Вера, Люба и Надя...

Вера, Люба и Надя...
Вера сидела на ржавом карнизе девятого этажа, свесив ноги в пустоту. Балахон из дешевой синтетики хлопал на ветру, как простыня с конвейера фабрики скорби. В руках она держала потухшую свечу из пчелиного воска — такие выдавали в ритуальном отделе «Пятерочки» по акции: три по цене двух отпеваний.

Внизу, во дворе-колодце, Любовь подтягивала кружевной чулок, цепляя его за крючок пожарной лестницы. Движение было отточенным, хищным и абсолютно бессмысленным — внизу никого не было, кроме бродячего пса, жующего картонную коробку.
— Чокнутая в чёрном балахоне, кто она? — крикнула Любовь вверх, поправляя съехавший пояс. Голос у нее был прокуренный, но с обертонами кастрированного ангела.

Надежда эффектно выпустила изо рта кольцо сизого дыма. Она сидела на перевернутом мусорном баке, закинув ногу на ногу так, что мини-юбка потеряла всякий смысл, превратившись в чистую философскую категорию.
— Это Вера, — ответила Надежда, стряхивая пепел прямо на свежую могильную герань в палисаднике. — Она так часто отпевала умерших с её именем на губах, что наконец рехнулась.

— Как это? — Любовь закрепила второй чулок и теперь любовалась своим отражением в луже, где плавали окурки со следами помады.
— Буквально, — пожала плечами Надежда. — Понимаешь, статистика — самая жестокая религия. Когда умирает человек, его душа делает последний выдох. И если этот выдох совпадает с вибрацией твоего имени… ну, ты же знаешь, как работает резонанс. Мосты рушатся от шага роты солдат. А человеческая душа, проходящая через игольное ушко небытия, звучит громче любой симфонии.

Вера наверху кивнула невидимому собеседнику и затянула гнусавым басом: *«Со святыми упокой, раб Божий Валера…»* На слове «Валера» ее голос сорвался на фальцет. Она дернулась, чуть не потеряв равновесие.
— Валера был третьим за сегодня, — меланхолично продолжила Надежда, затягиваясь ментоловым испарителем. — До него были две старухи. Агриппина и Серафима. Вера пыталась их утешить. Говорила им перед самой агонией: «Не бойтесь, я здесь». И они верили. У них хватало сил прошептать только одно слово. Самое честное слово во Вселенной.

Любовь достала из сумочки тюбик гигиенической помады.
— И что?
— Ничего. Статистика сошлась. Три раза подряд. Имя собственное стало эпитафией. Представь: ты всю жизнь строишь мосты к людям, а в финале каждый из них падает тебе прямо на темя, потому что на табличке написано твое имя. Экзистенциальный бумеранг. Эмпат бы заплакал от такой изящной петли времени. Циник бы продал ей эту петлю в ипотеку под двенадцать процентов годовых.

Вера вдруг замолчала. Спустилась с карниза на пожарную лестницу. Подошла к Надежде. В ее глазах не было безумия, там была лишь сухая, канцелярская пустота диспетчера небесной сортировочной. Она молча взяла у Надежды сигарету, сделала глубокую затяжку и впервые в жизни закашлялась мирским дымом.
— Вы тоже скоро начнете, — сказала Вера хрипло. — Ты, Надь, когда будешь держать кого-то за руку, он посмотрит на твои накладные ногти и прошепчет «На…», подавившись последним воздухом. А ты, Люб… Твои клиенты вообще говорить разучились. Они будут просто мычать от удовольствия. Звук будет похож на «Лю-ю-ю…».

Любовь замерла с открытым тюбиком помады. Красная жирная черта дрогнула на ее верхней губе, превращаясь в вопросительный знак.
— И что нам делать? — спросила она севшим голосом.
— Переименовываться, — Вера швырнула недокуренную сигарету в вечность. — Я вот подумываю стать Зоей. Или Клавдией. Желательно кем-нибудь, чьи имена пишут исключительно на банках с тушенкой ГОСТ 32125-2013. Там нет ни любви, ни надежды. Только мясо, жир и срок годности. Идеальная теология. Никакого резонанса. Никаких мостов.

Она развернулась и пошла прочь, в сторону районной поликлиники, где в регистратуре вечно пахло валидолом и неизбежностью. Ее черный балахон мелькнул в арке и исчез.

Надя посмотрела на Любу. Люба смотрела на свою сумку, где лежал паспорт.
— Может, станем цифрами? — тихо предложила Любовь. — Семь и Восемь. Цифры не умеют любить. И надеяться. Значит, на них никто не сможет положиться в последнюю секунду. Мы будем свободны.
— Слишком красиво, — скривилась Надежда. — Отдает дешевым буддизмом для менеджеров среднего звена. Знаешь, о чем я сейчас думаю? О том, что эта дура в балахоне права. Если нас назовут в конце, значит, всё, что мы делали до этого — имело значение. А это самое страшное проклятие. Куда страшнее, чем сойти с ума.

Где-то высоко над двором, в серой мякоти московского неба, зажглась новая звезда. Она пульсировала ровно в такт трем именам, которые больше не хотели быть произнесенными. Художник обязательно нарисовал бы вокруг нее трех барашков в коробках, но коробки давно сгнили, а барашки научились курить ментоловые испарители и ждать своей очереди в регистратуре загробного диспансера.