Жуткая история с оптимистическим финалом

Сергей Петрович вышел из кабинета начальника с ощущением, что его только что постригли под ноль. "Опять план завысили, — бурчал он в лифте. — Им лишь бы шерсти побольше. Мы для них — овцы, бессловесные твари".
В вестибюле он задержался у большого зеркала. Поправил галстук, пригладил волосы. И замер.
Из зеркала на него смотрел не просто уставший мужчина. Смотрел тот, кто ещё неделю назад отказался ехать на конференцию, потому что "всё равно решат без меня". Тот, кто не спросил надбавку, потому что "не люблю скандалить". Тот, кто промолчал, когда его идею присвоил молодой коллега, потому что "не буду же я как баран упираться".
Сергей Петрович приблизился к стеклу. Ровно стриженные виски, аккуратный пробор. Он вдруг понял: его никто насильно не стриг. Он сам давал ножницы в чужие руки, каждый раз опуская взгляд, когда дело касалось его интересов. Овца — это не тот, кого стригут. Овца — это тот, кто не бодается даже за свой клок шерсти.
Он усмехнулся, отошёл от зеркала и, уже выходя на улицу, подумал: "В понедельник я всё-таки попрошу прибавку. А если нет — пошлю их на ..."
В груди вдруг стало легко и тепло. Как будто он сменил овечью шкуру на человеческую.

В понедельник Сергей Петрович вошёл в кабинет начальника без привычной робкой походки. Сел напротив, положил руки на стол.
— Иван Егорыч, нужно пересмотреть моё положение в институте.
Начальник оторвался от монитора, удивлённо приподнял бровь. Потом усмехнулся:
— Серёжа, ты же знаешь, сейчас не сезон. Бюджет ужат, попозже вернёмся к этому вопросу.
— Я знаю, — спокойно ответил Сергей Петрович. — Но я не прошу прибавки. Я прошу вернуть мне мою работу. Ту, что я делал до того, как её отдали Костику. Или я ухожу. Сегодня.
В кабинете повисла тишина. Иван Егорыч впервые за пять лет посмотрел на Сергея Петровича не как на удобный винтик, а как на человека, который готов хлопнуть дверью.
— Ты чего это? — растерялся начальник. — Костик молодой, перспективный.
— Перспективный — пусть сам перспективит. А мой проект — мой. Я его выносил два года. Или я, или он.
Иван Егорыч помялся, постучал пальцами по столу. Потом вздохнул:
— Ладно. Чёрт с тобой. Забирай свой проект. И оклад тебе поднимем на десять процентов. Но чтобы без драм.
Выйдя из кабинета, Сергей Петрович остановился у большого зеркала в вестибюле. Посмотрел на себя. На лице играла довольная, чуть хитрая улыбка.
"Овцы, говорите? — мысленно усмехнулся он. — Овцы не торгуются. Овцы не ставят ультиматумов. А я поставил".
Он одёрнул пиджак, поправил галстук и пошёл к себе, впервые за долгие годы чувствуя, что шерсть на нём отросла — но теперь её будут стричь только по его собственному желанию.

Через час позвонил Иван Егорыч:
— Серёжа, зайди.
В кабинете сидел Костик, красный, как рак. Начальник смотрел холодно.
— Значит так. Я подумал. Ты, Сергей, ценный кадр. Но если ты ставишь ультиматумы, значит, ты считаешь себя незаменимым. А незаменимых нет. Костик забирает проект полностью. А ты переходишь в другой отдел. Без прибавки. Без вопросов.
Сергей Петрович открыл рот. Хотел сказать про два года работы над проектом, про ночи, про идеи. Но язык прилип к нёбу. Всё те же ножницы уже крутились опять в чужих руках.
— Хорошо, — выдавил он и вышел из кабинета. Глаза сухие. Руки не дрожат — онемели.
В зеркале вестибюля он увидел не лицо. Увидел морду. Серую, с отвислыми ушами и тупым покорным взглядом. Он моргнул — морда моргнула. Он дёрнул щекой — она дёрнула. Зеркало не искажало. Зеркало срывало маску.
Он подошёл ближе. Прижался носом к стеклу. Там, внутри, стояла овца, которая только что сама отдала ножницы. Сказала "хорошо" . Не царапнула копытом. Не боднула. Сказала "хорошо" и вышла, поджав хвост.
Он ударил кулаком по зеркалу. Трещина разошлась паутиной, и вместо целой овцы стало четыре. Пять. Десять. Стадо. Все с его лицом. Все с его ушами. Все блеяли беззвучно, глядя на него в ответ.
— Я не овца, — прошептал он.
Зеркало молчало.
Тогда он разбил его вторым ударом. Осколки посыпались на пол. В каждом торчал осколок его собственного глаза. Он посмотрел на порезанную руку — кровь капала на пол. И вдруг понял: кровь у него красная, и у овец — красная. Шерсть — серая, и у него — серая. Глаза — испуганные, и у него — испуганные.
Он сел на пол, среди стекла. Из разбитых кусков на него смотрела целая отара. Все — он. Все — покорные. Все — уже готовые к стрижке.
Из приёмной вышла секретарша. Увидела кровь, осколки, мужчину на полу. Не сказала ни слова. Просто взяла швабру и начала сметать осколки — вместе с его отражением, вместе с его лицом, вместе с тем, кем он ещё мог бы стать.
Он поднялся. Поправил пиджак. Пошёл к выходу. У двери обернулся. Секретарша уже мыла пол. В мокрой луже плавали мелкие серые волоски.
Он потрогал свой затылок. Волосы были на месте. Но он точно знал — утром их не будет. Стрижка уже назначена.
Он вышел на улицу. Весенний ветер трепал волосы. Сергей Петрович пошёл к метро. Люди оборачивались, но он не понимал — почему. Шёл, смотрел под ноги, считал плитки. Одна треснутая, две целые, одна с пятном. Остановился у ларька с шаурмой. Продавец, узбек в засаленном фартуке, уставился на него и даже перекрестился.
— Ты чего? — спросил Сергей Петрович.
Продавец молча протянул маленькое зеркальце, какое обычно вешают над кассой. Сергей Петрович взял. Глянул.
Вместо лица — баранья голова. Шерсть клочьями, рога скрученные, глаза жёлтые, зрачки — щёлочками. Он дёрнулся — голова дёрнулась. Крикнул — голова раскрыла пасть, но вместо крика — тоскливое, низкое "бе-е-е".
Продавец отшатнулся. Женщина с коляской закричала. Парень в спортивном костюме достал телефон, начал снимать.
Сергей Петрович побежал. Метнулся в арку, потом в подворотню, потом в тёмный двор. Сердце колотилось. Ножницы? У него в сумке лежали ножницы, он всегда носил с собой, чтобы подрезать усы. Достал. Они блеснули в тусклом свете фонаря.
Он посмотрел на свои руки. Руки были человеческие. Почему руки — да, а голова — нет? Он поднёс ножницы к виску. Отрезал прядь. Упала серая, жёсткая, как проволока. Он посмотрел на прядь на ладони. Она шевелилась. Дышала.
— Нет, — прошептал он. — Нет, я человек.
Он отрезал ещё. И ещё. И ещё. Кромсал шерсть, сдирал с затылка, с щёк, с подбородка. Кровь текла ручьями, смешиваясь с серым пухом. Он резал, пока ножницы не выскользнули из пальцев и не звякнули об асфальт.
Он поднял голову. Напротив стоял мусорный бак, а в нём выброшенное кем-то старое зеркало. Он посмотрел. Оттуда на него смотрело лицо. Без кожи. Мясо, сухожилия, белые кости черепа, голые глазные яблоки. Но — человеческое. Человеческое лицо.
Он улыбнулся. Мясо на щеках разъехалось.
— Я человек, — сказал он.
Зеркало молчало. Глазницы смотрели пусто.
Он выбежал из двора. На улице его ждала скорая. И врач, и санитары, и двое полицейских. Кто-то вызвал.
Он пытался сказать: "Я свободен!"  — но из горла вырывалось только "бе-е-е, бе-е-е" . Санитары скрутили его, натянули смирительную рубашку. Полицейский наклонился:
— Тихо, тихо, овечка. Сейчас увезём.
Сергей Петрович захрипел. Закрыл глаза. В темноте под веками он увидел бесконечное стадо. Бесконечный загон. Бесконечную очередь к ножницам. И впереди — самого себя. Без кожи. Без лица. С одним только "бе-е-е", повторяющимся бесконечно.

Он открыл глаза. Потолок в машине скорой был белый, стерильный, как лист бумаги. И на нём, большими буквами, кто-то написал маркером:
"ТЫ ВСЕГДА ЗНАЛ"
Сергей Петрович выдохнул. Последний раз.
И перестал быть.
Теперь он — просто овца в стаде. Как и все. Навсегда.

Через месяц на рабочее место Сергея Петровича сел молодой парень. Денис. Двадцать три года, диплом с отличием, глаза горят. Первым делом он повесил над столом маленькое зеркальце — "для порядка, чтобы видеть, кто за спиной" .
В первый день Иван Егорыч похлопал его по плечу:
— Денис, ты наш перспективный кадр. Работай, не подведи.
Денис кивал, улыбался, записывал. На второй день ему свалили отчётность Сергея Петровича — никто не разобрал, где что. Денис разобрал. Засиделся до одиннадцати.
На третий день Костик подошёл с идеей:
— Слушай, тут проект старый, Серёга его тянул, но так и не дотянул. Может, ты возьмёшь? Я замолвлю словечко.
Денис обрадовался. Схватил папку. Улыбнулся. Посмотрел в зеркальце — и замер.
Из отражения на него глянул не он. Глянул Сергей Петрович. Без кожи, без глаз, с распахнутым ртом, из которого тянулось бесконечное, беззвучное "бе-е-е" . Денис моргнул — отражение моргнуло.
Денис выбежал в коридор. Сердце колотилось. Он упёрся руками в подоконник, тяжело дышал. Через минуту подошла секретарша, та самая, со шваброй.
— Ты чего, мальчик? — спросила она ласково. — Видишь чего?
Денис поднял глаза. За спиной секретарши, в стеклянной двери, отражалась она сама. С бараньей головой. С копытами.
Она обернулась. Провела ладонью по его лицу.
— Не смотри, — сказала она. — Привыкнешь.
Денис дёрнулся. Отшатнулся. Посмотрел на свои руки — пока человеческие. Но в стекле двери они уже превращались в копыта.
Он побежал к выходу. В вестибюле — большое зеркало. Остановился. Вдохнул.
Из зеркала на него смотрел он. С человеческим лицом, испуганными глазами и мокрыми щеками. Денис выдохнул с облегчением.
А потом в зеркале, за его спиной, появилась тень. Высокая с ножницами. И голос, знакомый до дрожи:
— Не торопись. Твоя стрижка ещё впереди.
Денис обернулся. Никого.
Снова посмотрел в зеркало. Там уже стояла овца. Серая. Безропотная. С именем на табличке: "Денис. Вторая смена" .

На следующий день, когда он снова подошёл к турникету и приложил пропуск, турникет пискнул: "Бе-е-е. Добро пожаловать" . В лифте ехали молча. Коллеги не смотрели друг на друга, а смотрели в пол. И только в полированных стенках кабины отражалось стадо.
Кто-то тихо прошептал:
— Главное — не смотреть в зеркало по утрам. Иначе увидишь, кем стал.
Лифт открылся на пятом этаже. Денис вышел. Сел за стол Сергея Петровича. Открыл папку и начал работать.
Зеркальце над столом он снял. Но оно не исчезло. Оно просто перевернулось обратной стороной к стене, чтобы никто не видел.
Но каждый день, ложась спать, Денис слышал голос из стены. Тихое, монотонное "бе-е-е" . И отвечал себе:
— Я человек. Я человек.
И засыпал, чтобы утром снова прийти в офис, где его ждали и уже точили ножницы.

Дочитав до этого места, читатель может подумать: уж очень мрачное завершение истории. И будет неправ. Потому что это был ещё не конец. Это была лишь одна из бесконечных стрижек.
А дальше было так. Вечером, когда Денис в мрачном настроении проходил мимо старого ангара неподалёку от работы, он услышал, как внутри радостно и звонко стучат молотки по металлу. Там рабочие ковали въездные ворота. И в этот момент сквозь гул ударов он отчётливо различил чей-то хриплый, но весёлый голос: «Хватит работать! Ну её на х*** — докуём завтра!» И в этой простой фразе было столько спокойной, животной уверенности в завтрашнем дне, что на душе у Дениса вдруг отпустило. Он сунул руку в карман, нащупал зеркальце, которое случайно прихватил с работы, и, не глядя, швырнул его в грязную лужу. Уже не оглядываясь, он пошёл дальше, громко напевая: "А я иду, шагаю по Москве ..."
Он шёл и чувствовал, как с плеч спадает серая шерсть. Думал о том, что, наверное, быть человеком — это просто уметь сказать: "Пошло всё на х*** - докуём завтра" . И когда "завтра"  наступит, оно будет точно твоим.