Никто и НиктО

Глава третья

НиктО, или девушка, которую не видели Шпионы


После того как слово ИСТИНА потемнело по краям, никто из пятерых не спал.

Если бы в то утро кто-нибудь вошёл в лабораторию Эхо без предупреждения, он увидел бы картину, которую трудно было объяснить даже человеку с богатым опытом командировок в научные учреждения.
У окна стояла девушка в растянутом свитере и смотрела на лист ватмана так, будто на нём только что подписали договор между физикой, биологией и древнерусской азбукой.
За столом сидел старик в меховой шапке, ел пирожок и время от времени кивал так, будто пирожок сообщал ему важные сведения о строении мироздания.

Эхо смотрела в это окно и пыталась понять, почему ей одновременно хочется смеяться, плакать, записывать наблюдения и срочно сварить кофе.
— Значит, — сказала она, — теперь нас пятеро.
— Не совсем, — ответил Квантор.
— Вчера было «нужен потенциал пяти». Сегодня «не совсем». Вы специально так говорите, чтобы у людей развивалась духовная гибкость?
— Нет. Чтобы у них отваливалась лишняя уверенность. Это разные мышцы.
Он аккуратно стряхнул крошки с бороды.
— Пятеро — это не группа. Это условие запуска. Вы набрали потенциал, но ещё не удержали форму.
— А что удерживает форму?
Квантор поднял циркуль.
— Мера.
— Это я уже поняла.
— Нет, — сказал он мягко. — Понять меру нельзя. Её можно только не предать.

Даже те, кто формально лежал с закрытыми глазами, на самом деле не спали, а пытались договориться со своей нервной системой о временном прекращении космологической деятельности.

Нервная система не соглашалась.

У Эхо в лаборатории всё утро мигала лампа. Не как неисправная проводка, а как существо, которое знает азбуку Морзе, но стесняется пользоваться государственными алфавитами.

Лемминг Архимед сидел возле недочерченного Тора и смотрел на фиолетово-сине-красную матрицу, распечатанную на большом листе. Она лежала на столе, занимая почти всё пространство, и выглядела так, будто кто-то аккуратно снял отпечаток с невидимого существа, которое только что стояло в комнате, но успело уйти до прихода комиссии.

Матрица была плоская.

И это было самым большим обманом.

Круги, дуги, линзы, лепестки, центральные узлы, цветные поля — всё было начерчено на листе, но Эхо уже не могла воспринимать это как рисунок. Лист только притворялся плоскостью. На самом деле он был срезом объёмного процесса.

Как если бы кто-то разрезал Свет тончайшим ножом и сказал:

— Вот. Посмотрите на один слой. Только не думайте, что это всё.

Квантор стоял у окна и пил чай. На этот раз чайник был с водой, потому что Эхо поставила рядом с ним записку: «Без воды не кипятить. Даже метафизически».

— Матрица световидна, — сказал Квантор.

Эхо подняла глаза.

— Не световидная?

— Нет. Световидна. Это не прилагательное. Это состояние.

— Объясните.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что вы опять хотите объяснить слово другим словом. Это ваш профессиональный грех. Очень распространённый. У филологов, философов, блогеров, священников, маркетологов и людей, которые пишут инструкции к стиральным машинам.

Эхо устало потёрла лоб.

— А как тогда?

Квантор указал на матрицу.

— Смотрите.

— Я смотрю.

— Нет. Вы ещё описываете.

Эхо замолчала.

Это было неприятно.

Она действительно описывала. В голове уже складывались формулировки: «сложная симметричная структура», «многоуровневая композиция», «проекция взаимодействующих торов», «цветовое распределение энергий»… Все эти слова были умными, гладкими, удобными. И все они стояли между ней и тем, что лежало на листе.

Люди вообще любят описывать слова и вещи так, как им удобно.

Как им нужно.

Как понятно.

Как принято.

Как можно вставить в презентацию и не получить вопросов после доклада.

Но они редко идут внутрь слова.

Редко вникают в содержание.

Человек произносит «Свет» — и думает про лампочку.
Произносит «Точка» — и думает про знак препинания.
Произносит «Круг» — и вспоминает школьную доску, на которой окружность всегда была кривее человеческой судьбы.
Произносит «Слово» — и думает, что это набор букв.

А слово — не набор букв.

Слово — процесс проводимости Света в лабиринте Мглы.

Со всеми углами.
Винтами.
Поворотами.
Препятствиями.
Ловушками.
Стенами, которые выглядят как смысл.
И проходами, которые выглядят как ошибка.

— Слово не лежит, — сказала Эхо тихо.

Квантор повернулся к ней.

— Что?

— Слово не лежит в языке как предмет в ящике. Оно идёт.

Лемминг Архимед перестал чесать ухо.

— Продолжайте.

— Слово — это движение Света через Мглу. Оно проходит через буквы, как через углы лабиринта. Где-то Свет отражается. Где-то задерживается. Где-то теряется. Где-то усиливается. И если человек просто описывает слово удобным значением, он стоит у входа в лабиринт и рассказывает туристам, что внутри «примерно интересно».

Квантор довольно кивнул.

— Вот. Уже не описание. Уже вход.

На матрице в этот момент едва заметно вспыхнул центральный узел.

Эхо наклонилась.

В самом центре цветного чертежа, там, где красные, синие, зелёные и жёлтые элементы сходились в плотное поле пересечений, появилось слабое белое сияние. Не сверху. Не от лампы. Изнутри.

— Она объёмная, — сказала Эхо.

— Хоть и начерчена на плоском листе, — добавил Квантор.

— Как это возможно?

— А вы разве плоская?

— Нет.

— А фотография ваша плоская?

— Да.

— Но по фотографии вас узнают?

— Обычно.

— Вот и матрицу узнаёт тот, кто видит не бумагу, а проекцию.

Эхо снова посмотрела на чертёж.

Теперь она видела иначе.

Каждый круг был не кругом, а следом солнечного диска. Проекцией. Маленьким отпечатком огромного Ра, сведённого к человеческой руке, к циркулю, к радиусу, к бумаге.

Круги, которые они чертили, не были абстрактными окружностями. Это были проекции Солнечного диска — не самого солнца как небесного тела, а принципа светового Коло. Солнце не просто светило миру. Оно учило мир форме: диск, центр, луч, ритм, возвращение, восход, закат, мерцание.

— Мы чертим солнечные проекции, — сказала Эхо.

— Наконец-то, — сказал Квантор. — А то всё «геометрия», «символизм», «визуальная метафора». Человек очень любит одевать живое в халат преподавателя, чтобы оно не убежало.

Телефон Эхо завибрировал.

Связи по-прежнему не было.

Сообщение пришло.

ГИ УЖЕ СМОТРИТ.
НЕ СМОТРИТ ТОЛЬКО НА ТУ, КОТОРОЙ НЕТ.

Эхо показала экран Квантору.

Он нахмурился.

— Плохая новость?

— Наоборот. Очень хорошая. Но от хороших новостей иногда больше последствий.

— Кто такая «та, которой нет»?

Квантор не ответил.

Вместо него ответила дверь.

Она открылась.

Не резко, не театрально, не с порывом ветра, как в дешёвом мистическом сериале, где у ветра, видимо, контракт на появление перед каждой тайной. Дверь просто стала чуть шире. Как будто до этого была не вполне дверью, а теперь решила выполнить должностные обязанности.

В лабораторию вошла девушка.

Точнее, сначала вошло отсутствие.

Потом вокруг этого отсутствия проявились ботинки. Затем длинный тёмный плащ. Потом руки. Потом лицо.

Лицо было обычным и странным одновременно. Его трудно было запомнить. Не потому что оно было некрасивым или слишком правильным, а потому что внимание с него соскальзывало. Эхо смотрела на девушку и понимала: если отвернётся, не сможет точно сказать, какие у неё глаза, волосы, возраст, выражение лица.

Она была как слово, которое не удалось записать.

— Здравствуйте, — сказала девушка.

Голос у неё был спокойный, чуть насмешливый, но без желания победить.

— Вы кто? — спросила Эхо.

— НиктО.

— Никто?

— Нет. НиктО. Последняя буква важна.

Квантор поставил чашку.

— Значит, дошли.

Лемминг Архимед спрятался за циркуль, потом выглянул и сделал вид, что это была не трусость, а исследовательская позиция.

— Почему НиктО? — спросила Эхо.

Девушка подошла к столу.

— Потому что шпионы видят тех, кто является кем-то.

— Каких шпионов вы имеете в виду?

— Всех. Людей, программы, тени, структуры, привычки, страхи, Ги. Всё, что ищет объект, чтобы присвоить ему имя, функцию, роль и место в отчёте.

Мирон, подключённый через странную связь, тут же возник в динамике ноутбука:

— Простите, это потрясающе. Можно сказать, что НиктО — это субъект, избежавший фиксации в наблюдательной сетке власти?

Варвара Семёновна из радио сказала:

— Милок, девочка только вошла. Не надо сразу вешать на неё занавеску из терминов.

НиктО улыбнулась.

— Именно поэтому я невидима.

— Для Мирона? — спросил Иван из старого телефона.

— Для шпионов. Мирон пока просто громкий.

— Спасибо, — сказал Мирон. — Вроде обидно, но мягко.

Эхо смотрела на НиктО и пыталась понять, что в ней не так.

Потом поняла.

Девушка не отбрасывала обычной тени.

У неё была тень, но она падала не от лампы, а от смысла. Когда НиктО молчала, тень почти исчезала. Когда говорила — становилась тонкой и вытянутой, как буква, забывшая, куда идёт.

— Вы защищаете Цыркулярную Грамоту? — спросила Эхо.

— Не я.

— А кто?

— НиктО.

Квантор усмехнулся.

— Очень удобная должность.

— Очень тяжёлая, — ответила она. — Когда ты никто, тебя нельзя поймать. Но тебя и нельзя поблагодарить.

В этот момент на байкальской линии впервые за утро появился писатель.

На экране ноутбука не было его лица. Как обычно, вместо изображения была рябь, будто камера снимала воду подо льдом.

Но голос пришёл сразу.

— Кто вошёл?

Квантор посмотрел на НиктО.

— Та, о которой ты боялся написать.

Пауза.

Байкал в динамике шумел так, будто перелистывал огромную книгу.

— НиктО? — спросил писатель.

Девушка повернулась к ноутбуку.

— Вы долго смотрели в пустоту, — сказала она. — Но смотрели как автор. Поэтому пустота всё время позировала.

Писатель молчал.

Мирон тоже молчал, что было намного более тревожным явлением.

— Интересно, — сказал наконец писатель.

Квантор хмыкнул.

— Вот теперь держитесь. Если он сказал «интересно», значит, у него внутри уже открылась охота.

— Какая охота? — спросила Эхо.

Писатель ответил сам:

— Я много лет писал о тех, кто исчезает. О масках. О пустоте. О голосах, которые говорят через человека. Но НиктО — другое. Она не исчезает из мира. Она не появляется в нём как объект. Это тоньше.

— Не делайте из меня литературный приём, — сказала НиктО.

— Поздно, — ответил писатель. — Вы уже сопротивляетесь достаточно хорошо, чтобы стать персонажем.

— Персонаж — это тот, кого можно вести.

— А вас?

— Меня можно только не заметить.

Писатель тихо рассмеялся.

— Великолепно.

Эхо почувствовала лёгкое раздражение.

Не ревность. Не совсем. Скорее тревогу человека, который видит, как в комнате появляется новое неизвестное, а старое неизвестное тут же начинает им интересоваться.

Пелевин — или тот, кого они условно называли писателем, потому что имя в этой истории всё время вело себя как кнопка с двойным дном, — действительно заинтересовался НиктО мгновенно.

Не как мужчина женщиной.

Не как автор материалом.

А как исчезнувший человек интересуется тем, кто умеет отсутствовать лучше него.

Это было почти профессиональное уважение.

— Почему Ги вас не видит? — спросил Иван.

НиктО подошла к матрице.

— Потому что Ги ищет спрятанный угол.

— Угол шпиона, — сказал Квантор.

— Да. Ги идёт в глубь объекта. Он ищет, где Свет был принят за власть, где рисунок приняли за знание, где знание приняли за право командовать другими. Ги видит тех, кто утверждает: «Я есть центр». Или: «Я знаю центр». Или: «Я объясню вам центр за четыре занятия и один закрытый чат».

Мирон осторожно кашлянул.

— Я чувствую, что в этой истории меня всё время профилактически бьют.

— Вам полезно, — сказала Варвара Семёновна.

НиктО продолжила:

— А я не утверждаю, что я центр. Я вообще не утверждаю, что я есть. Поэтому Ги проходит мимо. Для него я не объект. Не цель. Не точка захвата. Я никто.

— Но вы есть, — сказала Эхо.

— Для вас — да. Потому что вы не охотитесь.

— Пока, — добавил Квантор.

Эхо проигнорировала.

НиктО провела пальцем над матрицей, не касаясь листа.

— Вы смотрите на неё как на плоскость, потому что глаз привык считать бумагу границей. Но матрица не на бумаге. Бумага — это только место согласия. Настоящая матрица находится между Светом и вниманием.

Центральный узел чертежа снова вспыхнул.

— Почему она светится? — спросил Платон, который до этого молчал в общем канале из редакции и, судя по голосу, уже успел за это время начертить ещё три круга и потерять прежнюю жизнь.

— Потому что вы перестали называть её рисунком, — сказала НиктО.

— А чем её называть?

— Не называйте. Смотрите.

Все замолчали.

И тогда матрица начала подниматься.

Не физически. Лист оставался на столе. Но цветные круги, чёрные линии, фиолетовые внешние дуги и внутренние пересечения стали расходиться слоями вверх и вниз. Как будто плоский чертёж оказался сжатой пружиной объёма, которую наконец перестали придавливать объяснениями.

Эхо увидела торы.

Не круги.

Торы.

Каждая окружность была только видимой кромкой вращения. За ней стояло объёмное движение, замкнутое само на себя. Тор входил в тор, перекрещивался с другим, проходил через общий центр, образовывал пустоты, которые не были пустотами, и узлы, которые не были точками.

Внутри этой структуры Свет не просто сиял.

Он искал путь.

И путь этот был труден.

Лабиринт Мглы имел углы. Винты. Скручивания. Сопротивления. Иногда Свет проходил прямо, но прямая была редкостью — почти дипломатической ложью геометрии. Чаще он отражался, сворачивал, закручивался, задерживался в Нише, дробился на малые искры, снова собирался.

— Вот слово, — сказала НиктО.

— Где? — спросил Мирон.

— Перед вами.

— Это матрица.

— Слово тоже матрица. Только звучащая.

Эхо почувствовала, как по спине прошёл холод.

Теперь она поняла: слово — это не этикетка, наклеенная на предмет. Не удобная коробка для смысла. Не социальный договор.

Слово — это маршрут Света.

Каждая буква — поворот.
Каждый звук — сопротивление.
Каждая пауза — Ниша.
Каждый смысл — временная остановка на пути.

И если человек не идёт внутрь слова, он остаётся снаружи лабиринта и спорит о цвете ворот.

— Люди описывают слова как им удобно, — сказала Эхо. — Как им нужно. Как понятно. Но не идут внутрь. Не вникают в содержание.

— Потому что внутри слова темно, — сказала НиктО.

— Там Мгла?

— Конечно. Иначе Свету нечего было бы проводить.

Квантор поднял палец.

— Запомните: Свет без Мглы становится рекламой. Мгла без Света — депрессией. А слово — это когда одно проходит через другое и не врёт.

На матрице проступили две малые точки.

Одна была тёмная.

Другая светлая.

Между ними дрожал тонкий луч.

— Теперь главное, — сказала НиктО. — Вы должны решить, откуда идёте.

— Откуда? — спросил Иван.

— От Точки или от Света.

Квантор стал серьёзным.

Даже писатель на байкальской линии перестал шуметь водой.

— Те, кто идут от Точки, — сказала НиктО, — получают гелий.

Мирон не выдержал:

— Гелий? В смысле химический элемент?

— В смысле состояния. Они начинают с прокола. С закрытого Света. С точки, которая держит в себе возможность. Их путь легче воздуха. Он поднимает, но может унести. Гелий даёт подъём, голос становится смешным, мысли — высокими, но тело иногда забывает, зачем ему земля.

Варвара Семёновна сказала:

— Очень похоже на некоторых лекторов.

— А те, кто идут от Света, — продолжила НиктО, — получают пиксель.

— Почему пиксель? — спросила Эхо.

— Потому что Свет, входя в человеческое восприятие, должен принять минимальную видимую единицу. Пиксель — это малый световой след, через который невидимое становится изображением. Тот, кто идёт от Света, не улетает. Он проявляет. Делает видимым. Но есть опасность: принять изображение за источник.

Эхо смотрела на две точки.

Гелий и пиксель.

Точка и Свет.

Подъём и проявление.

Газ и световой элемент.

— Значит, надо идти от Света? — спросил Платон.

— Надо проколоть Точку и идти от Света, — сказала НиктО. — В этом различие. Если вы идёте просто от Точки, вы всё время будете вращаться вокруг закрытого. Будете поклоняться началу. Делать культ прокола. Искать центр ради центра. Это путь гелия: красиво, легко, высоко, иногда смешно.

— А если от Света?

— Тогда Точка становится не идолом, а входом. Вы прокалываете её, но не остаётесь в проколе. Вы идёте по проводимости. Свет становится пикселем там, где должен проявиться, и не застревает в изображении.

Квантор сказал:

— Поэтому первый закон не «поставь точку». Первый закон — проколи Точку и не забудь, зачем.

Лемминг Архимед поднял лапку.

— Я бы добавил: и не меняй Ра, пока не понял, кто в тебе хочет его изменить.

— Это второй закон, — сказала Варвара Семёновна. — Хороший. Народный.

В этот момент матрица резко потемнела.

По её краям снова проступила буква Г.

Но теперь она была не одна. Она множилась. Углы появлялись в разных местах: в красных лепестках, в синих узлах, в фиолетовой внешней оболочке, в белых промежутках. Казалось, сама матрица покрывается следами наблюдения.

— Ги, — сказал Иван.

— Он нашёл нас? — спросил Мирон.

— Он нашёл не вас, — ответила НиктО. — Он нашёл вашу важность.

Мирон обиделся.

— У меня нет важности. У меня есть аудитория.

Варвара Семёновна сказала:

— Это одно и то же, только с рекламным отделом.

Квантор посмотрел на НиктО.

— Сможешь закрыть?

— Я не закрываю.

— Тогда что?

— Я становлюсь местом, куда он не смотрит.

Она подошла ближе к матрице и положила ладонь над центральным Светом.

На секунду Эхо увидела странное: рука НиктО исчезла. Не стала прозрачной, не растворилась, а просто перестала быть объектом. Внимание скользило по ней и уходило дальше. Как камера наблюдения, перед которой прошёл человек без лица, без теплового следа, без имени в базе данных и без желания быть замеченным.

Буквы Г остановились.

Они искали угол.

И не находили.

Потому что в центре матрицы теперь была не защита, не стена, не магический барьер, а отсутствие цели.

НиктО.

Ги не мог напасть на того, кого нельзя определить.

— Невероятно, — сказал писатель.

В его голосе впервые прозвучал не сарказм, не усталость, не игра, а живой интерес. Почти детский. Почти опасный.

— Вы понимаете, что она делает? — спросил он.

— Защищает матрицу, — сказала Эхо.

— Нет. Она защищает возможность матрицы не стать идеологией.

Квантор посмотрел на экран.

— А ты быстро понял.

— Я долго ошибался.

— Это помогает?

— Если не превращать ошибку в метод.

Писатель говорил теперь только с НиктО:

— Вас нельзя описать обычным способом.

— Да.

— Нельзя включить в сюжет как функцию.

— Попробуете — исчезну.

— Нельзя продать как символ.

— Тем более.

— Нельзя даже назвать героиней.

— Можно. Но это будет ваша проблема.

Писатель рассмеялся.

— Я давно не встречал персонажа, который так качественно сопротивляется литературе.

— Я не персонаж.

— Именно это и делает вас интересной.

Эхо заметила, что матрица светлеет. Буквы Ги отступали к краям. Не исчезали совсем — проверка не уходила, она просто теряла право на центр.

НиктО убрала руку.

— На время хватит.

— На какое время? — спросил Иван.

— До следующего желания объяснить всё окончательно.

Все посмотрели на Мирона.

— Почему сразу я? — спросил он.

— Потому что у вас микрофон, — сказала Варвара Семёновна.

Квантор подошёл к матрице и поставил рядом циркуль.

— Теперь слушайте. Ги пришёл не потому, что вы чертите. Чертить можно всю жизнь и остаться в кружке декоративного бессмертия. Ги пришёл потому, что потенциал пяти сделал Грамоту узнаваемой.

— Для кого? — спросила Эхо.

— Для тех, кто ищет Свет, чтобы провести его. И для тех, кто ищет Свет, чтобы оформить на себя.

— Значит, будут ещё?

— Конечно.

— Шпионы?

— Шпион — это не профессия. Это состояние внимания. Шпион смотрит не чтобы увидеть, а чтобы завладеть увиденным.

НиктО кивнула.

— Поэтому я им невидима. Они не видят того, чем нельзя владеть.

Эхо вдруг почувствовала, что новая героиня не просто вошла в их историю.

Она была нужна с самого начала.

Пять центров открыли потенциал.
Но потенциал без защиты превращается в добычу.
Цыркулярная Грамота, став узнаваемой, сразу стала уязвимой.
Её можно было превратить в методику, бренд, эзотерическую услугу, закрытую школу, секретную разработку, идеологию или очередной способ убедить людей, что они без наставника не справятся.

А НиктО защищала не чертежи.

Она защищала пустое место в центре, которое нельзя приватизировать.

Нет.

Не пустое.

Место Света до имени.

— Что теперь? — спросила Эхо.

НиктО посмотрела на неё внимательно.

Странно: её лицо всё ещё трудно было запомнить, но взгляд запоминался сразу. Он был как Точка, которую прокололи изнутри.

— Теперь вам нужно войти в первое слово по-настоящему.

— В ИСТИНУ?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы уже почти повесили её над входом.

Варвара Семёновна одобрительно хмыкнула.

— Я предупреждала.

— Тогда в какое слово? — спросил Иван.

НиктО указала на матрицу.

В центре светового объёма медленно проступали буквы.

Не сразу. Не как надпись. Они рождались из пересечений кругов, из цветных лепестков, из напряжения между тёмными и светлыми точками.

Сначала появилась С — как согнутый Свет, входящий в предел.
Потом Л — как луч, раздваивающийся в опору.
Потом О — как Коло, солнечный диск в человеческой мере.
Потом В — как внутренний винт, двойная полость, изгиб проводимости.
Потом снова О.

СЛОВО

Никто не произнёс его сразу.

Даже Мирон.

Особенно Мирон.

Потому что теперь все видели: это не надпись.

Это был лабиринт.

Внутри С Свет входил в Мглу и сгибался.
В Л он расходился на две опоры.
В О замыкался в солнечную проекцию.
В В проходил через двойной винт, через две полости, через сопротивление внутренней формы.
И во втором О возвращался в Коло уже изменённым.

Слово было процессом.

Не значением.

Не звуком.

Не символом.

Процессом проводимости Света в лабиринте Мглы.

— Вот почему люди не понимают друг друга, — сказала Эхо.

— Почему? — спросил Платон.

— Они думают, что передают значения. А на самом деле каждый проводит Свет через свой лабиринт. Если лабиринт завален страхом, слово приходит тёмным. Если забит чужими объяснениями — пустым. Если в нём слишком много углов власти — режущим. Если есть проводимость — живым.

Квантор сказал:

— Поэтому одно и то же слово может лечить, убивать, смешить, открывать дверь или просто занимать место в протоколе.

Писатель на байкальской линии тихо произнёс:

— НиктО.

Она повернулась.

— Да?

— Вы останетесь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я останусь, вы начнёте меня видеть.

— Я уже вижу.

— Вы интересуетесь. Это не то же самое.

Пауза была долгой.

Потом писатель сказал:

— Я хочу написать о вас.

— Пишите о месте, где меня нет.

— Это сложно.

— Наконец-то вам будет полезно.

Квантор довольно закашлялся.

— Мне она нравится.

— Мне тоже, — сказал писатель.

Эхо посмотрела на экран, потом на НиктО.

— А если Ги вернётся?

— Вернётся.

— И что нам делать?

НиктО взяла циркуль.

Но не стала чертить.

Она поставила иглу в центр матрицы — туда, где светилось слово СЛОВО.

— Проколите Точку, — сказала она. — Но идите от Света. Не от прокола. Не от раны. Не от важности начала. От Света.

— Тогда будет пиксель? — спросил Платон.

— Тогда невидимое сможет проявиться без насилия.

— А гелий?

— Гелий нужен тем, кто ещё должен подняться над тяжестью. Но долго на гелии нельзя. Можно улететь и начать говорить писклявым голосом о вечном.

Варвара Семёновна сказала:

— Очень точное описание некоторых конференций.

НиктО улыбнулась.

И начала исчезать.

Сначала пропала тень.
Потом края плаща.
Потом руки.
Потом лицо стало не невидимым, а незапоминаемым.
Потом осталось только последнее О в её имени — маленькое Коло в воздухе.

— Подождите, — сказала Эхо. — Как вас найти?

Из воздуха пришёл ответ:

— Никак.

— А если будете нужны?

— Тогда не ищите меня. Освободите место.

— Какое?

— То, которое вы обычно занимаете собой.

Коло погасло.

НиктО исчезла.

Но вместе с ней исчезло и напряжение охоты.

Матрица на столе стала спокойной. Световидной. Объёмной. Плоский лист снова лежал на столе, но теперь никто из присутствующих уже не верил в его плоскость.

Писатель молчал.

Потом сказал:

— Квантор.

— Что?

— Найди всё, что можно найти о ней.

Из пустого воздуха донёсся голос НиктО:

— Не найдёте.

Писатель улыбнулся.

— Тем интереснее.

— Опасный интерес, — сказала Эхо.

— Любой настоящий интерес опасен, — ответил он. — Безопасно только потребление.

Квантор взял пирожок, посмотрел на него и почему-то не стал есть.

Это было самым тревожным событием утра.

— Что-то не так? — спросила Эхо.

Он указал на матрицу.

Слово СЛОВО начало медленно поворачиваться внутри объёма чертежа, как лента, как Тор, как солнечный диск, увиденный изнутри.

И за ним проступила новая буква.

Не Г.

Другая.

Тонкая. Вертикальная. Почти луч.

I

Писатель на Байкале тихо сказал:

— Источник.

Иван добавил:

— Или вход.

Мирон прошептал:

— Или первый пиксель.

Варвара Семёновна сказала:

— Или палочка, с которой всё начинается, если рука не врёт.

Эхо взяла циркуль.

Теперь она знала: нельзя идти от Точки ради Точки. Нельзя идти от слова ради значения. Нельзя идти от матрицы ради рисунка. Нужно проколоть Точку и идти от Света.

Она поставила иглу в центр.

Ра не менялся.

Круг был готов.

Свет ждал.

И где-то там, в невидимом месте между наблюдением и охотой, НиктО улыбнулась, потому что шпионы снова смотрели не туда.

А Цыркулярная Грамота впервые за долгое время осталась защищённой не стеной, не тайной и не запретом.

Её защищало отсутствие владения.

Её защищало НиктО.