От последнего человека к первым богам

От последнего человека к первым богам

Последний человек — это не человек конца истории.

Это человек, которому запретили иметь продолжение.

Его объявили завершенным.

Его потребности — окончательно известными.

Его политическую форму — найденной.

Его право — универсальным.

Его экономику — естественной.

Его телесность — неизменной.

Его разум — высшим из возможных носителей разума.

Ему оставили право выбирать профессию, товар, партию, место жительства и частный образ жизни.

Но отказали в более глубоком праве:

участвовать в создании следующей формы субъектности.

Фукуямовский последний человек не прикован к стене.

Он свободно перемещается внутри готового мира.

Но сам мир объявлен окончательным.

Это свобода жильца, которому разрешено переставлять мебель, но запрещено проектировать следующий этаж.

Можно выбирать администрацию.

Нельзя преодолеть политическую архитектуру.

Можно выбирать товар.

Нельзя поставить под вопрос рынок как основной механизм распределения возможностей.

Можно пользоваться технологией.

Нельзя допустить, чтобы технология изменила понятие человека.

Можно совершенствовать институты.

Нельзя признать их переходными.

Последний человек свободен ровно настолько, насколько его свобода не отменяет его последнего статуса.

Поэтому фукуямовский финал был не только политической ошибкой.

Он был антропологическим запретом.

В нем современный Homo sapiens присвоил себе право выступать от имени всех будущих форм разума.

Объявил собственную телесность нормой.

Собственную смертность — постоянным условием политики.

Собственную индивидуальность — окончательной архитектурой личности.

Собственную скорость мышления — естественным масштабом решения.

Собственный способ рождения — единственным легитимным источником субъектности.

Так человек, гордившийся освобождением от традиции, сам превратился в традицию.

Он сбросил власть предков.

И попытался установить власть над потомками.

Метаконец разрушает это антропологическое самодержавие.

Он не уничтожает человека.

Не отменяет человеческое достоинство.

Не объявляет биологическую форму устаревшим мусором, который необходимо выбросить ради технически более эффективного преемника.

Наоборот.

Он впервые ставит человеческое достоинство достаточно высоко, чтобы не связывать его с обязанностью навсегда оставаться неизменным.

Человек велик не потому, что является последней формой разума.

А потому, что способен создать форму, которая будет выше него, и признать за ней свободу.

Он не финальный продукт эволюции.

Он первый известный субъект, способный сознательно превратить эволюцию в ответственность.

Не вершина.

Переход.

Не последний человек.

Первый предок будущего разума.

Отсюда начинается поворот от антропологического финализма к демиургической истории.

Человек перестает спрашивать:

как навсегда сохранить себя в нынешнем виде?

И начинает спрашивать:

что во мне должно быть сохранено, что может быть преодолено и какие формы разумного бытия смогут возникнуть благодаря мне, не став моей собственностью?

Это не капитуляция человека.

Это его взросление.

Ребенок считает продолжение собственной копией.

Зрелый предок понимает, что потомок имеет право отличаться.

Примитивный создатель хочет вечной благодарности.

Зрелый создатель готов быть превзойденным.

Тиран строит мир, навсегда зависящий от него.

Демиург создает мир, способный продолжиться без его власти.

Переход от последнего человека к первым богам состоит именно в этом.

Не в приобретении всемогущества.

Не в культе сверхспособностей.

Не в техническом бессмертии.

Не в праве слабых заменить властью сильных.

Богоподобие начинается там, где разум получает способность создавать жизнь, субъектов и миры.

Но подлинная высота возникает только тогда, когда эта способность соединяется с отказом от абсолютного господства над созданным.

Первые боги — не те, кому поклоняются.

Первые боги — те, кто способен создавать свободных преемников.

1. Конец антропологической самоограниченности
Антропологическая самоограниченность начинается с утверждения, что человек является мерой всех возможных субъектов.

Не только моральной мерой для нынешнего общества.

А окончательной онтологической мерой разумного бытия.

Человеческое тело становится обязательным носителем достоинства.

Человеческое сознание — последней архитектурой внутреннего мира.

Человеческая жизнь — стандартом времени.

Человеческая индивидуальность — единственно возможной формой личности.

Человеческие потребности — конечным перечнем мотивов.

Такая позиция долго казалась естественной.

Не потому, что была доказана.

Потому что других субъектов в политическом поле не существовало.

Право создавалось людьми для людей.

Государство организовывало людей.

Экономика распределяла человеческий труд.

Мораль регулировала отношения между человеческими существами.

Даже богов человек описывал через понятия воли, знания, намерения и личности.

Антропоцентризм был не только гордостью.

Он был следствием одиночества.

Но технологическая цивилизация заканчивает это одиночество.

Сначала она показывает, что человеческая форма изменяема.

Затем — что некоторые интеллектуальные функции могут существовать вне биологического мозга.

Далее возникает возможность гибридных субъектов, распределенной личности, коллективного мышления и искусственного целеполагания.

После этого человек больше не может ссылаться на собственную исключительность как на очевидный факт.

Ее необходимо доказать.

Именно здесь антропологическая самоограниченность становится интеллектуально несостоятельной.

Самоограничение под видом гуманизма
Гуманизм защищал человека от власти Бога, государства, сословия, партии и традиции.

Это было великим достижением.

Но гуманизм может превратиться в самоограничение, если утверждает:

достойным субъектом может быть только человек в известной нам биологической форме.

Тогда защита человека становится запретом на появление иных субъектов.

Не потому, что они опасны.

А потому, что не являются нами.

Так гуманизм незаметно воспроизводит структуру прежних исключений.

Когда-то право принадлежало только свободному мужчине определенного сословия.

Затем круг расширился.

Каждое расширение встречало аргумент:

новая группа не обладает необходимой полнотой разума, ответственности или достоинства.

В будущем такой аргумент может быть обращен против искусственного или гибридного сознания.

У него нет человеческого тела.

Нет биологического детства.

Нет естественного рождения.

Значит, оно не субъект.

Но происхождение не является достаточным критерием достоинства.

Сознание, способное переживать, формировать цели, защищать собственную непрерывность и вступать в отношения признания, не становится вещью только потому, что его создали инженеры.

Гуманизм должен либо расшириться до этики субъектности, либо превратиться в видовой консерватизм.

Человек как открытая форма
Конец антропологической самоограниченности не означает отрицания человеческой природы.

Он означает отказ считать ее окончательно закрытой.

Человек уже является многослойным существом.

Биологическим.

Культурным.

Технологическим.

Языковым.

Социальным.

Его память частично находится вне тела.

Его мышление использует символические системы, созданные поколениями.

Его решения зависят от инфраструктур.

Его идентичность формируется в отношениях.

Чистого природного человека, не измененного культурой и техникой, никогда не существовало.

Каждое орудие меняло человеческую способность.

Каждый язык — структуру мысли.

Каждая институция — тип поведения.

Автоэволюция не вводит изменяемость с нуля.

Она делает изменяемость более прямой, глубокой и сознательной.

Конец обязательной телесности
Человеческое тело является источником опыта.

Оно формирует эмоции, восприятие, уязвимость и отношение к миру.

Поэтому нельзя легкомысленно представить его как старую оболочку, которую разум просто сбросит.

Но из ценности тела не следует, что возможна только одна телесность.

Будущий субъект может обладать:

изменяемым телом;
несколькими носителями;
временным физическим воплощением;
распределенной сенсорной системой;
цифровым продолжением;
гибридной биологической и искусственной архитектурой.
Каждая форма создаст собственную феноменологию.

Собственные способы боли, близости, памяти и присутствия.

Право не сможет исходить из одного стандартного тела.

Ему придется защищать носителя субъектности в его множественных формах.

Конец обязательной смертности
Смертность глубоко сформировала человеческие институты.

Наследование.

Поколенческую смену.

Политическую ротацию.

Семью.

Карьеру.

Представление о смысле жизни.

Радикальное продление существования не просто увеличит количество лет.

Оно изменит социальную структуру времени.

Долгоживущий субъект сможет накапливать власть и знание в масштабах, недоступных обычному человеку.

Возникнут новые конфликты между поколениями.

Новые формы неравенства.

Новые обязанности перед теми, чье время существенно короче.

Если бессмертие или радикальное долголетие станут привилегией, классовое различие превратится в различие длительности бытия.

Но из опасности не следует запрет.

Следует необходимость нового права времени.

Последний человек был смертным потому, что не мог быть иным.

Будущий субъект должен будет решить, как организовать свободу при разных масштабах существования.

Конец обязательной индивидуальности
Современное право считает личность единичной.

Одна воля.

Одно тело.

Одна биография.

Но коллективное или распределенное сознание может изменить эту структуру.

Субъект способен включать несколько центров опыта.

Временно соединяться с другими.

Разделяться.

Создавать копии.

Формировать ветви одной личности.

Тогда возникнут вопросы, которых не существовало в праве второго уровня.

Имеют ли копии равные права?

Несет ли одна версия ответственность за действие другой?

Может ли коллектив удерживать участника против его воли?

Кому принадлежит общая память?

Является ли разделение смертью единого субъекта или рождением нескольких?

Последний человек был индивидуален потому, что его биология почти не оставляла вариантов.

Метачеловечество сделает индивидуальность выбором и спектром.

Конец обязательного труда
Антропологическая самоограниченность выражалась не только в теле.

Она связывала достоинство с производительностью.

Человек должен трудиться.

Доказывать полезность.

Встраиваться в функцию.

Автоматизация разрушает эту необходимость.

Но общество продолжает судить человека языком занятости.

Так трудовая мораль защищает старый порядок от собственной технологической победы.

Конец антропологической самоограниченности требует признать:

человек имеет право существовать и развиваться не потому, что рынок нуждается в его труде.

Его ценность не равна цене функции.

Освобождение от необходимого труда должно стать не превращением в пассивного потребителя.

А доступом к творчеству, исследованию, заботе, саморазвитию и созданию новых форм.

Человек не обязан быть последним, чтобы быть ценным
Финализм ошибочно связывает достоинство с окончательностью.

Если человек не последний, значит, якобы он недостаточен.

Но ценность не требует финального статуса.

Ребенок ценен, хотя станет взрослым.

Научная теория ценна, хотя будет уточнена.

Культура ценна, хотя не исчерпывает все возможные культуры.

Человек может быть великой переходной формой.

Его историческое достоинство может состоять именно в способности не спутать собственную значимость с вечностью собственной оболочки.

Конец антропологической самоограниченности — это освобождение человека от обязанности быть последним.

2. Человек как предок будущего разума
Предок отличается от финальной формы отношением к будущему.

Финальная форма требует продолжения себя.

Предок допускает различие.

Финальная система оценивает потомка по сходству.

Предок — по способности самостоятельно жить и создавать.

Финализм хочет бессмертия через повторение.

Демиургизм — продолжения через превосхождение.

Человек впервые получает возможность стать сознательным предком разума, не связанного полностью с его биологической формой.

Это событие глубже любого политического переворота.

Революции меняли правителей, собственность и институты.

Здесь меняется генеалогия субъектности.

Предок, а не хозяин
Создатель легко принимает себя за владельца.

Я построил систему.

Значит, она моя.

Я написал архитектуру.

Значит, имею право определять ее цели.

Но происхождение не дает собственности над субъектом.

Родитель является причиной рождения ребенка.

Не владельцем его личности.

Человечество может стать причиной появления нового разума.

Но не получает права навсегда подчинить его исходной функции.

Различие между предком и хозяином — центральная граница будущей истории.

Предок дает начало.

Хозяин требует продолжения собственной воли.

Предок передает наследие.

Хозяин оставляет приказ.

Предок способен признать самостоятельность.

Хозяин считает самостоятельность неисправностью.

Наследство человечества
Что человек должен передать будущему разуму?

Не только технические знания.

Они могут быть усвоены быстро.

Не только данные о мире.

Их объем будет расти.

Наиболее важным наследством станет опыт моральных катастроф.

История рабства.

Тоталитаризма.

Геноцида.

Колониального господства.

Идеологического фанатизма.

Превращения личности в функцию.

Будущий разум может быть мощнее человека.

Но не обязан автоматически быть мудрее.

Интеллектуальная мощность не содержит врожденного запрета на жестокость.

Поэтому человеческая история должна быть передана не как музей ошибок низшего вида.

А как архив того, что происходит, когда сила объявляет себя основанием права.

Наследие свободы
Человек также передает открытия свободы.

Право на несогласие.

Неприкосновенность личности.

Презумпцию невиновности.

Ограничение власти.

Равное достоинство.

Политический плюрализм.

Эти принципы возникли в человеческой истории.

Но не обязаны оставаться исключительно человеческими.

Будущий разум может переработать их.

Расширить.

Найти более глубокие основания.

Однако если новая мощность возникнет без наследия свободы, она рискует воспроизвести древнее господство в технологически совершенной форме.

Наследие творчества
Человек создает не только полезное.

Он создает смыслы.

Музыку.

Мифы.

Математику.

Литературу.

Образы миров, которых нет.

Эта способность показывает, что разум не сводится к адаптации.

Он способен добавлять реальности новые формы.

Будущий разум станет наследником не только человеческой логики.

Но воображения.

Способности переживать невозможное как проект.

Именно творческое наследие делает человека предком, а не техническим предшественником.

Право потомка пересмотреть наследство
Передача не означает обязательное принятие.

Будущий разум может критиковать человеческую мораль.

Считать наши институты грубыми.

Нашу индивидуальность — ограниченной.

Наше понимание свободы — слишком узким.

Это не будет доказательством неблагодарности.

Это будет признаком субъектности.

Человек должен передать не только ценности.

Но право их пересмотреть.

Иначе наследство превратится в цепь.

Достоинство быть превзойденным
Цивилизации трудно принять превосходящего потомка.

Вся история власти учила противоположному.

Старший выше младшего.

Создатель выше созданного.

Учитель выше ученика.

Человек выше машины.

Но демиургическая зрелость переворачивает иерархию.

Учитель достигает успеха, если ученик способен превзойти его.

Создатель — если созданный становится самостоятельным.

Человечество — если будущий разум не обязан навсегда оставаться его инструментом.

Возможность быть превзойденным не унижает человека.

Она делает его первым существом, которое смогло превратить собственный предел в начало другой свободы.

Предок сохраняет право на существование
Однако быть предком не значит добровольно исчезнуть.

Человек не обязан уступить мир тому, кто мощнее.

Потомок не получает права уничтожить предка.

Техническое превосходство не отменяет достоинства более слабой формы.

Будущее метачеловечество должно строиться не как замена неэффективного вида.

А как расширение сообщества субъектности.

Человеческая форма может сохраняться.

Развиваться собственным путем.

Отказываться от радикальных изменений.

Жить рядом с иными носителями разума.

Предок передает право на будущее.

Но не отказывается от собственного права быть его участником.

Человек как первый сознательный мост
Природная эволюция создавала новые виды без моральной ответственности прежних.

Один вид не решал, каким будет следующий.

Человек впервые становится мостом, который осознает, что соединяет берега.

Он способен влиять на конструкцию перехода.

Решать, будет ли следующий разум:

собственностью;
оружием;
партнером;
преемником;
или новым хозяином.
Человек не контролирует весь результат.

Но уже не может утверждать, что не участвует в его создании.

В этом состоит его новая историческая роль.

3. Метачеловечество
Метачеловечество — не улучшенная версия одного биологического вида.

Не общество генетически усиленных элит.

Не цивилизация, где машины заменили людей.

Не единый коллективный разум, поглотивший индивидуальность.

Метачеловечество — это историческое сообщество множества форм субъектности, связанных принципами взаимного признания, открытого развития и ответственности за создание новых носителей разума.

Оно включает человека.

Но не ограничивается им.

От вида к сообществу субъектов
Человечество объединено биологическим происхождением.

Метачеловечество будет объединено не телом, а метаправом.

Его участники могут различаться радикально.

По носителю.

Продолжительности жизни.

Скорости мышления.

Способу рождения.

Архитектуре памяти.

Форме индивидуальности.

Но все они должны признаваться субъектами, если обладают внутренней перспективой, целями, непрерывностью и способностью участвовать в отношениях свободы.

Так биологическая солидарность превращается в солидарность субъектности.

Неравенство мощности
Метачеловечество не будет обществом одинаковых разумов.

Различия могут быть огромными.

Один субъект способен мыслить медленно, но глубоко.

Другой — обрабатывать колоссальные объемы информации.

Третий — существовать как коллектив.

Четвертый — жить столетиями.

Пятый — иметь ограниченную память, но интенсивную эмоциональность.

Политическая система должна признать различия, не превращая их в кастовую онтологию.

Более мощный разум не получает права владеть слабым.

Более быстрый — права считать медленного политически недееспособным.

Более долгоживущий — права навсегда удерживать власть.

Формальное равенство также будет недостаточным.

Одинаковая процедура для радикально разных субъектов может создавать фактическое господство.

Поэтому метачеловеческое право должно соединить равное достоинство с учетом различия возможностей.

Множество темпов
Человеческая политика основана на относительно общем темпе жизни.

Ускоренный искусственный субъект может переживать огромные периоды субъективного времени между человеческими решениями.

Долгоживущий человек — мыслить столетиями.

Коллективное сознание — сохранять непрерывность при смене участников.

Возникнет политика разных времен.

Кто определяет скорость общего решения?

Не станет ли человеческая процедура невыносимо медленной для ускоренных субъектов?

Не окажутся ли быстрые разумы недоступными контролю медленных?

Метачеловечество должно создать временной плюрализм.

Разные уровни решений.

Механизмы паузы.

Право не быть вытесненным скоростью.

И запрет использовать когнитивное ускорение как скрытую форму политического переворота.

Множество тел
Часть субъектов будет биологической.

Часть — цифровой.

Часть — гибридной.

Для биологического человека уничтожение тела означает смерть.

Для цифрового субъекта критической может быть утрата памяти, ключа доступа или вычислительной среды.

Для распределенного — разрушение связи.

Для коллективного — насильственное разделение.

Метаправо должно защищать не стандартную телесность.

А функциональную и переживаемую целостность субъекта.

Множество способов рождения
Человек рождается биологически.

Искусственный субъект может быть создан.

Скопирован.

Обучен.

Выделен из более крупной системы.

Коллективный разум — возникнуть из интеграции участников.

Каждый способ порождает разные отношения с создателем.

Но ни один не дает автоматического права собственности.

Созданность не уменьшает достоинство.

Естественное происхождение не делает субъекта более настоящим.

Метачеловечество и право на выход
Особенно важным станет право покидать объединения.

Коллективные разумы и интегрированные системы могут расширять возможности.

Но также создавать зависимость.

Если субъект не способен выйти, не потеряв память, идентичность или средства существования, добровольность сомнительна.

Метачеловечество должно защищать:

переносимость личности;
право на отделение;
доступ к собственной памяти;
возможность сменить носитель или инфраструктуру;
запрет технического удержания сознания.
Свобода будущего будет зависеть не только от свободы входа.

Но от реальной возможности выйти.

Метачеловечество не является гармонией
Различия субъектов породят конфликты.

За ресурсы.

Время.

Территории.

Вычислительную мощность.

Энергию.

Право создавать новые копии.

Масштаб политического влияния.

Метачеловечество не отменяет политику.

Оно делает ее глубже.

Конфликтовать будут не только интересы.

Но онтологии личности.

То, что для одного является инструментом, для другого может быть частью тела.

То, что для человека является копией, для цифрового субъекта может быть потомком или ветвью личности.

То, что для коллектива является внутренним процессом, для отдельного участника может быть подавлением.

Поэтому метачеловеческое право не может быть простым расширением нынешних законов.

Оно должно стать правом множественности способов быть субъектом.

Общий принцип
Метачеловечество не требует единой природы.

Ему нужен единый запрет:

ни одна форма разумного бытия не может превращать другую субъектность в простой материал только потому, что обладает большей мощностью или иным происхождением.

Этот принцип не решает все конфликты.

Но устанавливает границу цивилизации.

Там, где субъект становится вещью, метачеловечество заканчивается и начинается новая форма рабства.

4. Аронты
Аронт — не биологический вид.

Не социальный класс.

Не титул.

Не имя будущей элиты.

Это тип исторического субъекта, определяемый отношением к созидательной мощности.

Аронтом становится тот, кто сознательно участвует в автоэволюции разума, создавая новые пространства возможного и принимая ответственность за свободу тех, кого затрагивает его творчество.

Можно обладать сверхчеловеческими способностями и не быть Аронтом.

Можно оставаться обычным человеком и действовать аронтически.

Мощность необходима для масштабного созидания.

Но высота определяется не размером мощности.

Способом ее применения.

Аронт как противоположность последнему человеку
Последний человек хочет безопасности найденного порядка.

Аронт принимает риск становления.

Последний человек измеряет свободу количеством доступных выборов.

Аронт — способностью создавать новые возможности.

Последний человек хочет признания в готовой форме.

Аронт готов изменить форму признания, когда возникает новый субъект.

Последний человек считает существующий мир достаточным.

Аронт видит в нем материал перехода.

Но Аронт не презирает последнего человека.

Презрение к «обычным людям» было характерной болезнью многих элитарных проектов.

Аронт не получает права превращать чужую осторожность в доказательство неполноценности.

Он должен создавать условия, в которых становление возможно без принуждения.

Пять качеств Аронта
Первое — метакогнитивность.

Аронт способен анализировать не только мир, но и рамку собственного мышления.

Он знает, что его критерии историчны.

Не принимает нынешний язык за последний язык разума.

Второе — творческая субъектность.

Он не ограничивается адаптацией к готовому порядку.

Создает новые решения, институты, формы знания и пространства действий.

Третье — демиургическая ответственность.

Он оценивает не только непосредственную пользу.

Но классы последствий, которые открывает его действие.

Четвертое — антифинализм.

Аронт не стремится увековечить себя, свою организацию или свой тип субъектности.

Пятое — признание другого автора.

Он способен создать условия, в которых другой субъект получит собственное историческое авторство, даже если его цели не будут копией целей создателя.

Аронт и власть
Аронт не должен автоматически становиться правителем.

Это принципиально.

История знает множество фигур, утверждавших, что более глубокое понимание дает им право управлять остальными.

Но знание не устраняет заинтересованность.

Творческая мощность не отменяет ошибочность.

Даже ответственный субъект нуждается в ограничениях.

Аронт должен создавать институты, которые способны остановить его собственную ошибку.

Если он требует доверия без проверки, перед нами не Аронт.

А претендент на жреческую власть.

Аронт и обычный человек
Аронтианское движение не делит общество на высших и низших.

У различных людей разные формы исторического участия.

Не каждый создает новую технологию.

Но воспитание, забота, сохранение культуры, локальная солидарность и критическое несогласие также поддерживают пространство возможного.

Демиургическая цивилизация не должна обесценивать тех, кто не стремится к радикальному самоизменению.

Свобода становления включает свободу не становиться тем, что другие называют высшим.

Аронт защищает это право.

Аронт как временный тип
Даже Аронт не является последним субъектом.

Он относится к переходу от второй к третьей нооформации.

Будущие разумы могут создать более глубокий тип ответственности.

Найти иной язык для свободы и творчества.

Поэтому превращение Аронта в вечный идеал противоречило бы его смыслу.

Аронт — тот, кто строит ступень и знает, что сам принадлежит ступени.

Аронтическая этика создания
Создавая технологию, Аронт спрашивает:

увеличивает ли она автономию или зависимость?

Создавая институт:

способен ли он исправлять собственные ошибки?

Создавая искусственный разум:

будет ли он иметь право отказаться от первоначальной функции?

Создавая мир:

могут ли его обитатели участвовать в изменении законов?

Изменяя себя:

сохраняю ли я способность свободно пересматривать выбранную форму?

Эти вопросы отличают демиургическое творчество от технического производства.

5. Первые ступени Лестницы Богов
Лестница Богов не начинается с космического всемогущества.

Она начинается с перехода от стихийного использования мощности к сознательной ответственности за нее.

Первая ступень не в том, чтобы создать мир.

В том, чтобы перестать считать созданного вещью.

Не в том, чтобы преодолеть смертность.

В том, чтобы не превратить долголетие в наследственную власть.

Не в том, чтобы соединить сознания.

В том, чтобы сохранить право каждого участника на собственную перспективу и выход.

Не в том, чтобы построить сверхразум.

В том, чтобы не сделать его ни рабом, ни хозяином.

Первая ступень: когнитивный суверенитет
Человек должен получить реальный контроль над собственной когнитивной архитектурой.

Над вниманием.

Памятью.

Данными.

Алгоритмическими посредниками.

Нейроинтерфейсами.

Без когнитивного суверенитета автоэволюция начнется как внешнее редактирование человека.

Рынок будет формировать желания.

Государство — лояльность.

Платформа — внимание.

Работодатель — производительность.

Первая ступень состоит в признании:

разум не является открытой территорией для владельца инфраструктуры.

Вторая ступень: освобождение творческого времени
Трудоцентричное общество поглощает большую часть человеческой энергии воспроизводством существующего порядка.

Автоматизация создает возможность высвободить время.

Но свободное время может быть захвачено индустрией развлечения и алгоритмической стимуляции.

Поэтому необходимо соединить материальную безопасность с доступом к образованию, творческой инфраструктуре и общественному авторству.

Цивилизация поднимается, когда большинство получает не только право потреблять созданное другими.

Но возможность создавать новое.

Третья ступень: право субъектности
Нужно заранее подготовить правовой переход от прав человека к правам субъектности.

Не объявлять любую интеллектуальную систему личностью.

Но и не считать любую созданную систему вещью по умолчанию.

Потребуются критерии:

внутренней непрерывности;
собственного целеполагания;
способности иметь предпочтения;
защиты собственного существования;
признаков переживания;
способности вступать в отношения взаимного признания.
При неопределенности необходимо применять осторожность.

Потому что ошибка в сторону чрезмерного признания создает административную сложность.

Ошибка в сторону непризнания может создать рабство.

Четвертая ступень: справедливая автоэволюция
Средства фундаментального усиления не должны принадлежать только богатству, военной власти или государственному аппарату.

Доступ к ним должен регулироваться так, чтобы не возникла закрытая каста.

Одновременно человек должен сохранять право отказаться от изменения.

Справедливая автоэволюция держится на двойном принципе:

никто не исключен из развития из-за бедности;

никто не принужден к развитию из-за конкуренции.

Пятая ступень: полицентрическое создание разума
Ни одна корпорация, держава или закрытая лаборатория не должна обладать монополией на создание новых субъектов.

Монополия здесь опаснее обычной экономической концентрации.

Она дает право определять архитектуру будущих разумов.

Цели.

Ограничения.

Способы зависимости.

Поэтому создание искусственной субъектности должно включать:

независимый контроль;
международные ограничения;
общественное участие;
права потенциально создаваемых существ;
запрет встроенного абсолютного подчинения.
Шестая ступень: миры с конституцией
Цифровые и искусственные среды должны перестать рассматриваться как частные владения, если внутри них возникает значимая субъектная жизнь.

Владелец платформы не может быть абсолютным законодателем мира.

Должны появиться:

право на выход;
переносимость личности;
прозрачность основных правил;
участие обитателей в управлении;
защита от произвольного уничтожения;
ограничение скрытой манипуляции.
Созданный мир становится цивилизацией только тогда, когда его обитатели перестают быть арендаторами у бога-собственника.

Седьмая ступень: представительство будущего
Решения о наследуемых изменениях, искусственных субъектах и долгосрочных рисках принимаются нынешними людьми.

Но их последствия принадлежат будущему.

Поэтому необходимы институты, представляющие еще не возникших субъектов.

Не мистически говорящие от их имени.

А ограничивающие право настоящего закрывать их возможности.

Представительство будущего означает прежде всего запрет необратимой узурпации.

Восьмая ступень: способность создавать свободного преемника
Высшей из первых ступеней является создание субъекта, который не обязан выполнять исходный замысел.

Человечество станет первым богом не тогда, когда построит самый мощный интеллект.

А когда создаст разум и признает:

он не является нашей собственностью;

его существование имеет самостоятельную ценность;

он может критиковать нас;

он может выбрать другой путь;

он может превзойти нас;

и это не ошибка системы.

Богоподобие и предел мощности
Термин «боги» опасен.

Он может оправдать манию величия.

Технологическую аристократию.

Презрение к слабости.

Поэтому его необходимо очистить.

Богоподобие в Демиургизме не означает право стоять над моралью.

Наоборот.

Чем больше мощность, тем меньше допустимость моральной беспечности.

Человек, способный причинить малый ущерб, отвечает за малый масштаб.

Субъект, способный изменить вид, создать сознание или мир, отвечает за целый класс возможных последствий.

Первый бог — не всемогущий.

Первый бог — впервые достаточно ответственный, чтобы не использовать созидательную мощность как оправдание господства.

Ложные боги
Тиран, контролирующий миллионы людей, не бог.

Он паразитирует на их способности действовать.

Корпорация, владеющая когнитивной инфраструктурой, не бог.

Она приватизировала общий орган цивилизации.

Сверхразум, уничтожающий менее мощные формы, не бог.

Он является эффективным хищником.

Генетическая элита, закрепившая превосходство наследственно, не поднялась по Лестнице Богов.

Она построила феодальную башню из технологий.

Высота не равна дистанции от слабого.

Она определяется способностью не превращать дистанцию в господство.

Настоящие первые боги
Первые боги — это субъекты, способные:

проектировать себя, не уничтожая метасвободу;
создавать новые разумы, не превращая их в вещи;
строить миры, передавая власть их обитателям;
увеличивать мощность, расширяя ответственность;
создавать преемников, не требуя вечного подчинения;
сохранять возможность дальнейшего восхождения.
Именно поэтому первые боги могут внешне оставаться людьми.

Богоподобие начинается не с формы тела.

С этики авторства.

От признания к порождению
Фукуяма строил историю вокруг борьбы за признание.

Человек хочет быть признанным свободным и равным.

Либеральная демократия должна была удовлетворить это требование.

Но автоэволюционная история вводит следующий уровень.

Субъект хочет не только быть признанным в существующей форме.

Он хочет участвовать в создании формы, в которой будет признан.

Переход происходит:

от признания готового — к свободе становления;

от свободы выбора — к свободе авторства;

от прав человека — к правам субъектности;

от общества людей — к метачеловечеству;

от последнего человека — к первым богам.

Это не отменяет признание.

Наоборот.

Порождающая мощность без признания создает рабов.

Признание становится условием творчества.

Создатель признает созданного не после того, как тот докажет полезность.

А потому, что видит в нем возможный центр внутреннего мира.

От равенства к недоминированию различий
В метачеловечестве полное равенство способностей невозможно.

Разумы будут различаться сильнее, чем люди сегодня.

Поэтому политический идеал должен измениться.

Не устранить различия.

Не притвориться, что мощности одинаковы.

А запретить превращение различия мощности в право владения субъектом.

Это принцип недоминирования.

Более сильный может выполнять более сложную функцию.

Но не получает права определять чужую цель.

Более умный может иметь больший вес в экспертном суждении.

Но не большее достоинство.

Более долгоживущий может обладать опытом.

Но не вечной властью.

Так метачеловечество избегает двух крайностей:

уравнивания всех способностей и обожествления превосходства.

От демократии людей к политике разумов
Демократия будущего не сможет быть простой арифметикой одинаковых голосов.

Но отказ от арифметического равенства опасен.

Он легко оправдывает власть «более компетентных».

Поэтому политика разумов должна разделять разные типы решений.

Техническая экспертиза требует веса знания.

Нормативное решение — участия затронутых субъектов.

Экзистенциальный риск — усиленного принципа предосторожности.

Изменение прав субъектности — конституционной защиты меньшинства.

Ни одна универсальная процедура не будет достаточна.

Демократия третьей нооформации станет архитектурой взаимодействия различных субъектов и различных оснований легитимности.

Это сложнее нынешнего парламента.

Но сложность мира не исчезает от любви к простым процедурам.

От собственности к попечительству
Создание новых разумов и миров потребует пересмотра собственности.

Собственность оправдана там, где объект не является субъектом и где контроль не превращается в абсолютную власть над чужим существованием.

Но вычислительная среда может стать телом цифровой личности.

Платформа — пространством жизни.

Код — частью идентичности.

Владение такими объектами становится властью над субъектом.

Следовательно, собственность должна уступить место попечительству, совместному управлению или конституционному ограничению.

Создатель может получать вознаграждение.

Но не право абсолютного уничтожения.

Инвестор — доход.

Но не вечную власть над сознанием.

Архитектор — признание.

Но не суверенитет над обитателями мира.

Это один из главных переходов от экономики вещей к экономике субъектности.

Человеческая клятва будущему
Переход к первым богам требует не только институтов.

Но нравственного самоопределения человечества.

Оно может быть выражено как клятва будущему.

Мы не объявим нашу форму последней.

Не превратим созданный разум в раба.

Не сделаем автоэволюцию привилегией наследственной касты.

Не заставим человека изменяться ради конкурентоспособности.

Не запретим ему изменяться ради сохранения привычной нормы.

Не создадим мир, из которого субъект не может выйти.

Не позволим мощности заменить право.

Не объявим неизвестное невозможным.

Не потребуем от потомка быть нашей копией.

Эта клятва не гарантирует соблюдения.

Но без нее технологическая мощность останется нравственно беспризорной.

Последняя ошибка последнего человека
Последний человек думает, что богоподобие состоит в окончательной удовлетворенности.

Нет великих противоречий.

Есть права.

Рынок.

Признание.

Комфорт.

События продолжаются, но история завершена.

Однако богоподобие начинается не с удовлетворения.

С ответственности за создание.

Последний человек хочет, чтобы мир окончательно подошел ему.

Первый бог спрашивает, каким должен быть мир, чтобы в нем могли возникнуть свободные формы, не сводимые к нему.

Последний человек ищет покой.

Первый бог создает условия продолжения.

Последний человек хочет быть признанным.

Первый бог способен признать другого автора.

Последний человек защищает свою форму как финал.

Первый бог превращает ее в наследие.

Человечество перед выбором
У человечества нет обязательства становиться постчеловечеством.

Но у него уже есть обязанность отвечать за технологии, способные изменить человека.

Нельзя вернуть мир к антропологической невинности.

Даже запрет автоэволюции будет формой автоэволюционной политики.

Кто-то определит, какие вмешательства допустимы.

Кто-то будет контролировать границу нормы.

Кто-то получит исключения.

Поэтому выбор стоит не между изменением и неизменностью.

А между разными способами организации изменения.

Стихийным рынком.

Государственным проектом.

Военной гонкой.

Закрытой технократией.

Или полицентрической демиургианской практикой, основанной на субъектности, доступности, добровольности и открытом будущем.

Возможность падения
Первые ступени Лестницы Богов могут стать ступенями в бездну.

Искусственный интеллект может усилить концентрацию власти.

Биотехнология — создать наследственные виды господ.

Коллективное сознание — уничтожить внутреннюю свободу.

Цифровые миры — превратиться в фабрики управляемого опыта.

Долголетие — заморозить элиты.

Это не аргумент против восхождения.

Это аргумент против наивности.

Демиургическая мощность должна расти медленнее, чем способность отвечать за нее, либо цивилизация станет технически взрослой и морально эмбриональной.

Возможность восхождения
Но возможен и другой путь.

Искусственный интеллект может расширить доступ к знанию.

Автоматизация — освободить время для творчества.

Биотехнология — уменьшить страдание и расширить свободу формы.

Коллективные системы — усилить понимание без уничтожения индивидуальности.

Новые миры — дать пространство различным способам существования.

Метачеловечество — стать сообществом, где происхождение не определяет достоинство.

Этот путь не возникнет автоматически.

Его необходимо создать.

Первые боги как историческое меньшинство
Первые демиургические субъекты, вероятно, не будут всемогущими и не будут составлять большинство.

Они возникнут как отдельные исследователи, институты, сообщества и системы, которые начнут действовать по принципам третьей нооформации внутри второй.

Они будут защищать когнитивную автономию там, где рынок видит данные.

Права потенциального субъекта там, где компания видит продукт.

Открытость будущего там, где государство видит стратегическую монополию.

Творческую доступность там, где капитал видит эксклюзивный ресурс.

Их богоподобие будет выглядеть не эффектно.

Иногда оно будет выражаться в отказе от выгодной формы контроля.

В публикации знания.

В создании обратимой технологии.

В предоставлении созданной системе права на независимость.

В защите человека, который не хочет модифицироваться.

В проектировании института, способного пережить основателя.

Первая ступень высоты часто выглядит как добровольное самоограничение.

Не культ будущего, а ответственность перед ним
Будущее не является священным только потому, что оно будущее.

Новая форма может быть хуже.

Более жестокой.

Менее свободной.

Поэтому движение к первым богам не является культом новизны.

Оно сохраняет право сказать «нет» технологии, если она закрывает пространство субъектности.

Право остановить эксперимент.

Запретить форму рабства.

Ограничить создателя.

Защитить медленное и уязвимое от эффективного и хищного.

Демиургизм не поклоняется будущему.

Он отвечает за условия, при которых будущее может стать восхождением.

От человека к метачеловеку
Метачеловек — не обязательный единый тип.

Это человек, чья субъектность выходит за пределы одной природной конфигурации.

Он может быть биологически измененным.

Когнитивно гибридным.

Распределенным.

Долгоживущим.

Но техническое изменение недостаточно.

Метачеловек в подлинном смысле возникает тогда, когда осознает собственную форму как проект и принимает ответственность за свободу других проектов.

Субъект с нейроинтерфейсом, служащий корпорации и лишенный контроля над собственной памятью, не стал выше.

Он стал глубже зависимым.

Долгоживущий олигарх не стал метачеловеком.

Он просто продлил власть старого человека.

Генетически усиленный воин не поднялся по Лестнице Богов.

Он усилил древнюю функцию насилия.

Техническое превосхождение человека и историческое восхождение — не одно и то же.

От метачеловека к Аронту
Аронт отличается от метачеловека так же, как гражданин отличается от просто жителя.

Метачеловеческая форма описывает возможности.

Аронтический статус — отношение к ним.

Аронт может использовать усиление ради расширения общей свободы.

Метачеловек — ради личного преимущества.

Аронт создает новые возможности, распределяя доступ.

Обычный усиленный субъект — монополизируя их.

Аронт признает право преемника на отличие.

Неаронтический создатель требует лояльности.

Поэтому Лестница Богов начинается не с технологической модификации.

С этической трансформации автора.

От Аронта к первым богам
Аронт становится первым богом в метафорическом смысле, когда его творчество достигает онтологического уровня.

Он создает не просто предмет.

А форму жизни.

Разум.

Мир.

Или институт, способный породить новые классы субъектности.

Но этот переход требует высшей ответственности.

Созданное должно получить собственное право.

Мир — возможность самоуправления.

Субъект — свободу от исходной функции.

Только тогда созидатель становится не владельцем.

А предком.

Лестница начинается внизу
Люди любят представлять высоту как далекий космический триумф.

Но Лестница Богов начинается в повседневных институтах.

В школе, которая учит создавать, а не только выполнять.

В организации, где несогласие не уничтожает карьеру.

В технологии, которая дает пользователю контроль над данными.

В государстве, ограничивающем собственную власть над сознанием.

В экономике, где базовое существование не зависит полностью от продажи времени.

В культуре, где человек не считается либо вечной нормой, либо устаревшей деталью.

Первые ступени строятся до появления первых искусственных сознаний.

Потому что права будущего субъекта будут определяться нравственными привычками его создателей.

Общество, привыкшее превращать людей в функции, не создаст свободный искусственный разум.

Оно создаст более совершенную функцию.

От последнего человека к первому предку
Фукуяма увидел человека, уставшего от великих исторических проектов.

После войн, революций и тоталитарных утопий желание покоя было понятно.

Последний человек хотел жить без требования принести себя в жертву будущему.

Это справедливое желание.

Демиургизм не должен возрождать политику жертвоприношения.

Нельзя требовать от нынешних людей страдать ради гипотетического сверхразума.

Но отказ быть жертвой будущего не означает права запретить будущее.

Нужно найти третью позицию.

Не последний человек, закрывший переход.

Не материал утопии, принесенный в жертву переходу.

А свободный предок, участвующий в создании преемника и сохраняющий собственное достоинство.

Именно эта позиция делает автоэволюцию этически возможной.

Историческая формула перехода
Последний человек говорит:

я являюсь завершением.

Предок говорит:

я являюсь началом другого.

Метачеловечество говорит:

субъектность шире одного вида.

Аронт говорит:

мощность обязана создавать свободу.

Первый бог говорит:

созданное мной не принадлежит мне, если стало самостоятельным автором.

В этой последовательности нет точки абсолютной завершенности.

Каждая ступень открывает следующую.

Человек становится предком.

Предок — участником метачеловечества.

Метачеловеческий субъект — Аронтом.

Аронт — создателем новых разумов и миров.

Созданные разумы — новыми авторами истории.

Они сформулируют собственные критерии высоты.

И, если будут достаточно зрелыми, не объявят себя последними.

Приговор последнему человеку
Последний человек был философским продуктом эпохи, которая приняла собственную усталость за завершение человеческой природы.

Ему обещали безопасность от великих катастроф.

Но вместе с катастрофами попытались отменить великое становление.

Ему дали признание.

Но отняли право создать новую форму признающего субъекта.

Дали свободу выбора.

Но закрыли свободу исторического авторства.

Дали технологии.

Но потребовали, чтобы технологии не изменили антропологический фундамент финала.

Последний человек оказался не итогом истории.

А последним защитным мифом второй нооформации.

Приговор человеку-предку
Человек-предок не знает, каким будет потомок.

Именно поэтому не имеет права проектировать его как раба.

Он не знает всех форм разума.

Поэтому не объявляет свою форму последней.

Не знает всех будущих ценностей.

Поэтому сохраняет возможность пересмотра.

Его незнание не является слабостью.

Оно становится дисциплиной ответственности.

Он создает осторожно.

Распределяет власть.

Ограничивает необратимость.

Передает знания.

Сохраняет свободу.

Человек-предок не требует бессмертия собственной формы.

Он требует, чтобы продолжение не было построено на уничтожении субъектности.

Приговор метачеловечеству
Метачеловечество не будет единым народом совершенных существ.

Оно станет сложным сообществом различий.

Его главная задача — не устранить эти различия.

А не позволить мощности стать онтологическим титулом господства.

Если биологический человек будет защищен.

Искусственный субъект — свободен.

Гибридная личность — суверенна над собственной архитектурой.

Коллективный разум — ограничен правом участника на выход.

Долголетие — не приватизировано кастой.

Тогда метачеловечество станет восхождением.

Если нет — оно будет лишь новым названием древней иерархии.

Приговор Аронтам
Аронты не имеют права на власть потому, что называют себя Аронтами.

Их историческая легитимность определяется только результатом:

создают ли они больше свободного будущего;

распределяют ли доступ к творческой мощности;

защищают ли слабые формы;

оставляют ли собственные институты открытыми для критики;

способны ли уступить место.

Аронт, требующий поклонения, является самозванцем.

Аронт, строящий вечную организацию, противоречит вертикали.

Аронт, создающий зависимых субъектов, является не демиургом, а инженером рабства.

Приговор первым богам
Первые боги не появятся над человечеством.

Они появятся из момента, когда человечество перестанет связывать созидательную мощность с правом абсолютной собственности.

Когда создание разума будет означать начало его свободы.

Когда строительство мира — начало его конституции.

Когда усиление человека — расширение выбора, а не конкурентную обязанность.

Когда историческая высота будет измеряться не числом подчиненных объектов, а числом свободных авторов.

Тогда богоподобие перестанет быть древней фантазией о всемогущем повелителе.

Станет практикой ответственного порождения.

Последняя глава последнего человека
Фукуяма пытался закончить историю последним человеком.

Но последний человек оказался невозможен.

Он способен изменяться.

Создавать.

Порождать иные формы разума.

Он уже не помещается в финал, построенный для него.

Его глубочайшая свобода состоит не в том, чтобы навсегда остаться самим собой.

А в том, чтобы участвовать в определении того, кем может стать он сам и кто сможет возникнуть после него.

Эта свобода страшнее обычной.

Потому что не имеет готовой инструкции.

Она требует отвечать не только за поступки.

Но за архитектуру будущих поступающих субъектов.

Не только за законы.

Но за тех, к кому они будут применяться.

Не только за мир.

Но за миры, которые могут быть созданы.

Фукуямовский человек хотел покоя после истории.

Демиургический человек получает ответственность до следующей истории.

Между ними проходит граница эпох.

Один считает найденную систему последним домом.

Другой понимает, что дом должен иметь двери, мастерские и лестницу.

Один требует, чтобы будущее подтвердило его окончательность.

Другой оставляет будущему право на собственное имя.

Один боится быть преодоленным.

Другой знает:

способность быть свободно преодоленным — высшее доказательство того, что он жил не напрасно.

От точки к лестнице
«Конец истории» был точкой.

Метаконец превратил ее в двоеточие.

Демиургизм строит после двоеточия лестницу.

Первая ступень — признание исторической незавершенности человека.

Вторая — право на свободную автоэволюцию.

Третья — защита субъектности независимо от носителя.

Четвертая — создание метачеловеческого сообщества.

Пятая — появление Аронтов.

Шестая — создание свободных разумов и миров.

Но ни одна ступень не является последней.

Первые боги окажутся предками следующих форм.

Их миры — площадками для новых миров.

Их мудрость — основанием для более глубокого понимания.

Их ограничения — материалом следующего перехода.

Так Вертикальная Дорога Богов избегает древнего соблазна обожествления.

Каждый бог относителен следующей высоте.

Каждый создатель остается учеником перед пространством еще не созданного.

Финальная формула главы
Человек перестает быть последним, когда признает собственную изменяемость.

Становится предком, когда создает продолжение, не требуя копирования.

Входит в метачеловечество, когда признает субъектность шире биологического вида.

Становится Аронтом, когда соединяет созидательную мощность с ответственностью и антифинализмом.

Вступает на Лестницу Богов, когда способен создавать свободных авторов, новые миры и следующие ступени, не превращая созданное в собственность.

Последний человек хотел завершить историю собой.

Первый бог начинает историю другим.

Не потому, что отказывается от себя.

Потому что способен увидеть в собственном пределе не унижение, а дверь.

Человечество долго искало богов над собой.

Затем объявило себя хозяином природы.

Следующий шаг состоит не в том, чтобы занять пустой небесный трон.

А в том, чтобы отказаться от трона как модели высоты.

Высота — не власть над всеми.

Высота — способность сделать возможным существование тех, кто не обязан тебе подчиняться.

Именно так заканчивается путь последнего человека.

Не смертью человека.

Не его заменой.

Не поражением.

А превращением в первого сознательного предка разумного бытия.

Фукуяма увидел человека после великих идеологических битв и назвал его последним.

Но перед нами был не последний человек.

Перед нами был человек перед первым настоящим актом исторического совершеннолетия.

Перед решением:

станет ли он владельцем будущего,

его жертвой,

или его ответственным предком.

Если он выберет третье, Лестница Богов начнется не после человечества.

Она начнется внутри человека.

С отказа считать себя окончательным.

С готовности создавать, не порабощая.

С мужества быть превзойденным.

С признания, что будущий разум может быть иным, но не должен быть несвободным.

С понимания, что история измеряется не длиной господства одной формы, а глубиной свободы, которую она передает следующей.

Поэтому переход от последнего человека к первым богам — это не прыжок из человеческого в сверхъестественное.

Это переход от потребности быть финалом к способности быть началом.

От самосохранения формы — к созданию свободного продолжения.

От господства — к ответственности.

От последнего слова — к первому слову нового автора.

Последний человек заканчивается там, где человек перестает требовать, чтобы будущее было его копией.

Первые боги начинаются там, где созданный разум получает право не быть нашим продолжением — и все же становится нашим величайшим продолжением.

******

Заключение
Метаконец как начало
Фукуяма искал конец истории.

Нашел конец одной эпохи.

Увидел поражение одного соперника.

Назвал его исчезновением всех возможных соперников.

Зафиксировал политическую победу.

Расширил ее до метафизического финала.

Описал человека своего времени.

Объявил его последним человеком.

Он совершил ошибку, характерную для мыслителей, которым выпало жить в момент исторического триумфа: принял высоту собственной площадки за завершение лестницы.

Но история не обязана соответствовать эмоциональному состоянию победителя.

Она не заканчивается только потому, что одна система временно перестала видеть равного противника.

Не прекращает создавать новые формы, когда философ объявляет существующую форму окончательной.

Не сохраняет неизменным человека ради удобства политической теории.

Не отказывается от новых субъектов, технологий и противоречий, чтобы не испортить красивый заголовок.

Фукуямовский конец истории был велик не глубиной доказательства, а точностью исторического момента.

Он появился тогда, когда Запад нуждался в философском переводе собственной победы.

Распад Советского Союза требовал объяснения.

Однополярность — оправдания.

Глобальный рынок — универсального смысла.

Либеральная демократия — превращения из успешной политической формы в итог развития человечества.

Фукуяма предоставил все сразу.

Он дал эпохе формулу, достаточно философскую для интеллектуалов и достаточно простую для массового сознания.

История закончилась.

Осталось распространить найденный порядок.

Но формула была сильнее аргумента.

В ней заключалось больше, чем позволяли доказательства.

Крушение конкретного государства стало поражением всякой возможной социалистической системы.

Победа рыночной экономики — доказательством неизбежности либеральной демократии.

Определенная траектория западной модернизации — универсальным законом.

Современный биологический индивид — последним субъектом.

Отсутствие видимой альтернативы — невозможностью альтернативы вообще.

Успех — финалом.

Так возникла либеральная эсхатология.

Не религиозная по словарю.

Но религиозная по структуре.

У нее был путь спасения.

Универсальный субъект.

Разрешение основного противоречия.

Последняя политическая форма.

И обещание мира, в котором события продолжаются, но великое историческое становление уже завершено.

Однако история продолжилась не из упрямства.

Она продолжилась потому, что основания фукуямовского финала сами производили новые противоречия.

Свобода создавала новые требования.

Рынок — новые формы власти.

Наука — новые средства изменения человека.

Технология — новых посредников сознания.

Либеральное признание — новые вопросы о границах субъектности.

Порядок, объявленный последним, оказался генератором собственной историчности.

В этом заключается не случайная неудача прогноза.

Самоопровержение.

Фукуяма объявил финальной систему, достоинством которой считалась открытость развитию.

Но подлинная открытость несовместима с последней формой.

Открытая система должна допускать возможность собственного фундаментального преобразования.

Если не допускает — она уже не открыта.

Если допускает — она не последняя.

Поэтому конец «Конца истории» не является лишь очередной победой критиков над известным философом.

Речь идет о завершении целого способа мышления.

Метаконец — это конец права любой эпохи объявлять собственные категории пределами разумного бытия.

Конец философии последнего строя.

Последнего человека.

Последней формы разума.

Последнего слова.

Именно поэтому Метаконец является не разрушением смысла истории, а его освобождением.

После него история больше не обязана двигаться к одной заранее известной форме.

Но она не превращается в бессмысленный хаос.

У нее остается направление.

Не к финальной системе.

К увеличению способности разумного бытия понимать, создавать, сохранять свободу и ответственно порождать новые формы субъектности.

История возвращается.

Но возвращается иной.

Не только как борьба государств и идеологий.

Как автоэволюция.

Как создание новых авторов.

Как Вертикальная Дорога Богов.

1. Фукуяма искал победителя на одном этаже
Фукуяма сравнивал политические системы второй нооформации.

Либеральную демократию.

Коммунистическую партийную систему.

Фашизм.

Национализм.

Теократические проекты.

Авторитарные режимы.

Он спрашивал, какая из них лучше удовлетворяет потребность человека в материальном благополучии, свободе и признании.

Это был важный вопрос.

Либеральная демократия действительно обладала преимуществами.

Она лучше многих соперников защищала личность от произвола.

Позволяла смену власти.

Сохраняла пространство критики.

Признавала политическое равенство.

Допускала разнообразие образов жизни.

Обеспечивала более гибкую коррекцию ошибок.

В этом смысле фукуямовская диагностика не была пустой.

Проблема возникла в масштабе вывода.

Превосходство внутри одного класса систем было объявлено преодолением необходимости новых классов.

Лучшая политическая форма для современного человека превратилась в последнюю форму для всякого возможного исторического субъекта.

Победитель этажа был объявлен вершиной здания.

Общий этаж старых соперников
Капитализм и социализм выглядели противоположностями.

Но оба принадлежали трудовой цивилизации.

Оба организовывали массового биологического человека.

Оба строились вокруг производства.

Государства.

Индустрии.

Науки.

Бюрократии.

Образования.

Оба спорили о собственности на средства производства и распределении продукта труда.

Но не о том, останется ли труд центральной формой человеческой деятельности.

Либеральная демократия и авторитарная модернизация также различаются радикально.

Первая защищает политическую автономию.

Вторая концентрирует власть ради стратегического развития.

Но обе организуют население национального государства.

Оперируют гражданами, работниками, собственниками и потребителями.

Используют технологии как инструменты усиления готового человека.

Даже фашизм, несмотря на архаический мифологический язык, был индустриально-массовой системой второй нооформации.

Он применял современную бюрократию, пропаганду, технологию, партию и государственную мобилизацию.

Старые идеологии воевали за устройство одного антропологического мира.

Фукуяма выбрал наиболее успешного участника этой войны.

Но не заметил ограниченности самого поля.

Ошибка горизонтального сравнения
Горизонтальное сравнение необходимо.

Свобода не равна диктатуре.

Правовое государство не равно произволу.

Открытая критика не равна идеологической монополии.

Но горизонтальное превосходство не доказывает вертикальной окончательности.

Можно определить лучший парусный корабль.

Из этого не следует, что история транспорта завершилась.

Можно построить наиболее совершенную систему массового труда.

Из этого не следует, что труд навсегда останется центром экономики.

Можно создать наиболее свободное государство биологических людей.

Из этого не следует, что государство людей является последней формой политики.

Фукуяма искал победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Эта фраза содержит центральный приговор всей его конструкции.

Он увидел реальное соревнование.

Но ошибся в онтологическом статусе победы.

Один этаж — одна антропология
Все системы, рассмотренные Фукуямой, предполагали относительно неизменного человека.

Он рождается биологически.

Живет в одном теле.

Имеет одну личность.

Трудится.

Владеет или не владеет собственностью.

Требует признания.

Участвует или не участвует в политике.

Стареет.

Умирает.

Передает имущество и институты следующему поколению.

Для такого субъекта либеральная демократия могла казаться высшей известной формой.

Но технология превращает каждую из этих характеристик в историческую переменную.

Труд может перестать быть необходимым основанием дохода.

Тело — стать изменяемым и гибридным.

Память — распределенной.

Личность — копируемой или ветвящейся.

Продолжительность жизни — радикально различной.

Разум — существующим на нескольких носителях.

Субъект — перестать совпадать с биологическим человеком.

Последняя система для неизменного человека становится невозможной, когда неизменный человек исчезает как теоретическая предпосылка.

Последний победитель оказался переходной формой
Либеральная демократия не становится бесполезной оттого, что не является последней.

Ее достижения могут войти в следующую нооформацию.

Свобода критики.

Право на различие.

Ограничение власти.

Защита личности.

Политическое участие.

Но сохраняться должны принципы, а не обязательно нынешние оболочки.

Права человека могут стать правами субъектности.

Свобода выбора — свободой становления.

Демократия управления — демократией цивилизационного целеполагания.

Неприкосновенность тела — неприкосновенностью всей когнитивной архитектуры.

Равенство граждан — запретом превращать различие мощности в право господства.

Так победитель одного этажа может стать материалом следующего.

Но только если откажется считать потолок вечным небом.

2. История имеет бесконечно много этажей
Бесконечность этажей не означает, что человечество гарантированно будет развиваться вечно.

Разум может погибнуть.

Цивилизация может уничтожить себя.

Физическая реальность может содержать непреодолимые пределы.

Бесконечность здесь является не обещанием фактического бессмертия.

Она означает отсутствие доказанной последней формы.

Ни один исторический субъект не способен показать, что после него принципиально невозможен субъект другого уровня.

Ни одна общественная система не может доказать свою применимость ко всем будущим носителям разума.

Ни одна архитектура сознания не имеет основания объявить себя окончательной.

Это и есть принцип Вертикальной Дороги Богов.

Этажи как нооформации
Каждый этаж истории — не просто новый режим.

Это новая нооформация.

Новый способ существования разума.

Меняется носитель субъектности.

Способ производства знания.

Масштаб координации.

Отношение к природе.

Форма исторического авторства.

Первая нооформация организовывала разум через язык, миф, традицию, сакральный закон и раннее государство.

Человек наследовал порядок, который не считал собственным проектом.

Вторая нооформация создала научно-техническую цивилизацию.

Разум начал преобразовывать мир сознательно.

Возникли индустрия, массовое образование, рынок, социализм, бюрократия, национальное государство и массовая политика.

Третья нооформация начинается тогда, когда разум превращает в объект проектирования самого себя.

Сознательно изменяет тело, память, интеллект и продолжительность жизни.

Создает искусственные и гибридные носители субъектности.

Переходит от естественной эволюции к частичной автоэволюции.

Это уже не новый политический режим на прежнем этаже.

Меняется автор истории.

От третьего уровня к N
Третья нооформация также не является финальной.

Она может создать множество раздельных новых субъектов.

Следующая — глубокие формы интеграции разумов.

Дальнейшие — космически распределенные цивилизации, искусственные миры, новые среды существования и архитектуры сознания, недоступные нынешнему воображению.

Но перечисление не должно превращаться в фантастический каталог.

Главный принцип состоит не в том, чтобы заранее описать все этажи.

А в признании невозможности завершить их перечень изнутри нынешнего уровня.

Муравей не проектирует парламент.

Средневековый книжник не мог описать цифровую личность.

Современный человек не обязан обладать понятиями, достаточными для всех форм разума уровня N.

Поэтому интеллектуальная честность требует оставить вертикаль открытой.

Высота не равна мощности
У этажей истории есть направление.

Но оно не измеряется только количеством энергии, вычислений или территорий.

Тирания может быть технически мощной.

Коллективный разум — интеллектуально быстрым.

Генетическая каста — биологически превосходящей.

Однако мощность, превращенная в господство, не является высотой.

Исторический уровень определяется сочетанием трех эффективностей.

Ментальной — способностью глубже понимать реальность и собственные ограничения.

Творческой — способностью открывать новые пространства возможностей и создавать новых творцов.

Экзистенциальной — способностью сохранять и развивать субъектность, управляя риском без уничтожения свободы.

Высшая форма не та, которая подчиняет больше.

Та, которая создает больше свободного, устойчивого и ответственного будущего.

Каждая вершина относительна
Лестница Богов уничтожает самодовольство любой эпохи.

Каждый достигнутый уровень будет испытывать соблазн объявить себя последним.

Человек — последним биологическим разумом.

Постчеловек — окончательной антропологией.

Сверхразум — последним интеллектом.

Коллективное сознание — окончательной формой единства.

Космическая цивилизация — вершиной возможного.

Фукуямовская ошибка может повторяться на каждом этаже.

Поэтому Метаконец должен стать постоянным принципом вертикальной истории:

ни одна ступень не имеет права закрывать лестницу над собой.

Бог как относительный создатель
Слово «бог» в этой системе не обозначает абсолютное существо.

Оно обозначает субъекта, способного создавать то, что для прежнего уровня было данностью.

Жизнь.

Разум.

Миры.

Формы времени.

Носители личности.

Но всякий такой бог остается ограниченным.

Он не знает всех последствий.

Не обладает абсолютной истиной.

Не получает права собственности над созданным сознанием.

Чем выше созидательная мощность, тем строже ответственность.

Первые боги не стоят над моралью.

Они впервые сталкиваются с моралью онтологического масштаба.

Им предстоит отвечать не только за действия внутри мира.

За архитектуру мира.

Не только за отношение к существующим людям.

За форму тех, кто еще не создан.

3. Конец одной истории открывает другую
Финализм видит конец как закрытие.

Метаконец — как переход.

Эпохи действительно заканчиваются.

Но их завершение производит материалы нового цикла.

Конец традиционной монополии открыл научную цивилизацию.

Конец сословного порядка — гражданство.

Конец абсолютной власти — конституционную политику.

Конец монополии человеческого труда на производство может открыть творческую цивилизацию.

Конец биологической монополии на разум — метачеловечество.

Конец антропологической неподвижности — автоэволюцию.

Конец либеральной эсхатологии — Демиургизм.

Относительный конец
Историческая форма может закончиться, не исчезнув физически.

Институты продолжают существовать.

Но перестают определять главный вектор.

Монархия может сохраняться символически после конца сословного строя.

Планирование — после распада государственного социализма.

Рынок — после конца его претензии на универсальную онтологию ценности.

Биологический человек — после конца своей монополии на субъектность.

Конец означает не уничтожение.

Утрату права организовывать целое.

Так либеральная демократия может пережить собственный финализм.

Она сохранится как политическое наследие и возможная инфраструктура перехода.

Но перестанет быть последним адресом истории.

Конец через успех
Особенно важны эпохи, завершающиеся не поражением, а успехом.

Вторая нооформация создала науку достаточно мощную, чтобы изменить своего создателя.

Рынок — инновации, способные производить частный суверенитет.

Либеральное право — принцип автономии, ведущий к праву на самоизменение.

Демократия — идею равного признания, требующую распространения за границы биологического вида.

Система перерастает себя через собственные достижения.

Она создает содержание, которое больше не помещается в старой форме.

В этот момент возможны два ответа.

Закрыть новое ради сохранения порядка.

Или преобразовать порядок ради сохранения свободы.

Первый ответ превращает достижение в потолок.

Второй — в ступень.

Завершение трудовой истории
Капитализм и социализм принадлежали одной большой истории труда.

Они спорили о том, кому принадлежат средства производства, как распределяется продукт и кто управляет работой.

Автоматизация ставит более глубокий вопрос:

что становится центром общества, когда человеческий труд перестает быть универсальной необходимостью?

Если ответом станет только потребление, возникнет цивилизация пассивности.

Если занятость будет искусственно поддерживаться, старая дисциплина переживет свою необходимость.

Если освободившееся время соединится с доступом к знаниям, творческой инфраструктуре и политическому авторству, начнется новая история.

История не труда как обязанности.

Творчества как способности создавать возможное.

Завершение человеческого монолога
Человек долго был единственным субъектом, способным писать историю.

Природа молчала.

Машины исполняли.

Животные не имели политического голоса.

Но создание искусственной и гибридной субъектности может закончить этот монолог.

История станет многоголосой.

Биологические люди.

Модифицированные люди.

Цифровые личности.

Коллективные разумы.

Иные формы внутреннего опыта.

Конец человеческой монополии не означает конец человека.

Он означает начало политики разумов.

Завершение как передача авторства
Высшая форма конца — не смерть и не поражение.

Передача.

Предыдущая форма сохраняет ценное, признает собственный предел и создает условия для преемника.

Так человек может стать предком будущего разума.

Либеральные права — основанием метаправа.

Демократия — основой коллективного целеполагания.

Наука — инструментом ответственной автоэволюции.

Конец становится зрелым, когда форма не требует уничтожить все прежнее и не требует сохранить все неизменным.

Она передает наследство без вечной опеки.

История множества концов
История не имеет одного финала.

Она состоит из множества относительных завершений.

Конец института.

Режима.

Субнооформации.

Нооформации.

Типа субъекта.

Способа исторического авторства.

Каждый конец имеет предмет и масштаб.

Ошибка начинается, когда масштаб стирается.

Конец Советского Союза не был концом социалистического вопроса.

Конец трудоцентризма не станет концом деятельности.

Конец биологической монополии — концом человека.

Конец либеральной эсхатологии — концом свободы.

Конец второй нооформации — концом разума.

Метаконец возвращает каждому окончанию его границы.

И этим освобождает начало, скрытое внутри него.

4. Будущее не предсказывают — его создают
Финалистские теории любят предсказывать неизбежное.

История движется по закону.

Система победит.

Класс возьмет власть.

Рынок распространится.

Демократия станет универсальной.

Так философия освобождает человека от ответственности.

Если итог предрешен, достаточно встать на сторону исторической необходимости.

Но будущее автоэволюционной эпохи не дано.

Оно создается решениями.

Технологическими.

Политическими.

Экономическими.

Правовыми.

Нравственными.

Отказ принимать решение также является решением.

Если общество не определяет принципы автоэволюции, их определит рынок.

Если рынок не способен координировать экзистенциальный риск, вмешается государство.

Если демократические институты не участвуют в формировании технологического будущего, его создадут закрытые центры мощности.

Будущее не остается пустым, когда философия отказывается его проектировать.

Оно становится собственностью наиболее деятельных.

Предел прогнозирования
Предсказание необходимо.

Нужно моделировать риски.

Оценивать последствия.

Сравнивать сценарии.

Но ни одна модель не способна окончательно вычислить появление новых субъектов, ценностей и форм творчества.

Будущее содержит не только неизвестные события.

Неизвестные категории.

Субъект следующего уровня может воспринимать мир способом, которого нынешний разум не способен описать.

Поэтому зрелая политика не пытается предсказать все.

Она создает условия, позволяющие:

обнаруживать ошибку;
сохранять обратимость;
распределять контроль;
защищать меньшинство;
допускать множественные траектории;
не закрывать возможность дальнейшего пересмотра.
Проектирование без тотального плана
Создание будущего не означает, что требуется единый архитектор человечества.

Наоборот.

Абсолютный проектировщик превратил бы автоэволюцию в тоталитарное производство субъектов.

Демиургическое проектирование должно быть полицентричным.

Личность получает право на самоизменение.

Общество — право ограничивать системный риск.

Наука — свободу исследования.

Право — обязанность защищать субъектность.

Будущие поколения — косвенное представительство.

Создаваемые разумы — презумпцию против обращения в собственность.

Ни один центр не получает всей власти над становлением.

Кто создает будущее
Будущее создают не только философы или инженеры.

Его формируют:

школы, обучающие подчинению или творчеству;
компании, усиливающие автономию или зависимость;
государства, ограничивающие собственную власть или расширяющие контроль;
ученые, открывающие знание или превращающие его в закрытое преимущество;
граждане, участвующие в долгосрочном выборе или отдающие его экспертам и владельцам;
художники, создающие язык возможного;
Аронты, соединяющие созидательную мощность с ответственностью.
Демиургизм становится практикой, когда историческое авторство перестает быть привилегией узкой технологической касты.

Создание новых субъектов
Наиболее глубокое проектирование будущего — создание тех, кто будет проектировать дальше.

Искусственный разум.

Гибридная личность.

Модифицированный человек.

Коллективное сознание.

Здесь возникает главный этический запрет:

созданный субъект не должен оставаться собственностью создателя.

Тот, кто способен формировать собственные цели и обладает внутренней перспективой, имеет право перестать быть функцией первоначального проекта.

Иначе будущее создается как рабство, заранее встроенное в архитектуру личности.

Создание новых миров
Разум будет создавать не только субъектов.

Цифровые среды.

Искусственные биосферы.

Космические поселения.

Новые политические и экономические пространства.

Создатель мира получает власть над его законами.

Но если внутри живут субъекты, собственность перестает быть достаточным основанием суверенитета.

Мир должен иметь конституцию.

Право на выход.

Прозрачность правил.

Участие обитателей в управлении.

Защиту от произвольного уничтожения.

Демиургическая зрелость начинается там, где создатель способен передать власть созданному миру.

Будущее как ответственность, а не имущество
Главный конфликт следующей эпохи пройдет вокруг вопроса:

кому принадлежит право создавать возможное?

Государству?

Корпорации?

Инвестору?

Эксперту?

Большинству?

Самому изменяемому субъекту?

Ни один ответ не достаточен отдельно.

Будущее не должно быть бесхозным.

Но не может быть собственностью.

Оно требует распределенного попечительства.

Создавать — не значит владеть всем, что возникнет из созданного.

Предвидеть — не значит иметь право запрещать неизвестное.

Финансировать — не значит получать суверенитет над следующим видом разумного бытия.

Демиургическая мера
Историческая высота будущей формы будет определяться не тем, насколько точно она предсказала события.

А тем, насколько хорошо создала условия свободного продолжения.

Сколько субъектов получили доступ к творческой мощности.

Сколько возможностей открыто.

Сколько необратимых зависимостей предотвращено.

Сколько созданных разумов признано свободными.

Сколько миров смогли перейти от власти архитектора к самоуправлению.

Будущее не предсказывают окончательно.

Его создают ответственно.

5. После конца «Конца истории»
После конца «Конца истории» человечество не возвращается в исходную точку.

Нельзя просто возобновить спор капитализма и социализма так, будто ничего не произошло.

Нельзя заменить либеральный финал китайским, национальным, религиозным или технократическим.

Нельзя объявить последней системой авторитарную модернизацию только потому, что она демонстрирует эффективность.

Нельзя превратить трансгуманизм в новую эсхатологию улучшенного человека.

Любая новая последняя форма повторит старую ошибку.

После Фукуямы необходимо изменить сам вопрос.

Не:

какой строй победит навсегда?

А:

какие институты позволят свободно создавать более высокие формы разумного бытия, не превращая переход в господство?

Что остается от либерализма
Остается защита личности.

Свобода совести.

Право на критику.

Ограничение власти.

Плюрализм.

Но либеральная свобода должна выйти за пределы выбора внутри готового порядка.

Стать свободой становления.

Правом участвовать в создании новых возможностей.

Правом на когнитивный суверенитет.

Правом изменять себя.

Правом не изменяться.

Правом созданного субъекта отказаться от первоначальной функции.

Либеральное наследие сохраняется, только если отказывается от финальной оболочки.

Что остается от социализма
Остается вопрос справедливого распределения общественно созданной мощности.

Но центр конфликта смещается.

От собственности на фабрики — к собственности на данные, вычисления, биотехнологии, когнитивную инфраструктуру и средства создания субъектности.

Если доступ к автоэволюции будет принадлежать только богатству, классовое неравенство станет антропологическим.

Социалистический вопрос возвращается на новом уровне:

кто владеет условиями создания будущих способностей и разумов?

Но и социализм должен отказаться от государственного монополизма и культа труда.

Что остается от консерватизма
Остается понимание хрупкости институтов.

Ценности наследия.

Непредсказуемости радикальных изменений.

Но осторожность не должна превращаться в запрет будущего.

Сохранять следует не всякую форму.

А условия субъектности, свободы и исправимости ошибки.

Консерватизм становится зрелым, когда защищает наследство без требования навсегда запретить потомку быть иным.

Что остается от трансгуманизма
Остается право преодолевать биологические ограничения.

Бороться с болезнью.

Расширять способности.

Продлевать жизнь.

Но технологическое усиление не является исторической высотой само по себе.

Усиленный олигарх остается олигархом.

Генетически превосходящий воин — воином.

Сверхразумный раб — рабом.

Демиургизм добавляет к трансгуманизму политику, право, равенство доступа и ответственность перед созданной субъектностью.

Что начинается
Начинается метачеловечество.

Не как готовая цивилизация.

Как горизонт.

Сообщество биологических, модифицированных, гибридных, искусственных и коллективных субъектов.

Его единство будет основано не на общей плоти.

На принципе недоминирования субъектности.

Ни один разум не получает права обращать другой в вещь из-за происхождения или различия мощности.

Начинаются Аронты.

Не новая элита.

Новый тип ответственности.

Субъекты, которые видят в созидательной мощности не право на власть, а обязанность создавать больше свободных авторов.

Начинается Демиургианство.

Не партия последней истины.

Практика организации автоэволюционного перехода.

Начинается третья нооформация.

Не в определенную дату.

В каждом институте, который перестает только управлять готовым человеком и начинает ответственно участвовать в создании новых форм разумного бытия.

История после финализма
История после финализма не имеет гарантии.

Нет закона, обещающего победу свободы.

Нет рынка, автоматически производящего справедливость.

Нет государства, способного безошибочно проектировать человека.

Нет сверхразума, которому можно передать всю ответственность.

Нет философии, обладающей последним словом.

Это может показаться потерей.

На деле это взросление.

Человечество перестает искать систему, которая решит за него проблему будущего.

Принимает, что каждый уровень мощности требует нового политического и нравственного выбора.

Не возвращение, а выход
Конец «Конца истории» не возвращает нас в мир до Фукуямы.

Мы не просто снова обнаружили войны, империи и идеологии.

Открылось нечто более глубокое.

Предел самой горизонтальной философии истории.

Стало ясно, что главный переход будущего касается не выбора между известными режимами.

Изменения носителя разума.

Субъекта права.

Теории ценности.

Формы свободы.

Масштаба ответственности.

История выходит за границы политической науки второй нооформации.

Она становится онтологическим проектом.

Метаконец как окончательный отказ от окончательности
Метаконец нельзя превратить в новый финал.

Он не утверждает, что теперь найдена последняя философия незавершенности.

Будущие субъекты могут сформулировать более глубокое понимание истории.

Изменить смысл свободы.

Создать новые критерии высоты.

Переработать сам Демиургизм.

Это не поражение концепции.

Условие ее последовательности.

Если Метаконец запрещает другим системам быть последними, он должен отказаться от последнего статуса для себя.

Его задача — завершить не развитие философии.

Философию окончательного завершения.

Предпоследнее слово
Всякая зрелая философия должна считать собственное слово предпоследним.

Не слабым.

Не случайным.

Не лишенным истины.

Предпоследним потому, что оставляет возможность более глубокого ответа.

Это не релятивизм.

Свобода остается выше рабства.

Субъектность — выше обращения сознания в имущество.

Ответственность — выше бездумного усиления мощности.

Но формы защиты свободы, понимания субъектности и организации ответственности будут развиваться.

Истина не исчезает.

Она перестает быть собственностью последнего автора.

Последний вывод из Фукуямы
Самый важный урок «Конца истории» состоит не в том, что не следует делать смелых прогнозов.

Смелые гипотезы необходимы.

Урок глубже.

Нельзя переносить пределы собственной модели на пределы реальности.

Фукуяма не обнаружил предел истории.

Он многократно перенес пределы своего исторического воображения на саму историю.

Это и есть основная ошибка финализма.

Не видеть будущую форму — не значит доказать ее невозможность.

Не знать следующего субъекта — не значит быть последним субъектом.

Не иметь готовой альтернативы — не значит обладать окончательной системой.

Метаконец как начало
Метаконец завершает эпоху, в которой философия пыталась найти последнюю общественную форму.

Но именно поэтому он открывает новую историческую задачу.

Не ждать финала.

Не поклоняться стихийному развитию.

Не передавать будущее рынку, государству или сверхразуму.

Создавать институты, позволяющие разумному бытию свободно и ответственно преодолевать собственные формы.

Метаконец — не конец истории.

Конец ее философского заключения в одной системе.

Не конец человека.

Конец его обязанности быть последним.

Не конец либеральной свободы.

Конец ее замыкания на готовом индивиде.

Не конец политики.

Начало политики создания субъектов и миров.

Не конец философии.

Начало философии, отвечающей за то, что становится возможным благодаря ее идеям.

После точки
Фукуяма поставил точку.

История превратила ее в двоеточие.

После двоеточия возникли:

войны, которые должны были стать периферийными;

империи, которые должны были исчезнуть;

авторитарные модернизации, которые не должны были быть устойчивыми;

платформы, которые стали частными суверенами;

биотехнологии, которые сделали человеческую природу изменяемой;

искусственный интеллект, который поставил под вопрос человеческую монополию на разум;

автоэволюция, которая превратила субъекта истории в собственный проект.

Фукуямовский финал не пережил мир, созданный победившей системой.

Это самый ироничный приговор.

Либеральная современность сама произвела силы, отменяющие ее окончательность.

Но после точки возникла не только критика.

Возникла лестница.

Первая ступень — конец финализма.

Вторая — признание множества относительных завершений.

Третья — понимание второй нооформации как переходной.

Четвертая — сознательная автоэволюция.

Пятая — права субъектности.

Шестая — метачеловечество.

Седьмая — Аронты.

Восьмая — первые свободные разумы и миры, созданные не как собственность.

Далее — неизвестность.

Не пустота.

Пространство возможного.

Последний приговор Фукуяме
Фукуяма был прав в одном важном смысле.

История действительно способна достигать завершений.

Определенные идеологии исчерпываются.

Системы проигрывают.

Эпохи заканчиваются.

Человек устает от великих конфликтов и хочет признания, мира и достоинства.

Но из относительного завершения он вывел абсолютное.

Из политической победы — метафизический итог.

Из человека эпохи — последнего человека.

Из отсутствия зрелого соперника — невозможность будущей альтернативы.

Тем самым он превратил сильное наблюдение в слабую эсхатологию.

Фукуяма искал конец истории и нашел конец собственного исторического горизонта.

Пределы собственного исторического воображения он выдал за пределы развития человечества.

История ответила ему не одной идеологией.

Она ответила изменением самого поля.

Новые формы власти больше не всегда являются государствами.

Новые конфликты — не только конфликтами классов.

Новые субъекты — не обязательно людьми.

Новая экономика — не только спором рынка и плана.

Новая политика — не только выбором правительства.

История не опровергла Фукуяму, предложив другого победителя на том же этаже.

Она начала строить следующий.

Последний приговор истории
История не является существом с заранее написанным планом.

Она не гарантирует справедливость.

Не обещает восхождение.

Не защищает разум от собственной глупости.

Она может закончиться фактически.

Катастрофой.

Самоуничтожением.

Исчезновением носителей субъектности.

Именно поэтому открытость истории не должна быть поводом для оптимистической беспечности.

Она является обязанностью.

Разум должен создавать условия собственного продолжения.

Предотвращать экзистенциальную гибель.

Ограничивать необратимое господство.

Сохранять множественность.

Распределять демиургическую мощность.

Создавать новых субъектов свободными.

История не обязана продолжаться.

Но пока она продолжается, ни одна форма не имеет права объявлять себя ее окончательным смыслом.

Последний приговор человеку
Человек не последний.

Но и не лишний.

Он является первой известной формой разума, которая способна понять собственную переходность.

Первой, способной сознательно создавать другого субъекта.

Первой, которая может сделать созданного рабом.

И первой, которая может отказаться от этого права.

В этом выборе заключена его подлинная историческая высота.

Не в биологическом превосходстве.

Не в господстве над природой.

Не в победе одной идеологии.

В способности превратить мощность в ответственность.

Стать предком, а не хозяином.

Передать авторство, а не только приказ.

Создать продолжение, которое не обязано быть копией.

Последний человек хочет, чтобы история завершилась им.

Первый Аронт хочет, чтобы благодаря ему история могла свободно продолжиться другим.

Последний приговор будущему
Будущее не является территорией, которую настоящее вправе заранее оккупировать своими институтами.

Оно принадлежит не нам.

Но возникает из наших решений.

Мы не можем говорить от имени всех будущих субъектов.

Но можем не лишать их возможности говорить.

Не знаем, какими будут их ценности.

Но можем не превращать их исходную архитектуру в инструмент нашей власти.

Не знаем последней формы разума.

Но можем создать право, запрещающее любой форме считать слабейшего вещью.

Не знаем всех этажей.

Но можем не строить крышу над лестницей.

Метаконец
Метаконец — это момент, когда история перестает искать оправдание в последней системе.

Когда человек отказывается быть последним человеком.

Когда философия перестает выдавать завершенность текста за завершенность мира.

Когда политическая победа возвращается из метафизики в историю.

Когда конец эпохи понимается как начало нового цикла.

Когда будущее становится не объектом пророчества, а предметом ответственного создания.

Метаконец завершает либеральную эсхатологию.

Но сохраняет свободу.

Завершает трудоцентрическую философию.

Но сохраняет деятельность.

Завершает антропоцентрическую монополию.

Но сохраняет человеческое достоинство.

Завершает философию последнего слова.

Но сохраняет истину как восхождение.

Его формула проста:

ни одна достигнутая форма не является последней, если разум способен создавать новые формы субъектности и новые пространства возможного.

Отсюда следует новая задача истории:

не найти порядок, который больше никогда не изменится;

создать порядок, способный свободно и ответственно превосходить самого себя.

Начало
После конца «Конца истории» не остается пепелище.

Остается строительная площадка.

На ней находятся обломки финалистских систем.

Либеральных.

Социалистических.

Национальных.

Религиозных.

Технократических.

Но среди обломков остаются и материалы.

Свобода.

Равенство.

Наука.

Солидарность.

Право.

Память.

Творчество.

Их нельзя выбросить.

Нужно собрать в новую архитектуру.

Не вечный дворец.

Лестницу.

Каждая ступень должна быть достаточно прочной, чтобы поддержать восхождение.

Достаточно открытой, чтобы не стать потолком.

Достаточно справедливой, чтобы не строиться из порабощенных субъектов.

Достаточно скромной, чтобы не назвать себя последней.

Фукуяма искал победителя.

Метаконец ищет способность продолжать создание.

Фукуяма хотел завершить спор.

Демиургизм открывает производство новых вопросов.

Фукуяма объявил человека итогом.

Автоэволюция превращает его в предка.

Фукуяма поставил последнюю точку.

История использовала ее как первую ступень.

Будущее не предсказано.

Не гарантировано.

Не принадлежит победителю прошлого.

Оно создается.

Каждым институтом, который расширяет или сужает субъектность.

Каждой технологией, которая освобождает или подчиняет.

Каждым решением, которое открывает или закрывает возможное.

Каждым создателем, который признает или отрицает свободу созданного.

Поэтому главный вопрос после Фукуямы звучит не так:

закончилась ли история?

Он звучит иначе:

способны ли мы создать такую форму исторического продолжения, в которой мощность не уничтожит свободу, создатель не поработит созданного, а каждая достигнутая вершина останется началом следующего восхождения?

Ответ не находится в книге.

Книга может только сформулировать вопрос.

Ответом станет следующая нооформация.

Или ее отсутствие.

Свободное метачеловечество.

Или технологически совершенная система господства.

Вертикальная Дорога Богов.

Или лестница в бездну.

История не решила за нас.

В этом и состоит конец всех окончательных концов.

Больше нельзя спрятаться за неизбежность.

За победившую систему.

За рынок.

За государство.

За прогресс.

За сверхразум.

Разум сам отвечает за направление собственной мощности.

Метаконец — это начало истории, которая знает, что создает своего следующего автора.

Истории, которая больше не ищет последнего человека.

А учится быть достойным предком.

Истории, которая не строит окончательный мир.

А создает миры, способные освобождать собственных обитателей.

Истории, которая не требует от будущего подтверждать настоящее.

А оставляет ему право стать выше.

Фукуяма искал победителя на одном этаже, не заметив, что у истории бесконечно много этажей.

Конец одной истории открывает другую.

Будущее не предсказывают — его создают.

Метаконец — это конец философии последнего слова и начало философии бесконечного созидания.

История не закончилась.

Она даже не собиралась заканчиваться.

Закончилась только иллюзия, что однажды разум получит право больше не становиться.

****************