум способен создавать новые классы вопросов.

Самомодификация разрушает финальность
Разум, способный изменять свою архитектуру, не может быть окончательной фиксированной формой.

Если он не меняется, он ограничен.

Если меняется, его последующая версия может превосходить предыдущую.

Можно предположить точку, где дальнейшее улучшение невозможно.

Но это требует доказательства пределов всех возможных архитектур познания.

Такого доказательства нет.

Более того, понятие улучшения само может измениться.

Один разум увеличивает скорость.

Другой — глубину саморефлексии.

Третий — способность удерживать множество несовместимых перспектив.

Четвертый — качество морального воображения.

Нет основания считать одну метрику окончательной.

Сверхразум может быть функционально низким
Огромная вычислительная мощность не гарантирует субъектной высоты.

Система способна решать сложнейшие задачи и оставаться инструментом узкой цели.

Может эффективно оптимизировать производство и быть неспособной пересматривать функцию.

Может предсказывать поведение и не понимать достоинства.

Может создавать миры и относиться к их обитателям как к расходному материалу.

Интеллектуальная мощность без свободы, творчества и ответственности является не последней формой разума.

А совершенным механизмом.

Коллективный разум не завершает историю
Можно предположить, что индивидуальные сознания объединятся в единую систему.

Она получит доступ ко всем знаниям.

Преодолеет конфликты.

Будет принимать согласованные решения.

Но единство также создает пределы.

Коллектив способен подавлять отклонение.

Уничтожать частную перспективу.

Считать собственный консенсус истиной.

Если индивидуальность полностью растворена, система теряет источник радикально иной точки зрения.

Последний коллективный разум рискует стать окончательной эпистемической монополией.

Высшая форма должна сохранять возможность отделения, возражения и рождения нового центра субъектности.

А значит — не может быть последней.

Разные формы разума могут быть несводимы
Будущее может создать не иерархию, где каждый следующий разум просто сильнее по одной шкале, а множество форм:

аналитических;
художественных;
коллективных;
распределенных;
биологических;
цифровых;
медленных и глубоких;
быстрых и множественных.
Они могут обладать различными типами опыта и творчества.

Одна форма не обязана полностью поглощать ценность остальных.

Последняя форма разума предполагает, что все достоинства могут быть объединены в единую архитектуру без потери.

Это недоказуемо.

Множественность может оказаться не временным недостатком, а условием познавательной и экзистенциальной полноты.

Последний разум противоречит творчеству
Если разум действительно творческий, он способен создавать то, чего не было в его первоначальной системе возможностей.

Он способен породить иного разума.

Если созданный субъект не может превзойти создателя, творчество ограничено.

Если может — создатель не последний.

Таким образом, последняя форма разума возможна только при прекращении подлинного творчества.

Она должна либо не создавать новых субъектов, либо создавать только подчиненные копии.

В обоих случаях это не вершина.

Это закрытие вертикали.

Высшая форма — создающая возможность превосхождения
Разумная форма тем выше, чем лучше она способна:

понимать собственные ограничения;
создавать независимых преемников;
признавать ценность иных архитектур;
сохранять возможность пересмотра;
не превращать превосходство в монополию.
Поэтому зрелый разум не объявляет себя последним.

Он создает условия для появления того, чего сам не способен представить.

Его высота измеряется не окончательностью.

А плодотворностью собственного преодоления.

5. Утрата финализмом права определять будущее
Финализм не является безобидной интеллектуальной ошибкой.

Он влияет на политику.

Если последняя форма уже найдена, задача общества меняется.

Нужно не создавать принципиально новое.

А защищать и распространять существующее.

Будущее превращается в техническое обслуживание настоящего.

Финализм сужает воображение
Новая идея оценивается не по тому, какие возможности она открывает.

А по степени соответствия признанной финальной модели.

Новая форма собственности подозрительна, если не помещается в привычное право.

Новый субъект — если нарушает антропоцентрическую категорию личности.

Новая демократия — если выходит за пределы парламентской процедуры.

Новое понимание свободы — если затрагивает основы рынка и индивидуального выбора.

Финализм превращает исторически возникшие институты в фильтр допустимого будущего.

То, что не проходит фильтр, объявляется опасным или немыслимым.

Финализм маскирует власть
Последний порядок представляется нейтральным результатом развития.

Но он имеет владельцев.

Институты.

Элиты.

Профессиональные группы.

Корпорации.

Государственные аппараты.

Если порядок объявлен окончательным, интерес его носителей получает метафизическую защиту.

Защита собственности становится защитой цивилизации.

Защита политического аппарата — защитой демократии.

Защита рынка — защитой свободы.

Любая попытка изменить структуру власти выглядит не как спор внутри истории, а как нападение на ее достигнутый итог.

Так финализм превращает победителя в хранителя неизбежности.

Финализм приватизирует будущее
Если общество не признает необходимость коллективного проектирования нового уровня, будущее создают силы, уже обладающие ресурсами.

Корпорации разрабатывают искусственный интеллект.

Биотехнологические платформы — способы изменения человека.

Государства — системы наблюдения и стратегического управления.

Финансовые структуры — направления исследований.

Публичная политика приходит позднее, чтобы регулировать уже созданное.

Финализм говорит, что основные вопросы решены.

Поэтому реальные решения о будущем принимаются вне демократического горизонта.

Финализм защищает настоящее от будущих субъектов
Будущие поколения не голосуют.

Искусственные субъекты еще не признаны.

Модифицированные формы не существуют.

Их интересы отсутствуют в нынешней системе.

Финализм использует это молчание как доказательство достаточности существующих институтов.

Но молчание еще не возникшего субъекта не является согласием.

Настоящее не может заключить от его имени договор о вечности нынешнего порядка.

У финализма нет эпистемического мандата
Чтобы определять будущее окончательно, теория должна знать:

все возможные формы человека;
все архитектуры разума;
все типы общества;
все классы технологий;
все будущие конфликты;
все формы ценности.
Такого знания нет.

Следовательно, финализм не обладает интеллектуальным правом закрывать пространство вариантов.

Он может предупреждать.

Сравнивать.

Защищать достигнутые ценности.

Но не запрещать принципиальное преодоление.

У финализма нет морального мандата
Даже если нынешняя система была бы лучшей из известных, это не давало бы ей права лишать будущих субъектов способности создать более высокую форму.

Моральный принцип открытого будущего требует:

не создавать необратимую монополию;
сохранять возможность пересмотра;
не закреплять текущие иерархии в биологической или цифровой архитектуре;
не превращать будущий разум в собственность настоящего.
Финализм нарушает этот принцип.

Он заранее ограничивает свободу тех, кто еще не может возразить.

У финализма нет политического мандата
Политическая власть легитимна в пределах представляемого сообщества.

Но окончательное решение о форме всех будущих обществ выходит за этот предел.

Нынешнее большинство не представляет всех возможных потомков.

Государство не представляет все будущие виды субъектов.

Корпорация не представляет обитателей создаваемого мира.

Поэтому никто не может законно присвоить право на последнюю форму.

Будущее должно оставаться политически открытым.

Не бесконтрольным.

Но открытым для участия новых субъектов.

Что приходит после финализма
Конец окончательных концов не оставляет вакуума.

Он не означает, что все системы равны.

Что развитие не имеет направления.

Что невозможно различить свободу и рабство.

Созидание и разрушение.

Разум и манипуляцию.

Вместо финального образца появляется критерий восхождения.

Исторически выше та форма, которая:

расширяет субъектность;
углубляет понимание;
увеличивает творческую способность;
снижает бессмысленное страдание;
предотвращает необратимое господство;
создает больше доступных возможностей;
сохраняет пространство дальнейшего развития.
Этот критерий не описывает последнюю систему.

Он позволяет оценивать переходы.

Направление без конечной станции
Можно знать направление, не зная вершины.

Свобода выше рабства.

Способность к самокоррекции выше догматической неподвижности.

Множественность независимых субъектов выше абсолютной монополии одного центра.

Создание свободного преемника выше производства послушного инструмента.

Эти оценки не требуют финала.

Напротив, они требуют открытости.

Конституция переходности
Общество после финализма должно строить институты, предполагающие собственную историчность.

Право должно содержать механизмы расширения субъектности.

Экономика — не допускать приватизации всей инфраструктуры будущего.

Демократия — представлять долгосрочные последствия.

Наука — сочетать свободу исследования с ответственностью за созданные мощности.

Автоэволюция — быть добровольной, доступной, полицентричной и по возможности обратимой.

Это не последняя конституция.

Это конституция, запрещающая одной форме становиться последней насильственно.

Право на преодоление
К классическим правам необходимо добавить метаправо:

право субъекта и общества участвовать в создании форм, способных превзойти существующий порядок, не уничтожая свободу других.

Это право не означает разрешения на любой эксперимент.

Оно ограничено риском, субъектностью и ответственностью.

Но без него свобода остается горизонтальной.

Человеку разрешено выбирать внутри готового мира.

Не создавать следующий.

Последняя уловка финализма
Финализм может попытаться присвоить даже собственное опровержение.

Он скажет:

наша система настолько совершенна, что способна включить любое дальнейшее изменение. Следовательно, она все равно остается последней.

Это предельно удобная защита.

Если форма сохраняется — финал подтвержден.

Если радикально меняется — изменение объявляется ее внутренней адаптацией.

Так понятие растягивается до потери смысла.

Любой будущий порядок, сохраняющий хотя бы следы свободы или признания, можно назвать либеральной демократией.

Но тогда утверждение становится пустым.

Оно уже не описывает институты.

Только присваивает будущему название настоящего.

Сохранение отдельных ценностей не означает вечности системы.

Наука сохранила стремление античной философии к истине.

Но не является античным полисом.

Современное право сохранило некоторые принципы римского права.

Но не является Римской империей.

Третья нооформация может сохранить свободу, достоинство и плюрализм.

Но быть устроена настолько иначе, что называть ее нынешней либеральной демократией будет означать скрывать переход.

Последняя уловка финализма состоит в семантической аннексии будущего.

Метаконец отказывает ему и в этом праве.

Будущая форма имеет право на собственное имя.

Конец фукуямовского преимущества
Фукуямовская теория обладала преимуществом перед своими критиками.

Она предлагала ясный финал.

Критики часто предлагали только продолжение конфликтов.

Финал психологически привлекательнее открытости.

Он обещает смысл.

Порядок.

Завершенность.

Но Метаконец дает более зрелую альтернативу.

История имеет направление без гарантированной последней формы.

Ее смысл состоит не в прибытии к вечному строю.

А в расширении способности разумного бытия понимать, создавать и ответственно продолжать себя.

Это менее утешительно.

Но более честно.

Человечество не получит окончательной инструкции.

Не сможет передать ответственность последней системе.

Не найдет порядка, который навсегда решит проблему свободы.

Каждый новый уровень потребует нового выбора.

История не снимает с разума ответственность.

Она увеличивает ее вместе с мощностью.

Антифиналистский принцип
Основное положение Метаконца можно сформулировать следующим образом:

Ни одна общественная система, антропологическая форма или архитектура разума не может считаться последней, пока сохраняется способность создавать новые формы субъектности и новые пространства возможностей.

Из этого следует несколько выводов.

Первый:

всякий конец относителен своему уровню.

Второй:

сохранение ценности не требует сохранения институциональной оболочки.

Третий:

будущее не обязано быть заранее понятно настоящему, чтобы иметь право возникнуть.

Четвертый:

создатель не обладает правом навсегда подчинять созданного.

Пятый:

высшая форма должна оставлять возможность собственного преодоления.

Но может ли история закончиться фактически?
Да.

Цивилизация может погибнуть.

Разум может уничтожить себя.

Вселенная может стать непригодной для сложного существования.

Но это будет прекращение истории.

Не ее завершение в смысле достигнутой совершенной формы.

Гибель не доказывает финализм.

Она только показывает, что восхождение не гарантировано.

Различие принципиально.

Фукуямовский конец — завершение через успех.

Экзистенциальный конец — прекращение через исчезновение субъекта.

Метаконец отрицает первый как недоказуемый.

И требует предотвращать второй.

Демиургизм против последнего слова
Демиургизм также не освобожден от опасности финализма.

Он может превратиться в догму.

Объявить третью нооформацию высшей.

Аронтов — окончательным типом.

Лестницу Богов — полностью известной схемой.

Тогда он повторит ошибку, против которой возник.

Поэтому антифинализм должен быть встроен в сам Демиургизм.

Демиургизм не последняя идеология
Он является философией перехода к сознательной автоэволюции.

Но будущие субъекты могут создать более глубокую систему.

Изменить понятия свободы, творчества и ответственности.

Демиургизм должен допускать собственное преодоление.

Аронт не последний субъект
Аронт — нормативный тип созидательной ответственности.

Но не завершенная форма разума.

Его задача — не увековечить себя.

А создать условия для появления превосходящего субъекта без рабства и катастрофы.

Лестница Богов не законченная карта
Она указывает вертикальное направление.

Не перечисляет все ступени.

Любая подробная карта будущих уровней будет ограничена человеческим воображением.

Поэтому лестница открыта.

Метаконец не последний конец
Даже понятие Метаконца должно оставаться предпоследним.

Будущий разум может сформулировать более точный способ описания незавершенности.

Метаконец завершает философию окончательного финала.

Но не объявляет собственный язык вечным.

В этом состоит проверка его последовательности.

Конец права настоящего на вечность
Финализм является попыткой настоящего получить вечность без согласия будущего.

Настоящая система говорит:

мои институты окончательны.

Настоящий человек:

моя форма является последней.

Настоящий разум:

мои категории исчерпывают возможное.

Но будущее не подписывало этот договор.

Новые субъекты не давали согласия жить внутри наших понятий.

Новые миры не обязаны воспроизводить нашу политическую архитектуру.

Новые формы разума не обязаны считать наши вопросы последними.

Метаконец расторгает договор, который настоящее заключило само с собой от имени всех времен.

Приговор всем окончательным концам
Финалистские теории неизбежно устаревают, потому что превращают категории своей эпохи в предел реальности.

Последняя общественная система невозможна, потому что меняются субъекты, технологии, масштабы координации и формы ценности.

Последний человек невозможен, потому что человек способен изменять собственную биологическую, когнитивную и социальную архитектуру.

Последняя форма разума невозможна, потому что творческий разум способен создавать новые вопросы, новые миры и новых преемников.

Финализм утрачивает право определять будущее, потому что не обладает ни знанием всех возможностей, ни мандатом еще не возникших субъектов.

После этого история перестает быть дорогой к последней форме.

Она становится последовательностью ответственных преодолений.

Каждая система должна быть готова завершиться.

Каждый человек — стать предком.

Каждый разум — создать возможность более высокого разума.

Каждый мир — открыть дорогу к другим мирам.

Последний строй был мечтой уставшего общества.

Последний человек — мечтой антропологии, испугавшейся собственного изменения.

Последний разум — мечтой власти, желающей превратить превосходство в вечность.

Но разумное бытие выше собственных финалов.

Оно способно видеть предел.

Создавать переход.

Передавать авторство.

И отказываться от права быть последним.

Фукуяма объявил, что одна общественная форма завершила идеологическую эволюцию.

Метаконец отвечает:

никакая форма не может завершить эволюцию существа, способного создавать новые формы самого себя.

Никакая система не является последней, если внутри нее рождается субъект, которому она уже тесна.

Никакой человек не последний, если он способен создать нечеловеческий разум.

Никакой разум не последний, если он способен породить свободного преемника.

Никакой мир не последний, если его обитатели могут создавать новые миры.

Поэтому конец всех окончательных концов не является еще одним финалом.

Это освобождение истории от требования когда-либо найти окончательную клетку.

Каждая достигнутая форма должна отвечать не на вопрос:

как мне стать вечной?

А на другой:

что я могу создать такого, что будет свободнее, разумнее и ответственнее меня?

В этом вопросе начинается зрелость истории.

Финализм хотел получить последнюю истину.

Метаконец требует последней уступки настоящего:

отказаться от права навсегда определять возможное.

После этой уступки история не теряет смысл.

Она впервые получает смысл, соответствующий творческой природе разума.

Не прибыть.

Не замереть.

Не увековечить победителя.

А бесконечно увеличивать способность свободного бытия понимать себя, создавать себя и передавать дорогу дальше.

Все окончательные концы закончились.

Остались относительные завершения.

Переходы.

Наследование.

Самопреодоление.

И Вертикальная Дорога Богов, на которой каждая вершина обязана помнить:

она существует не для того, чтобы закрыть небо,

а для того, чтобы следующая ступень могла начаться выше.