В прокрустовом ложе. Глава 109. Будильник

Ночь перед отъездом из Ленинска в училище Миша тоже провел у Ларисы. Уже в поезде Миша стал негромко рассказывать мне:
– Она, лежа на моей груди, подняла голову и с чувством прочла:
– Широк и желт вечерний свет,
     Нежна апрельская прохлада.
     Ты опоздал на много лет.
     И все-таки тебе я рада.
     Прости, что я жила скорбя,
     И солнцу радовалась мало.
     Прости, прости, что за тебя
    Я слишком многих принимала. Здорово, правда? – расправляет она пальчиком мои непослушные брови.
– Правда, – охотно соглашаюсь я, – мне тоже нравится Ахматова. А чего ты второе четверостишье пропустила?
– Противный ты, – смеется Лариса, – мог бы сделать вид, что не знаешь этого стихотворения и сделать женщине приятное!
– С удовольствием! Сейчас же исправлю свою ошибку!
– Как же ты ее можешь исправить, ведь слово уже вылетело?
– А я не о слове, а о том, чтобы доставить тебе приятное, то есть удовольствие! Готов выполнить все, что только тебе заблагорассудится!
Нам хорошо, вставать мы не торопились, я без устали ублажал ее, как мог, а потом Лариса все-таки нашла в себе силы, чтобы подняться.
– Не могу отпустить тебя голодным, – грустно улыбнулась она, – ты пока полежи, отдохни, неутомимый ты мой!
На прощанье она испекла в духовке курицу с рисом, пожарила картофель фри и сделала два салата – овощной и фруктовый. После чая было мороженое. Когда мне оставалось до ухода минут двадцать, Лариса вдруг отпрянула от меня, прервав поцелуй, и неожиданно спросила:
– Слушай, а ты часы ремонтировать умеешь?
– А что? – уклончиво ответил я, облизывая губы, намекая на то, что меня по-прежнему волнует совсем другое. Но она проигнорировала мой намек, хотя, разумеется, мои чувства и желания были ей понятны.
– У меня будильник поломался, а без него плохо. И в продаже их нет, – грустно вздохнула она.
– Давай сюда свой будильник, – сам себе, удивляясь, решительно сказал я, – и еще отвертку давай.
Мишка лукаво улыбнулся и, подмигнув мне, неожиданно заявил:
– Не поверишь, Толик, но я в ту минуту думал только о тебе! Удивляешься? Понимаешь, я представил себе, а как бы ты повел себя на моем месте? Так что можно сказать, что посоветовался с тобой!
– То есть, ты уверен, что я на твоем месте непременно соврал бы, да? – вскипел я. – Весьма «лестный» отзыв, ничего не скажешь.
– Почему? Я имел в виду совсем другое. Ты бы обязательно попробовал. Ну, хотя бы попытался!
– Тогда другое дело, – остыл я. – Что там дальше было? Починил?
– Лариса обрадовалась и сказала, что пока я буду заниматься ремонтом, она сварит мне кофе. Я отодвинул защелку, прикрывающую механизм от пыли, и сунул туда отвертку, благо она была тоненькая. Потом я, то же самое проделал со второй такой же крышечкой.
И, о чудо! Часы пошли! Уж не знаю, что там и как, но часы заработали! Я установил правильное время и завел будильник. Когда Лариса вошла в комнату, я ей гордо показал на идущие часы.
– Вот здорово, – обрадовалась Лара, – выручил, ну просто выручил! А то мужу рано вставать на мотовоз, и без будильника никак.
Я деликатно улыбнулся, мол, не стоит благодарности! А сам думаю, хорошо, что уже пора уходить, а то сейчас заказы на ремонт посыплются, как из рога изобилия. И точно, она спрашивает:
– Слушай, Миша, а ты бы мог телевизор посмотреть?
– Мог бы, – весело сказал я и не соврал, ведь посмотреть я мог бы, но не больше! – Жаль, что ты раньше не сказала, а теперь у нас уже просто нет времени, – и я картинно показал на часы, – жаль, но время уже упущено.
Последняя чашка кофе, последний поцелуй, и уже на пороге Лариса, обняв меня за шею, горячо сказала:
– Останься, – губы у нее так трогательно подрагивали от волнения.
– Ты же знаешь, что это невозможно. Тут уж ничего не попишешь.
– Миша, ты не забывай меня, – попросила она. – И пиши мне!
– Куда? – удивился я, потом сообразил, – на часть?
– Нет. Пиши на главпочтамт – до востребования, – подумав, предложила она.
– Хорошо, – твердо пообещал я и пошел, – пока! Мне было очень хорошо с тобой!
– Мне тоже. До свидания, – со слезами на глазах сказала она.
И Миша замолчал, так как рассказывать больше нечего. Он задумался о чем-то своем. Надо будет потом спросить, пишет ли он ей.
– А мы в части нервничали из-за твоего отсутствия, думали, опоздаешь. Даже вещи твои за тебя собрали, – говорю я, отвлекая приятеля от его дум. – Слушай, Миша, а я и не догадывался, что ты можешь цитировать на память Ахматову!
– Как же, – смеется он, – не будешь ее знать, когда Столб с первого курса грузит тебя литературой «серебряного века» российской поэзии! Ты столько читал, а наши койки рядом стоят, забыл? Ну, я сначала слушал, что тебе Столб рассказывает, потом через твое плечо читал то, что ты читаешь. А затем и сам стал в библиотеке брать книги поэтов и поэтесс того времени. Лично мне больше всего нравится творчество Цветаевой и Ахматовой. Иванов, чего ты все время улыбаешься? Видишь, что ты со мной сделал? Я сам себе удивляюсь! Эх, сказал бы мне кто раньше, что я буду стихи читать и запоминать, я бы тому в лицо наплевал или вообще в морду дал!
– Но ведь тебе это пригодилось? – смеюсь я.
– Еще как пригодилось, – признал Миша. – И, чтоб ты знал, не один раз! Но если я вдруг стану сентиментальным, виноват в этом будешь именно ты! Так и знай!
В последний раз прошли мы мимо достроенной жилой девятиэтажки, которую уже сдали в эксплуатацию, и в которую уже въезжают счастливые новоселы.
– Вот это темпы, – восхищается Колотун-бабай.
А потом нас ждала обратная дорога, потом училище, и летний отпуск – целый месяц. В училище мы возвращались воинским эшелоном. Это полным ходом идет вывод наших войск из Афганистана.
Одна из частей, возвращается эшелоном к месту постоянной дислокации в европейскую часть страны. Вот к их поезду и прицепили наш вагон. Разумеется, мы ходили по составу, знакомясь с солдатами и офицерами, чтобы узнать, так сказать, из первых рук о войне. Потом солдаты стали приходить к нам.
Мы гоняли с ними чаи, подолгу беседовали и пели песни под гитару. Отчего-то пели только грустные песни. После песни «Белым, белым, белым полем дым» Миша вдруг предложил спеть мою песню о стажировке на Байконуре. Я ее спел, подпевала половина взвода. Настроение у всех после этого улучшилось, и мы пели уже только веселые песни.
– Знаете, – сказал Саркис, когда мы в очередной раз пили чай, – песню о стаже написал он, – и он показал рукой на меня.
Солдаты заулыбались и стали хлопать. В общем, пришлось спеть песню еще несколько раз на бис. От Куйбышева до Симферополя мы ехали уже обычным пассажирским поездом. На вокзале нас встречал ротный.
Он одет в непривычную форму – в одной рубашке (без кителя) и без галстука! Да и рубашка у него с коротким рукавом. (Нет, вы не подумайте, брюки и фуражка на месте!) Нам такой формы еще видеть не приходилось.
– Класс, – выразил общее мнение КорС, – а на Байконуре в любую жару в кителях ходят! Теперь и в жарком климате служить будет легче.
В училище мы с дороги бросились в умывальник, чтобы помыться. Казарма сразу наполнилась криками курсантов. Мы уже отвыкли от того, что вода в кране может быть холодной, так как на Байконуре она всегда была теплая. Мы переночевали и на утро нас отпустили в отпуск.
И вот я уже в поезде «Симферополь-Львов», которым мне предстоит добраться домой. Со мной в купе оказалось трое студентов Симферопольского госуниверситета.
Поскольку ни в карты, ни в домино я не играю, мы стали с ними играть в шахматы. Играли всю дорогу. Выиграл я один раз, а все остальные партии я безнадежно проиграл. Каждый раз они мне предлагали сдаться, но я неизменно отказывался и играл до последнего.
С поезда я сходил раньше студентов, им предстояло ехать еще дальше. Провожая меня, они мне сказали:
– Если наша армия так будет держаться не только на шахматных полях, но и на полях сражений, то мы можем спать спокойно!
Я только улыбнулся этим словам. На самом деле я все время думаю о Новелле, о нашей предстоящей встрече, о нашей свадьбе. О близости с ней. Мог ли я играть хорошо?