Всё изменяется, ничто не исчезает

  Как-то за полночь, пересмотрев для занятий со школьниками античную литературу, я на некоторое время забылся. И вдруг встрепенулся: за столом разместились... ни дать ни взять Д'Артаньян и его друзья, три мушкетёра! Один из четверых, самый старший по виду, листал какую-то книгу... Это был, конечно, Атос. Понимая, что меня никто здесь не видит, я приблизился к столу и прислушался, что обсуждает эта достопочтенная компания.
  Портос: Мсье Атос, да что вы так увлеклись этой латинской тарабарщиной! Все мы были когда-то вынуждены зубрить эти стихи или похожие на них.
  Д'Артаньян: Но латынь лучше знаете вы, Атос. Я помню, что вам случалось поправлять даже Арамиса -  когда он допускал какую-то ошибку, поставить глагол в правильном времени или существительное в нужный падеж..
  Портос: Что вы на это скажете, господин аббат?
  Арамис: Я всё-таки вполне научился, думаю, ценить древнюю словесность. Так значит, Атос, вы принесли нам поэму Публия Овидия Назона?
  Атос: Да, мой сударь, и она называется "Метаморфозы", то есть, по-гречески, "превращения".
  Арамис: В основном в школе мы зубрили стихи Вергилия об Энее и оды Горация.
  Атос: Да, а Овидий был младшим современником этих двух поэтов. Все они собирались у известного богача Мецената и читали, состязаясь, свои творения.
  Арамис: И было это, как я помню, после Цезаря, при императоре Августе.
  Атос: Вот я и решил разобрать самую большую поэму Назона, в которой действуют многие достославные герои отдалённых времён, и боги, которые тоже у древних поступали, совсем как люди.
  Д'Артаньян: Древние образцы всё же крепко отпечатались в нас, не правда ли, господа? Ведь было время, когда я считал Атоса – Ахиллом, Портоса – Аяксом, а Арамиса – Иосифом.
 
  Портос: Человек уж так устроен, что ему всегда чего-то не хватает.
  Атос: Вот и мне до этого часа не хватало такой темы для разговора, в котором можно оценить многое на этом свете. И господин Назон дал нам эту тему. Вот как он начинает эту поэму:
In nova fert animus m;t;t;s d;cere f;rm;s
corpora; d;, coept;s (nam v;s m;t;stis et ill;s)
adsp;r;te me;s pr;m;que ab or;gine mund;
ad mea perpetuum d;d;cite tempora carmen!
Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы
Новые. Боги, — ведь вы превращения эти вершили, —
Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселенной
До наступивших времен непрерывную песнь доведите.
  Сперва говорится о том, что было до сотворения мира:
Не было моря, земли и над всем распростертого неба, —
Лик был природы един на всей широте мирозданья, —
Хаосом звали его. Нечлененной и грубой громадой,
Бременем косным он был, — и только, — где собраны были
Связанных слабо вещей семена разносущные вкупе.
  И вот началось творение.
Бог и природы почин раздору конец положили.
Он небеса от земли отрешил и воду от суши.
Воздух густой отделил от ясность обретшего неба.
  Арамис: Означают ли слова о боге то, что Овидий признавал единого Творца?
  Атос: Я бы сказал, что поэт, видимо, сам не мог выбрать для себя, кто же сотворил наш мир - божества язычников, единый Бог-Творец или природа, как считают   некоторые мудрецы. Но вот всё возникло из прежнего Хаоса: моря, реки, горы, леса, звёзды, рыбы, птицы, звери. А Прометей вылепил первых людей:
Сделал подобье богов, которые всем управляют.
И между тем как, склонясь, остальные животные в землю
Смотрят, высокое дал он лицо человеку и прямо
В небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи.
  Портос: За это, кажется, Прометея пригвоздили к скале?
  Д'Артаньян: Да что вы, дружище Портос, не за это - за то, что он дал людям огонь.
  Атос: Но об этом Овидий подробно не рассказывает. Он перечисляет времена, бывшие на земле - золотой, серебряный, медный и железный века. От древнейшего блаженства и бессмертия люди перешли к различным тяготам. А труд по созданию рода человеческого довершила земля из крови поверженных богами гигантов:
Влажною стала земля и горячую кровь оживила;
И, чтоб от рода ее сохранилась какая-то память,
Образ дала ей людей. Но и это ее порожденье
Вовсе не чтило богов, на убийство свирепое падко,
Склонно насилье творить. Узнаешь рожденных от крови!
  Атос: Друзья, всё же мы чем-то ещё отличаемся помимо того, что приходится, да, увы, проливать кровь...
  Портос: Мы играем на лютне, танцуем, рифмуем, наконец, мы кадим фимиамом в честь дам.
  Атос: Ровно этим занимался и Овидий.
  Д'Артаньян: И среди нас есть стихотворец - это вы, Арамис.
  Арамис: Вы, д'Артаньян, льстите мне - да, я иногда пишу стихи, но пусть лучше Атос почитает певца века Августа.
  Атос: После подробного очерка о космогонии Овидий ведёт речь о том, как небеса превратили некоторых существ в растения.
  Портос: Это занятно! Что же нужно сделать,  чтобы стать растением? Я в какое-нибудь бы тоже превратиться не прочь. Читайте, Атос.
  Атос: Первая Феба любовь — Пенеева Дафна; послал же
Деву не случай слепой, а гнев Купидона жестокий.
Как-то Делиец, тогда над змеем победою гордый,
Видел, как мальчик свой лук, тетиву натянув, выгибает.
«Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? —
Молвил. — Нашим плечам пристала подобная ноша,
Ибо мы можем врага уверенно ранить и зверя;
Гибельным брюхом своим недавно давившего столько
Места тысячью стрел уложили мы тело Пифона.
Будь же доволен и тем, что какие-то нежные страсти
Может твой факел разжечь; не присваивай подвигов наших!»
Сын же Венерин ему: «Пусть лук твой все поражает,
Мой же тебя да пронзит! Насколько тебе уступают
Твари, настолько меня ты все-таки славою ниже».
Молвил и, взмахом крыла скользнув по воздуху, быстрый,
Остановился, слетев, на тенистой твердыне Парнаса.
Две он пернатых достал из стрелоносящего тула,
Разных: одна прогоняет любовь, другая внушает.
Та, что внушает, с крючком, — сверкает концом она острым;
Та, что гонит, — тупа, и свинец у нее под тростинкой.
Эту он в нимфу вонзил, в Пенееву дочь; а другою,
Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона, и тотчас
Он полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.
  Д'Артаньян: Не от того, кто влюблен впервые, можно требовать умения молчать. Первой любви сопутствует такая бурная радость, что ей нужен исход.
  Атос: Но вредный мальчик Амур устроил всё совсем не радостно для Аполлона. Юноша-бог погнался за убегающей нимфой.
Силы лишившись, она побледнела, ее победило
Быстрое бегство; и так, посмотрев на воды Пенея,
Молвит: «Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков,
Лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!»
Только скончала мольбу, — цепенеют тягостно члены,
Нежная девичья грудь корой окружается тонкой,
Волосы — в зелень листвы превращаются, руки же — в ветви;
Резвая раньше нога становится медленным корнем,
Скрыто листвою лицо, — красота лишь одна остается.
  Д'Артаньян: И что же теперь Аполлон?
  Атос: Чувствительное сердце — разбитое сердце. Светоносному Аполлону не оставалось ничего, как срезать лавровые ветви, превратив их в венок поэзии, украшающий самого бога. В первых частях поэмы у Овидия часто идёт речь о том, как  волею судьбы люди превращались в деревья, цветы. Так и прекрасный юноша Нарцисс.
Когда про него воспросили,
Много ль он лет проживет и познает ли долгую старость,
Молвил правдивый пророк: «Коль сам он себя не увидит».
  Нарцисс отвергал всех, кто им восторгался, отверг и любовь нимфы Эхо, которая была наказана Юноной за то, что отвлекала его от слежки за царственным супругом, когда Юпитер увлекался разными нимфами. Эхо лишь повторяла последние слова собеседника. Эхо, обиженная Нарциссом, убежала в глушь и от неё остался лишь голос. А Нарцисса покарала Немезида-Рамнузия. Вот он пришёл к ручью. Почитайте это место, Арамис.
  Арамис: Воду он пьет, а меж тем — захвачен лица красотою.
Любит без плоти мечту и призрак за плоть принимает.
Сам он собой поражен, над водою застыл неподвижен,
Юным похожий лицом на изваянный мрамор паросский.
  Атос: И вот Нарцисс полюбил своё отражение и осыпал поцелуями воду.
  Арамис: Легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий?
Жаждешь того, чего нет; отвернись — и любимое сгинет.
Тень, которую зришь, — отраженный лишь образ, и только.
В ней — ничего своего: с тобою пришла, пребывает,
Вместе с тобой и уйдет, если только уйти ты способен.
Но ни охота к еде, ни желанье покоя не могут
С места его оторвать: на густой мураве распростершись,
Взором несытым смотреть продолжает на лживый он образ,
Сам от своих погибает очей.
  Атос: И так он и умер, прикованный к своему отражению. Но превратился в белый цветок - нарцисс.
  Арамис: Портос, вы самонадеянны, как Нарцисс, заметьте это.
  Портос: Учтите, Арамис: меня не так-то легко свалить, я это знаю по опыту.
  Атос: А вот кого оказалось легко свалить - так это сына солнечного Аполлона Фаэтона. Он пришёл во дворец восходящего Солнца, чтобы отец подтвердил, что он - его родитель. В знак доказательства бог обещал сыну исполнить любое его желание. И тот сразу захотел проехать по небу в колеснице вместо отца. Тот долго отговаривал Фаэтона:
Чтоб направленье держать, никакой не отвлечься ошибкой,
Должен ты там пролетать, где Тельца круторогого минешь,
Лук гемонийский и пасть свирепого Льва; Скорпиона,
Грозные лапы свои охватом согнувшего длинным,
И по другой стороне — клешнями грозящего Рака.
  Однако отговоришь ли юношу от желания побыть солнцем? И Феб дал ему свою колесницу.
  Арамис: Вы, Атос, намекаете на кого-то, я понимаю. На балет с планетами и солнцем... Но можно себе представить, что творилось в небе!
  Д'Артаньян: Конечно, Фаэтон шарахался в стороны, ехал очень низко...
  Атос: Трещины почва дала, и в Тартар проник через щели
Свет и подземных царя с супругою в ужас приводит.
Море сжимается. Вот уж песчаная ныне равнина.
Где было море вчера; покрытые раньше водою,
Горы встают и число Киклад раскиданных множат.
Рыбы бегут в глубину, и гнутым дугою дельфинам
Боязно вынестись вверх из воды в привычный им воздух;
И бездыханны плывут на спине по поверхности моря
Туши тюленьи. Сам, говорят, Нерей и Дорида
Вместе с своими детьми в нагревшихся скрылись пещерах.
Трижды Нептун из воды, с лицом исказившимся, руки
Смелость имел протянуть, — и трижды не выдержал зноя.
  Какой масштаб, господа! Какая фантасмагорическая картина!
  Портос: Что сказали бы бывалые моряки про это нагретое море? Сам Нептун испугался!
  Д'Артаньян: Действительно, как сильно это всё описал поэт!
  Портос: Понятно, чем это закончилось.
  Атос: Юпитер бросил в несчастного возницу молнию - Фаэтон упал на землю и разбился. Где-то в Европе его нашли сёстры и оплакали, и их слёзы стали янтарём.
  Портос: Прискорбный случай! Хотя янтарь мне нравится. Много же в этой книге всяких притч.
  Атос: Жизнь — это четки, составленные из мелких невзгод, и философ, смеясь, перебирает их.
  Портос: Но этот Овидий всё поучает нас и поучает - к чему это?
  Арамис: Вы знаете, мой друг, что я ненавижу поучения, кроме тех случаев, когда их произносит Атос. А если поэма "Метаморфозы" завладела им, то это чего-нибудь стоит.
  Атос: Господа, посмотрите в окно - вы видите яркие звёзды. Между таковыми, образующими созвездия, плутал в небе самонадеянный юноша Фаэтон. Но древние сложили много сказаний о том, как стали созвездиями люди, животные и всякие диковинные существа. Какое созвездие мы считаем - в Северном полушарии - самым запоминаемым и ориентируемся по нему?
  Портос: Конечно, Большую Медведицу.
  Атос: И вот как появилось оно по поэме Овидия. Юпитер в очередной раз пленился нимфой - прекрасной Каллисто. Юнона разгневалась и превратила красавицу в медведицу. Почитайте, друг Д'Артаньян.
  Д'Артаньян: «Знать вы хотите, зачем из небесного дома спустилась
К вам царица богов? Уж небом другая владеет!
Пусть я солгу; коль в ночи, обнимающей мир темнотою,
В самой небесной выси, удостоенных только что чести
Вы не увидите звезд — мою язву! — в месте, где полюс
Крайним вокруг обведен кратчайшим поясом неба.
Истинно, кто оскорбить не захочет Юнону? Обидев,
Кто затрепещет? Одна что с ними могу я поделать?
Много же сделала я! Обширно могущество наше!
Я запретила ей быть человеком, — богинею стала!
Так-то дано мне виновных карать, вот как я могуча!
Лучше пусть прежний свой вид обретет и звериную морду
Скинет! Так сделал уж раз он с той Форонидой аргивской!
И почему он, прогнав Юнону, не ввел ее в дом свой,
В спальню мою не вселил и не выбрал в зятья Ликаона?
Если трогает вас небреженье к питомице вашей,
Эту Медведицу вы от пучины морской удалите
И в небеса за разврат попавшие звезды гоните, —
Не погружаться чтоб ей, распутнице, в чистое море!»
  И поэтому звёзды Большой Медведицы никогда не заходят?
  Атос: Да, мой сударь, если не считать того, что они, как теперь известно, заходят у антиподов, далеко на юге.
  Портос: Непонятно, право же, почему это считалось наказанием - когда звёзды всегда ночью светят людям! Моряки уж точно должны благодарить Юнону!
  Арамис: Но уж конечно, больше всего созвездий напоминают про деяния славного Персея! Сам Персей, Андромеда, её родители - Кассиопея и Цефей, и то чудовище, которое победил этот герой, кет или цет, как его называли древние, а позже его стали представлять, как Кита. На нашем веку, господа, предлагали назвать Персея апостолом Павлом, а Кассиопею - Марией Магдалиной. Как вам это понравится?
  Д'Артаньян: Но лучше оставить всё, так как решили древние. Они же впервые описали эти звёзды.
  Атос: Согласен с вами. Овидий посвятил Персею большое место в поэме. Победив с помощью даров богов Медузу, он взял с собой её голову, обращающую при взгляде на неё всё в камень.
  Портос: С таким молодцем нужно поосторожнее!
  Атос: И вообще Персей носится на крылатых сандалиях по всему свету, и спасение Андромеды - это лишь одно из его деяний.
  Он и туда и сюда, дождевой наподобие тучки,
Мчится, с эфирных высот на далеко лежащие земли
Взор свой наводит и круг целиком облетает вселенной.
Трижды он Рака клешни и Аркты холодные видел;
То на Восток уносило его, то обратно на Запад.
  Арамис: Я прочитаю, как Овидий объяснил происхождение кораллов деяниями Персея:
Он же, воды зачерпнув, омывает геройские руки
И, чтобы жесткий песок не тер головы змееносной,
Вниз настилает листвы и в воде произросшие тростья
И возлагает на них главу Форкиниды Медузы.
Каждый росток молодой с еще не скудеющим соком,
Яд чудовища впив, мгновенно становится камнем;
Стебли его и листва обретают нежданную крепость.
Нимфы морские, дивясь, испытуют чудесное дело
Тотчас на многих стеблях, — и сами, того достигая,
Рады, и вот семена все обильнее в воду бросают.
Так и осталось досель у кораллов природное свойство:
Только их воздух коснись — и сразу становятся тверды;
Что было в море лозой, над водою становится камнем.
  Портос: Вот это не лишено остроумия.
  Атос: Вон там, господа - посмотрите на звёзды в окно - яркая Вега. Созвездие Лиры - это цитра, или кифара, непревзойдённого фракийского певца, Орфея. Того, кто укрощал музыкой и пением хищников и оживлял камни. Уж как горевал Орфей после  смерти своей Эвридики! Так горевал, что отправился за ней в преисподнюю, заиграл там и запел. Прочитайте, Д'Артаньян.
  Д'Артаньян: Внемля, как он говорит, как струны в согласии зыблет,
Души бескровные слез проливали потоки. Сам Тантал
Тщетно воды не ловил. Колесо Иксионово стало.
Птицы печень клевать перестали; Белиды на урны
Облокотились; и сам, о Сизиф, ты уселся на камень!
Стали тогда Эвменид, побежденных пеньем, ланиты
Влажны впервые от слез, — и уже ни царица-супруга,
Ни властелин преисподних мольбы не исполнить не могут.
  Атос: Да, случилось невозможное - Плутон возвратил Орфею супругу.
  Д' Артаньян: Вот Эвридику зовут; меж недавних теней пребывала,
А выступала едва замедленным раною шагом.
Принял родопский герой нераздельно жену и условье:
Не обращать своих взоров назад, доколе не выйдет
Он из Авернских долин, — иль отымется дар обретенный.
Вот уж в молчанье немом по наклонной взбираются оба
Темной тропинке, крутой, густою укутанной мглою.
И уже были они от границы земной недалеко, —
Но, убоясь, чтоб она не отстала, и в жажде увидеть,
Полный любви, он взор обратил, и супруга — исчезла!
Руки простер он вперед, объятья взаимного ищет,
Но понапрасну — одно дуновенье хватает несчастный.
Смерть вторично познав, не пеняла она на супруга.
  Арамис: Ах, как жалко! Какой досадный случай приключился!
  Атос: По поводу этого Орфея я бы сказал: "Не оглядывайтесь назад".
  Д'Артаньян: Да и на что ей пенять? Иль разве на то, что любима?
Голос последним «прости» прозвучал, но почти не достиг он
Слуха его; и она воротилась в обитель умерших.
Смертью двойною жены Орфей поражен был...
  Атос: Любезный д'Артаньян, вы же помните, как я говорил вам:"Любовь — это лотерея, в которой выигравшему достается смерть".
  Д'Артаньян: О, это ужасно! Я не могу больше спокойно читать, я вспомнил Констанцию.
  Арамис: Но смерть - это врата, ведущие к погибели или к спасению.
  Атос: На всякий случай, сударь, помните, что Орфея, который не обращал внимание после Эвридики на женщин, растерзали фракийские менады... И потом уже боги вознесли его музыкальный инструмент на небо.
  Д'Артаньян: Всё же, Атос, найдите нам теперь какую-нибудь историю о счастливой любви.
  Атос: И таких в поэме немало. Вот история о кипрском скульпторе Пигмалионе, который изваял статую девушки из кости, поразился созданной им же красоте и влюбился.
  Портос: И его ждала, я думаю, судьба Нарцисса.
  Атос: Зачем же так плохо думать обо всех людях, Портос? Почитайте, Арамис.
  Арамис: И вот, на алтарь совершив приношенье,
Робко ваятель сказал: “Коль все вам доступно, о боги,
Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости
Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!”
На торжествах золотая сама пребывала Венера
И поняла, что таится в мольбе; и, являя богини
Дружество, трижды огонь запылал и взвился языками.
В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы
И, над постелью склонясь, целует, — ужель потеплела?
Снова целует ее и руками касается груди, —
И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала...
Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.
Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит,
Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает
Он наконец к неподдельным устам, — и чует лобзанья
Дева, краснеет она и, подняв свои робкие очи,
Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.
Гостьей богиня сидит на устроенной ею же свадьбе.
  Атос: Интересно, утруждал ли после этого ваятель свою новоявленную Галатею всякой домашней работой, как должен был это делать тогдашний грек? Руки женщины, чтобы оставаться красивыми, должны быть праздными.
  Портос: А питался-то он чем? Своим вдохновением?
  Арамис: Портос, мой вам совет, никогда не задавайте лишних вопросов. И старайтесь не отвечать на них.
  Атос: Вот уж чего мы не знаем, того не знаем. Но вот вам не менее чудесная история о фригийском царе Мидасе. Он приютил у себя заблудившегося, конечно, нетрезвого спутника Вакха Силена. Царь пировал с ним, а потом возвратил Бахусу, который решил отблагодарить спасителя.
  Арамис: Всегда относись к благам жизни как к трамплину, чтобы, оттолкнувшись от них, возвыситься к несчастьям.
  Д'Артаньян: Я прочитаю дальше про Мидаса.
Бог предоставил ему, веселясь возвращенью кормильца,
Право избрать по желанию дар, — но, увы, не на благо!
Царь, себе на беду, говорит: «Так сделай, чтоб каждый
Тронутый мною предмет становился золотом чистым!»
Дал изволенье свое, наделил его пагубным даром
Либер; но был огорчен, что о лучшем его не просил он.
Весел ушел он; доволен бедой, — Берекинтии чадо, —
Верность обещанных благ, ко всему прикасаясь, пытает.
Сам себе верит едва: с невысокого илика ветку
С зеленью он оборвал — и стала из золота ветка.
Поднял он камень с земли — и золотом камень блистает,
Трогает ком земляной — и ком под властным касаньем
Плотным становится; рвет он сухие колосья Цереры —
Золотом жатва горит; сорвав ли яблоко держит —
Скажешь: то дар Гесперид; дверных косяков ли коснется
Пальцами — видит уже: косяки излучают сиянье;
Даже когда омывал он ладони струей водяною,
Влага, с ладоней струясь, обмануть могла бы Данаю!
Сам постигает едва совершенье мечты, претворяя
В золото все. Столы ликовавшему ставили слуги
С нагромождением яств, с изобильем печеного теста.
  Портос: Можно себе представить, как хорошо поел Мидас!
  Д'Артаньян: Не солоно хлебавши. Ведь вся еда тоже превращалась в золото!
  Атос: И пришлось ему теперь молить небо:
Он протянул к небесам отливавшие золотом руки:
«Ныне прости, о родитель Леней, я ошибся. Но все же
Милостив будь и меня из прельстительной вырви напасти!»
Кроток божественный Вакх: едва в погрешенье сознался
Царь, он восставил его, от условья и дара избавил.
«Чтоб не остаться навек в пожеланном тобою на горе
Золоте, — молвил, — ступай к реке, под великие Сарды,
Горным кряжем иди; навстречу струящимся водам
Путь свой держи, пока не придешь к рожденью потока.
Там, под пенный родник, где обильней всего истеченье,
Темя подставь и омой одновременно тело и грех свой!»
  Атос: Обычно люди обращаются за советом только для того, чтобы не следовать ему, а если кто-нибудь и следует совету, то только для того, чтобы было кого упрекнуть впоследствии. Вот что я говорю всегда, и этому служит доказательством история Мидаса. А в реке, в которой омылся Мидас, стали намывать золото. Вообще Назон горазд на разные сюжеты по преданиям различных стран.
  Д'Артаньян: Земля - шар, у неё много краёв.
  Атос: И вот Назон обратился к вавилонской легенде о Пираме и Фисбе. Её он поместил в поэму как рассказ на пиршестве в честь Диониса, предпочтя легенде о Семирамиде.
Жили Пирам и Фисба; он всех был юношей краше,
Предпочтена и она всем девам была на Востоке.
Смежны их были дома, где город, согласно преданью,
Семирамида стеной окружила кирпичной когда-то.
Так знакомство меж них и сближенье пошли от соседства.
С годами крепла любовь; и настала б законная свадьба,
Если б не мать и отец; одного запретить не умели, —
Чтобы в плену у любви их души пылать перестали.
Нет сообщников им; беседуют знаком, поклоном;
Чем они больше таят, тем глубже таимое пламя.
Образовалась в стене меж домами, обоим семействам
Общей, тонкая щель со времени самой постройки.
Этот порок, никому за много веков не заметный, —
Что не приметит любовь? — влюбленные, вы увидали.
  И что вы думаете - влюблённые решили убежать от родителей. Это им удалось, но вмешался роковой случай. К месту встречи - гробнице Нина - первой пришла Фисба и тут же убежала в пещеру от появившейся львицы. Пирам увидел обронённое Фисбой покрывало, изорванное кровавой пастью львицы...
  Портос: Какие страсти!
  Атос: Молодой человек подумал, что его любимая погибла, и вонзил в себя кинжал. А потом вернулась Фисба и, найдя тело Пирама, сама, конечно, бросилась на клинок.
  Портос: А причём здесь превращения?
  Атос: Здесь очень красочно описано, как ягоды шелковицы, ранее будучи белыми, после того, как погиб Пирам, стали красными, а Фисба перед тем, как последовать ему вослед, упросила богов, чтобы ягоды стали чёрными. Под этими плодами похоронили обоих в одной могиле.
  Д'Артаньян: Такой сюжет я, кажется, знаю - не его ли играют бродячие актёры?
  Портос: Точно!
  Атос: Овидий, конечно, не миновал и преданий о Трое. Среди них - весьма длинный сюжет о споре за доспехи погибшего Ахилла - и как это попал в его уязвимую пятку стрелой изнеженный Парис? - так вот, о споре Аякса, или Аянта и Улисса.
  Арамис: Конечно, изобретательный Улисс выиграл спор.
  Атос: Аякс, конечно, был более храбр в бою, но Улисс весьма убедительно доказывал, как обязаны ему греки. И вот - финал, читайте, Д' Артаньян.
  Д'Артаньян: Тронут старейшин совет; подтверждается мощь красноречья:
Велеречивый унес храбрейшего мужа доспехи.
Тот, кто на Гектора шел, кто железо, огонь и ненастье
Столько мог вынести раз, одного лишь не вынес — досады.
Непобедимый в бою — побежден был страданьем; схватил он
Меч и воскликнул: «Он — мой! Иль Улисс и на меч посягает?
Я подыму этот меч на себя; орошавшийся часто
Кровью фригийской теперь оросится хозяина кровью, —
Чтоб Аянта никто не осилил, кроме Аянта!» —
Так он воскликнул и в грудь, наконец получившую рану,
Там, где проходит клинок, вонзил острие роковое.
Сил недостало руке вонзенное вынуть оружье.
Вышибло кровью его. А земля обагренная вскоре
Алый цветок родила на зеленом стебле;, что когда-то
Был уж из крови рожден, излитой эвбалийскою раной.
На лепестках у него посредине начертаны буквы —
Жалобы отрока в них сливаются с именем мужа.
  Арамис: Этот цветок, господа - гиацинт, в который в этой же поэме ранее - так, Атос? - превратилась кровь юноши. А буквы A и I по-гречески означают "горе".Но это и инициал Аякса.
  Портос: Арамис, вы всегда готовы проявлять свою учёность. Но история прискорбная. Аяксу явно не хватило хитрости Одиссея.
  Атос: Кто дрогнет хоть на мгновение, возможно, упустит случай, который именно в это мгновение ему предоставляла фортуна.
  Арамис: Мы ведь знаем, Атос, что вы оптимист, когда дело идёт о вещах, и пессимист, когда речь идёт о людях.
  Атос: Однако, друзья, поэт говорит не только о богах, полубогах, героях-воителях и царях. Есть в поэме и совсем негромкие персонажи, не очень характерные для литературной античности. Например, крепко любящие друг друга и щедрые старики Филемон и Бавкида. Однажды на землю спустились Юпитер и Меркурий.
Сотни домов обошли, о приюте прося и покое,
Сотни к дверям приткнули колы; единственный — принял,
Малый, однако же, дом, тростником и соломою крытый.
Благочестивая в нем Бавкида жила с Филемоном,
Два старика: тут они съединились в юности браком.
В хижине той же вдвоем и состарились. Легкою стала
Бедность смиренная им, и сносили ее безмятежно.
Было б напрасно искать в том доме господ и прислугу,
Все-то хозяйство — в двоих; всё сами: прикажут — исполнят.
Лишь подошли божества под кров неприметных пенатов,
Только успели главой под притолкой низкой склониться,
Старец придвинул скамью, отдохнуть предлагая пришельцам.
Грубую ткань на нее поспешила накинуть Бавкида.
Теплую тотчас золу в очаге отгребла и вечерний
Вновь оживила огонь, листвы ему с сохлой корою
В пищу дала и вздувать его старческим стала дыханьем.
Связки из прутьев она и сухие сучки собирает
С кровли, ломает в куски, — котелочек поставила медный.
Вот с овощей, стариком в огороде собранных влажном,
Листья счищает ножом; супруг же двузубою вилой
Спинку свиньи достает, что коптилась, подвешена к балке.
  Портос: Хиловата еда!
  Атос: Портос, это только начало! Читайте дальше, Арамис.
  Арамис: Ставят плоды, двух разных цветов, непорочной Минервы,
Осенью сорванный тёрн, заготовленный в винном отстое,
Редьку, индивий-салат, молоко, загустевшее в творог,
Яйца, легко на нежарком огне испеченные, ставят.
В утвари глиняной все. После этого ставят узорный,
Тоже из глины, кратер и простые из бука резного
Чаши, которых нутро желтоватым промазано воском.
Тотчас за этим очаг предлагает горячие блюда.
Вскоре приносят еще, хоть не больно-то старые, вина;
Их отодвинув, дают местечко второй перемене.
Тут и орехи, и пальм сушеные ягоды, смоквы,
Сливы, — немало плодов благовонных в разлатых корзинах,
И золотой виноград, на багряных оборванный лозах.
Свежий сотовый мед посередке; над всем же — радушье
Лиц, и к приему гостей не худая, не бедная воля.
А между тем, что ни раз, опоро;жненный вновь сам собою, —
Видят, — наполнен кратер, вино подливается кем-то!
  Портос: Вот это уже бальзам на мою душу! Умели же благоволить людям эти древние божества!
  Арамис: Юпитер решил отблагодарить стариков за их гостеприимство и честность.
                "Праведный старец и ты, жена достойная, ваши
                Изреките желанья". С Бавкидой сказавши два
                слова,
                Передал сам Филемон их общие мысли
                бессмертным:
                "Быть жрецами и стражами вашего храма желаем
                Мы, а так как в согласье мы прожили годы, то
                пусть нас
                Час все тот же уносит, пускай не увижу могилы
                Жениной я, И она пускай меня не хоронит".
                Как просили, сбылось; покуда жизнь длилася, были
                Стражами храма они. Когда ж, ослабевши от века,
                Раз у священных ступеней стояли они, повествуя,
                Что тут на месте сбылось, увидал Филемон, что
                Бавкида,
                А Бавкида, что стал Филемон покрываться
                листвою.
                Вот уж под парою лиц поднялися макушки, тут
                оба
                Как могли, так друг другу вместе сказали:
                "Прощай же,
                О супруг, о супруга", - и ветви закрыли им лица.
                Кажет прохожим поныне еще Тиании житель
                Два соседних ствола, исходящих от корня
                двойного.
                Мне старики достоверные, не было лгать им
                причины,
                Так рассказали. При том и сам я видел, висели
                На ветвях тех венки; и, свежих повесив, сказал я:
                "Кроткие милы богам, кто чтил их, сам будет
                в почете".
  Портос: Нет, я бы не мог прожить так смиренно, как эти Филемон и Бавкида.
  Д'Артаньян: Да никто бы из нас не мог. Каждому, как говорится, своё. Что там у нас дальше в книге, Атос?
  Атос: Согласно римской традиции, через Энея поэт переходит к преданиям его родной Италии. Потомки Энея основали Рим, будущий великий Рим. И здесь не обошлось без превращений. И Эней, и Ромул приняли новый облик, вознёсшись после смерти в небо. А далее правил Нума Помпилий, и он решил поучиться греческой мудрости в городах, основанных в Италии греками.
Был здесь из Самоса муж. Однако он Самос покинул,
С ним и самосских владык. Ненавидя душой тиранию,
Сам он изгнанье избрал. Постигал он высокою мыслью
В далях эфира — богов; все то, что природа людскому
Взору узреть не дает, увидел он внутренним взором,
То же, что духом своим постигал он с бдительным тщаньем,
Все на потребу другим отдавал, и то;лпы безмолвных,
Дивным внимавших словам — великого мира началам,
Первопричинам вещей, — пониманью природы учил он:
Что; есть бог; и откуда снега; отчего происходят
Молнии — бог ли гремит иль ветры в разъявшихся тучах;
Землю трясет отчего, что движет созвездия ночи;
Все, чем таинственен мир. Он первым считал преступленьем
Пищу животную. Так, уста он ученые первый
Для убеждений таких разверз, — хоть им и не вняли:
«Полноте, люди, сквернить несказанными яствами тело!
Есть на свете и хлеб, и плоды, под которыми гнутся
Ветви древесные; есть и на лозах налитые гроздья;
Сладкие травы у вас, другие, что могут смягчиться
И понежнеть на огне, — у нас ведь никто не отымет
Ни молока, ни медов, отдающих цветами тимьяна.
Преизобилье богатств земля предлагает вам в пищу
Кроткую, всем доставляет пиры без буйства и крови.
Звери — те снедью мясной утоляют свой голод; однако
Звери не все: и конь и скотина травою лишь живы.
Те ж из зверей, у кого необузданный нрав и свирепый, —
Тигры, армянские львы с их злобой горячей, медведи,
Волки лютые — тех кровавая радует пища.
Гнусность какая — ей-ей! — в утробу прятать утробу!
  Д'Артаньян: Не лишено логики. Но вряд ли достижимо...
  Арамис: Я знаю, кто этот мудрец - Пифагор.
  Атос: Но тут, господа, у нашего поэта явный анахронизм. Я зачитаю, что заметил Плутарх в своём жизнеописании Нумы:  "...Уверяют, что Пифагор жил около полутораста лет после Нумы и что с Нумой был знаком и помогал ему в устройстве государственного управления путешествовавший по Италии спартанец Пифагор, победитель на Олимпийских играх в шестнадцатую олимпиаду, в третий год которой Нума принял царство..." Однако в поэме именно знаменитый мудрец, считавший, что в основе мира лежит число, поучает римского царя.
  Д'Артаньян: А ещё, насколько я помню, этот Пифагор сказал: "Друг - это второе "я".
  Арамис: И он подтверждал то, о чём всё время говорится в поэме - переселение душ, во что верят в странах дальней Азии... А может быть, я когда-то действительно был Иосифом, вы, Атос, Ахиллом, а вы, Портос, Аяксом?
  Портос: Это меня, значит, победил Улисс. Но теперь я так просто не дамся!
  Атос: Почитайте, Арамис, что Пифагор говорит о непостоянстве мира.
  Арамис: Раз уж пустился я плыть по открытому морю и ветром
Парус напружен, — скажу: постоянного нет во вселенной,
Все в ней течет — и зыбок любой образуемый облик.
Время само утекает всегда в постоянном движенье,
Уподобляясь реке; ни реке, ни летучему часу
Остановиться нельзя. Как волна на волну набегает,
Гонит волну пред собой, нагоняема сзади волною, —
Так же бегут и часы, вослед возникая друг другу,
Новые вечно, затем что бывшее раньше пропало,
Сущего не было, — все обновляются вечно мгновенья.
  Портос: Вот уж точно - время течёт...
  Арамис: Продолжите вы теперь читать, д'Артаньян.
  Д'Артаньян: Что же? Не видите ль вы, как год сменяет четыре
Времени, как чередом подражает он возрастам нашим?
Маленький он, сосунок, младенческим летам подобен
Ранней весной; ярка и нежна, еще сил не набравшись,
Полнится соком трава, поселян услаждая надеждой;
Все в это время цветет; в цветах запестрел, улыбаясь,
Луг благодатный; но нет еще в зелени зрелости должной.
В лето потом переходит весна, в могучую пору;
Сильным стал юношей год, — мощнее нет времени года,
Нет плодовитей его, бурнее в году не бывает.
Осень наступит затем, отложившая юную пылкость,
Зрелая, кроткая; год — не юноша, но и не старец —
Станет умерен, — меж тем виски сединою кропятся.
После старуха зима приближается шагом дрожащим,
Вовсе волос лишена иль с седыми уже волосами…
Также и наши тела постоянно, не зная покоя,
Преобращаются. Тем, что; были мы, что; мы сегодня,
Завтра не будем уже. Был день, мы семенем были
И — лишь намек на людей — обитали у матери в лоне.
Руки искусные к нам приложила природа; и, видя,
Что утесняется плод беременной матери чревом,
Скрытые в нем, в воздушный простор их выводит из дома.
Вот, появившись на свет, лежит без силы младенец;
Четвероногий почти, как зверь, влачит свои члены.
Вот понемногу, дрожа, на ступне, пока не окрепшей,
Начал стоять, но еще поддержки требует. Вскоре
Он уже силен и скор. Но поприще юности краткой
Пройдено. Вот и года миновали срединные также,
И по наклону уже несется он к старости шаткой.
Жизнь подрывает она; разрушаются прежние силы.
Старый заплакал Милон, увидев, что стали бессильны
Мощные руки его, что, дряблые, виснут, — когда-то
Тяжкою крепостью мышц с Геркулесовой схожие дланью.
Плачет и Ти;ндара дочь, старушечьи видя морщины
В зеркале; ради чего — вопрошает — похищена дважды?
Время — свидетель вещей — и ты, о завистница старость,
Все разрушаете вы; уязвленное времени зубом,
Уничтожаете все постепенною медленной смертью.
  Арамис: Ты, что скорбишь, оплакивая грезы,
И что влачишь безрадостный удел,
Твоей тоске положится предел,
Когда творцу свои отдашь ты слезы,
Ты, что скорбишь.
  Атос: Похоже, всё-таки здесь начинается поэтическое состязание.
  Портос: Когда скорбь угаснет, у тебя останутся воспоминания. Береги их. Это подарок.
  Арамис: Всё-таки жизнь полна унижений и горестей. Все нити, привязывающие ее к счастью, одна за другой рвутся в руке человека, и прежде всего нити золотые.
  Портос: Как всё это занятно, чёрт возьми! Ну-ка, и я почитаю.
Мы полагать не должны, что длительно что-либо может
В виде одном пребывать: от Железного так к Золотому
Вы перешли, о века; так и мест меняются судьбы;
Зрел я: что; было землей крепчайшею некогда, стало
Морем, — и зрел я из вод океана возникшие земли.
  Д'Артаньян: От Железного к Золотому? У нас во Франции тоже считают, что мы пришли к золотому веку.
  Атос: Кто как считает.
  Портос: Мы наблюдаем, — одни становятся сильны народы,
Время другим — упадать. И людьми и казною богата,
Могшая десять годов лить кровь в таком изобилье,
Падшая, ныне лежит в развалинах древняя Троя,
Вместо стольких богатств — могильные прадедов хо;лмы.
Спарта преславна была; великими были Микены;
Кекропа крепость цвела; и твердыня Амфиона тоже, —
Ныне же Спарта пустырь; высокие пали Микены;
Что;, коль не сказка одна, в настоящем Эдиповы Фивы?
И не названье ль одно Пандионовы ныне Афины?
Ныне молва говорит, что подъемлется Рим дарданийский.
Расположившись у вод Апеннинорожденного Тибра,
Строя громаду свою, основанья кладет государства.
Он изменяет свой вид, возрастая, и некогда станет
Целого мира главой; говорили об этом пророки...
  Д'Артаньян: Но ведь падёт и великий Рим!
  Атос: Но Овидий об этом почему-то не говорит.
  Портос: Понятно, почему: он писал для своего цезаря, как бишь? Августа, и тому было бы навряд ли приятно услышать, что потеряют власть его потомки.
  Атос: Но в конце Пифагор опять-таки говорит о том, что недопустима животная пища. Прочитайте, Арамис.
  Арамис:Вол пусть пашет, пусть он умирает, состарившись мирно!
Пусть доставляет овца от Бореева гнева защиту!
Пусть же козы свое подставляют нам вымя для дойки!
Всякие сети, силки, западни, все хитрости злые
Бросьте! Клейким прутом в обман не вводите пернатых
И оперенным шнуром не гоните оленя в облаву!
Загнутых острых крючков не прячьте в обманчивом корме.
Вредных губите одних; однако же только губите:
Да отрешатся уста, да берут себе должную пищу!
  Портос: Ну нет! Мой желудок протестует! Жизнь - это хорошая драка, отличная выпивка, ну и приличная закуска. Интересно, а сам автор, что, тоже не ел мяса? Клянусь, что, конечно, ел!
  Атос: Что говорить - поэт тянулся к роскоши своего века. И сами чертоги своих богов Овидий описывал, как римские дворцы:
Есть дорога в выси, на ясном зримая небе;
Млечным зовется Путем, своей белизною заметна.
То для всевышних богов — дорога под кров Громовержца,
В царский Юпитера дом. Красуются справа и слева
Атрии знатных богов, с дверями, открытыми настежь.
Чернь где придется живет. В передней же части чертога
Встали пенаты богов — небожителей, властию славных.
Это-то место — когда б в выражениях был я смелее —
Я бы назвал, не боясь, Палатином великого неба.
  Арамис: Кони сделали бы своих богов подобными коням, быки - быкам, эфиопы представляют их чёрными, а жители севера - голубоглазыми... Так, вроде бы, заявлял один древний поэт.
  Д'Артаньян: И римляне всё на небе представляли, как в своей жизни - у них даже небесная чернь была!
  Атос: Далее Овидий быстро перешёл к недавним временам и рассказал, как Венера, хранительница Рима, превратила Юлия Цезаря, убитого заговорщиками, в небесную звезду.
  ...Не медля благая Венера
В римский явилась сенат и, незрима никем, похищает
Цезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,
В небо уносит и там помещает средь вечных созвездий.
И, уносясь, она чует: душа превращается в бога,
Рдеть начала; и его выпускает Венера; взлетел он
Выше луны и, в выси, волосами лучась огневыми,
Блещет звездой; и, смотря на благие деяния сына,
Большим его признает, и, что им побежден, веселится.
И хоть деянья свои не велит он превыше отцовских
Ставить, но слава вольна, никаким не подвластна законам...
Цезарь велик, пишет Овидий, но его превзойдёт величием приёмный сын - Август. Прочтите, Арамис.
  Арамис: Все мира края, где могут селиться
Люди, — будут его: все море ему покорится.
Страны умиротворив, на гражданское он правосудье
Мысли направит и даст — справедливец великий — законы.
Нравы примером своим упорядочит; взор устремляя
В будущий век, времена грядущих внуков далеких
Видя, он сыну велит, священной супруги потомству,
Чтоб одновременно нес он имя его и заботы.
Только лишь после того, как Нестора лет он достигнет,
В дом он небесный войдет, примкнет к светилам родимым.
Атос: И ещё вот это.
Арамис: Так уступает Атрей Агамемнону в чести великой,
Так и Эгея Тезей, и Пелея Ахилл побеждает;
И наконец, — чтобы взять подходящий пример для сравненья, —
Так уступает Сатурн Юпитеру. Правит Юпитер
Небом эфирным; ему троевидное царство покорно,
Август владеет землей: и отцы и правители оба.
  Портос: Это значит, и Генриха его сын побеждает? Не буду судить, поскольку я служил ему много лет...
  Д'Артаньян: Служили ему мы все!
  Атос: Наш поэт тоже служил много лет императору Августу, и до чего же дослужился?
  Портос: До чего же? Я не помню.
  Атос: В один прекрасный день его сослали на самую окраину римского царства, на берега Эвксинского, то есть, как говорят турки, Чёрного моря...
  Арамис: Я помню одну из его "Печальных элегий":
Только представлю себе той ночи печальнейшей образ,
Той, что в Граде была ночью последней моей,
Только лишь вспомню, как я со всем дорогим расставался, —
Льются слезы из глаз даже сейчас у меня.
  Д'Артаньян: Так почему же его сослали?
  Атос: Темны предания...
  Арамис: Многие убеждены, что за "Искусство любви" - его вольности пародируют законодательство его государя.
  Атос: Но написал он это в молодости, а сослан был пятидесяти лет.
  Арамис: И у нас его преосвященство мог так поступить с поэтом, который ему чем-то не понравился.
  Атос: Как бы ни было, поэт так и умер на чужбине - его не помиловал даже, вступив на престол, преемник Августа Тиберий.
  Портос: Да этот просто, как я помню, гнобил людей, не то, чтоб миловать!
  Арамис: И вот такое превращение случилось с самим автором - из человека, обласканного троном, он превратился в изгнанника.
  Д'Артаньян: Вы, Арамис, мастер каламбурить.
  Арамис: Как бы ни относиться к тому, о чём рассказал Овидий в своей этой поэме, и верил ли сам он в то, о чём писал? - вся жизнь точно состоит из метаморфоз, плюс поэтические образы и игра воображения римского ума!
  Атос: Но я прочту в завершение, как поэт написал о бессмертии своего имени и стихов в последних строках своих "Метаморфоз".
Вот завершился мой труд, и его ни Юпитера злоба
Не уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная старость.
Пусть же тот день прилетит, что над плотью одной возымеет
Власть, для меня завершить неверной течение жизни.
Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким
Я вознесусь, и мое нерушимо останется имя.
Всюду меня на земле, где б власть ни раскинулась Рима,
Будут народы читать, и на вечные веки, во славе —
Ежели только певцов предчувствиям верить — пребуду.
  Арамис: Позвольте, Атос, но ведь Овидий здесь подражает Горацию, его стихам Exegi monumentum - "Я воздвиг памятник". Это примерно как при нас подражали Ронсару и Малербу...
  Д'Артаньян: Но, право же, здесь есть чему подражать. Каждый человек осознаёт, что осталось от него в этом мире.
  Арамис: От поэта, конечно, - стихи. И мы читаем Публия Овидия Назона и наслаждаемся тем, что он сочинил на этой ветхой, но золотой латыни.
  Д'Артаньян: И мне кажется, что ещё не один поэт может придать этому утверждению достойные выражения.
  Атос: А всё, что он написал, соответствует его крылатым словам...
  Д'Артаньян: "Всё изменяется, и ничего не исчезает".
  Портос: Разопьём за это бутылочку бургундского, что я припас для завершения нашей встречи! Идёмте на полку!

  Вот и исчезли на полке все четверо. А у меня в ушах долго звучали и марш из французского фильма, и, конечно, "Пора-пора-порадуемся...". Да героям Дюма совсем не чужда античная культура! Они могут обо всём говорить интересно.
  Включив Интернет, я набрал: "Овидий". И увидел то, что было созвучно мыслям о "Метаморфозах":
  "Мир удивительных детей, где никто, за исключением взрослых (например, Юноны, и некоторых родителей, и, конечно, некоторого количества фурий и ведьм), на самом деле не зол и не испорчен. Я полагаю, что среди поэтов, заслуживших славу как повествователи и создатели искусственных мифов, Овидий остается непревзойденным". (Джилберт Мэррей)