В прокрустовом ложе. Глава 110. Расставанье

 «Простим горячке юных лет,
                И юный жар и юный бред».
                А. С. Пушкин
Так вышло, что позвонить Новелле, своей невесте, после возвращения из войсковой стажировки я не успел, так как нас в город, так и не выпустили. Поэтому я не знал, дома она уже или нет.
Добравшись в Гайсин, я тоже не стал звонить, а просто пошел к ней домой, чтобы узнать у ее родителей, когда приедет Новелла. Даже если ее еще нет, можно увидеться с будущей тещей, порасспросить ее о Новелле.
Глаза в глаза мне легче говорить, чем по телефону. Да и просто сама возможность увидеть квартиру, в которой жила моя любимая, у меня вызывает радость и волнение.
Однако дома у Новеллы меня ожидал приятный сюрприз. Позвонил я в дверной звонок, дверь открыла моя будущая теща, но спрашивать необходимости не было – в комнате, прямо напротив входной двери на диване лежит Новелла.
Мама пригласила меня пройти, я вошел в прихожую и все смотрю и не могу оторвать взгляд от любимого лица Новеллы, от ее роскошного, желанного тела. Но самый большой сюрприз еще ждал меня впереди.
Новелла не спеша оделась, и мы пошли в город. Воодушевившись тем, что моя невеста уже здесь, я развлекаю ее разговором. Мне так не терпится поведать ей о том, как сильно я скучал по ней, как мучительно тянулось время в разлуке; о том, как мне хочется жениться на ней и с полным на то правом назвать ее своей!
Я так счастлив, что она сейчас рядом! Сейчас, сейчас я поведаю ей о том, что она – смысл всей моей жизни, моя бесконечная любовь!
Но не успели мы еще выйти со двора, как я, несмотря на то что я ослеплен ее присутствием, ее близостью, запахом ее волос, обратил внимание на то, что я иду, заливаясь колокольчиком или там соловьем, а невеста моя молчит и вообще выглядит как-то вяло и безрадостно.
– Солнце, мое, что с тобой? – заботливо поинтересовался я. – Может, устала? Может, тебе нездоровится, или случилось что?
И тут случилось невероятное. Во всяком случае, если бы сейчас небо обрушилось на землю, я бы удивился этому гораздо меньше.
– Да я книжку читала, – без тени смущения и как-то даже, как мне показалось, несколько раздраженно ответила моя милая.
В первое мгновение я даже не поверил своим ушам, но сразу почувствовал, как мое сердце рванулось к горлу. От такого ответа мне стало обидно, а в висках у меня начала толчками пульсировать кровь. На несколько мгновений я онемел, не мог произнести ни слова, и даже застыл на месте.
Один Бог знает, как мне удалось собрать в кучу мысли и чувства. Страшно захотелось, чтобы земля в этот миг провалилась у меня под ногами. Сердце мое пронзила невыносимая боль. И, тем не менее, я прекрасно понял всю важность этого момента.
– Так я помешал? – только и нашелся я, что сказать. Спросил я внешне весело и вызывающе, хотя сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. – Что ж, не смею задерживать, иди, читай дальше. Прощай!
Я сказал Новелле: «Прощай», но мне ужасно не хочется прощаться с ней. Я бросил на любимую последний взгляд.… Потом огромным усилием воли я заставил себя отвернуться от Новеллы и пошел прочь.
На какое-то мгновение мне показалось, что все это происходит в дурном сне. Ну, не может же этого быть на самом деле? Это я вам, должно быть, долго рассказываю, а на самом деле все это заняло всего несколько секунд.
– Толик, подожди, – попыталась остановить меня Новелла. – Я совсем не то имела в виду…
Но я уже не расслышал ее последних слов. Мое сердце разрывалось от любви, сознание рвалось на части, но я не стал оборачиваться и ушел. Внешне, как мне кажется, я был спокоен, ничем не выдавая себя и своих чувств, хотя душа уже даже не пыталась сдерживать слезы.
Знала бы ты, любимая, с каким трудом удается мне сохранить эту видимость спокойствия. Надо держать себя в руках, и я ни разу не оглянулся и не посмотрел в ее сторону. В общем, со стороны я, наверное, производил впечатление человека, которого ничто не может вывести из равновесия.
Как же так? Мысли вихрем неслись в моей голове, но скоро осталась только одна – сразу сделал я категорический вывод – она меня не любит. Мне стало окончательно ясно, она меня не любит. Она меня не любит.
Разве можно ее поведение, ее слова объяснить еще чем-то другим? А я-то, влюбленный дурак, как я этого раньше не понял? Больше ни о чем я думать не успеваю, не хочу, да и не могу.
Я испытываю невыносимую боль. Ничего похожего мне еще никогда не приходилось испытывать. Мое сердце грохочет, как паровой молот, готовое вот-вот не выдержать и лопнуть, но возврата к прошлому уже нет. Низ живота свело то ли от страха, то ли от обиды.
Вот уж никак не мог представить себе, что мне придется мучиться от неразделенной любви. Мое счастье было вмиг уничтожено.
У стадиона я споткнулся. Здесь меня Новелла видеть уже не может, и силы внезапно покинули меня. Я едва держусь, но ногах. Я никак не могу сообразить, что делать, и потому я нетвердым шагом направился домой. Я больше не могу скрывать свое величайшее волнение. У магазина «Спутник» я столкнулся со своим лучшим другом.
– Ого, – сдержанно улыбнулся он, – никак и у тебя нервы завелись? Что случилось? Пойдем сегодня на дискотеку? Подлечим твою нервную систему?
– Нет, извини, мне нужно домой, – вяло пожал я ему руку, заметил его недоуменный взгляд, и поспешил уйти.
Я не могу думать ни о чем, и ни о ком, кроме Новеллы. Все произошло слишком уж неожиданно, слишком быстро, так быстро, что все это очень напоминает кошмарный сон. На душе у меня тяжело, но даже поговорить мне о случившемся не с кем.
Причем дело вовсе не в том, что я из тех людей, которые не ждут помощи со стороны. Просто тема настолько деликатная, что доверить я ее никому не могу.
В моих ушах все еще звенят леденящие душу слова: «Да я книжку читала». После полугодовой разлуки чтение книжки для моей невесты оказалось важнее меня, моей любви. Чем больше думал я об этом, тем больше запутывались мои мысли. Ну, вот и все.
Однако это был не конец, это было только начало. Такой неожиданный, резкий разрыв с любимой девушкой круто изменил всю мою жизнь. Невыносимая боль от этой потери заставит совершать меня одну ошибку и глупость за другой, и моя жизнь пойдет вкривь и вкось. Только я тогда этого еще не понимал.
Всю последующую мою жизнь каждую ночь перед тем, как я засыпал, на меня накатывает волна щемящих сладких воспоминаний, связанный с Новеллой. И каждый раз от этих воспоминаний у меня голова кругом идет, и остановиться не может, пока я не проваливаюсь в сон. Я потерял спокойствие на всю жизнь.
Странное такое состояние – мир такой большой, а деться мне некуда. Вот беда. И почему мое сердце не из камня?
Итак, Новелла меня не любит, и с этим приходится как-то мириться. Я потом долго не хотел в это верить, но жизнь упрямо убеждала меня в том, что Новелле нет до меня никакого дела. Мне придется жить без любимой. Перспектива, блин.
Мне предстояло решить трудный вопрос, как мне дальше жить? Но думать об этом не было никаких сил, и я просто «плыл по течению». Первые дни я даже забывал кушать, так как у меня совершенно пропал аппетит. И только по вечерам, когда мама настаивала, чтобы мы поужинали вместе, я с трудом заставлял себя что-нибудь съесть.
В город я практически не выходил, мне там было невыносимо трудно. К тому же страшила мысль, что я могу встретить Новеллу, к тому же не одну, а с каким-нибудь парнем. Перенести это было бы еще большей пыткой. Скорей бы уже в училище, что ли. Но и время, и стрелки часов двигаются этим летом издевательски медленно.
И ночь никак не приходит, и сон не идет. А когда приходили и ночь, и сон, то спал я отвратительно и мало. Аппетита тоже не было, и я заметно похудел. Вит иногда навещал меня дома, так как я и к нему больше не ходил.
Первые дни я еще втайне надеялся, что Новелла мне позвонит. Но она так и не позвонила. А за два дня до отъезда, кое-как оправившись от перенесенного потрясения, я выбрался из тяжелого клубка мыслей и вернулся к суровой реальности своего бытия. Суровой, потому что без Новеллы, без мечты быть с ней, мой мир вдруг стал черно-белым, унылым и тоскливым.
Совершенно неожиданно я с удивлением понял, что полностью оказался во власти одиночества. Меня вдруг окружила пустота, и я не знал, чем мне ее заполнить. Где-то я читал, что «Люблю» означает «Я возьму твою боль». А мою боль взять некому.
Чтобы не мучиться одному дома, и сбежать от грустных мыслей, я решил навестить Виталия Шепелева. Своего лучшего друга я застал лежащим в гамаке с книгой в руках. Сказал бы с неизменной, но книги у него как раз каждый день меняются. В этот раз, как я успел заметить, Виталий читает «Дети Арбата».
– Привет, дружище. О чем призадумался? – пожал я ему руку и услышал обескураживающий ответ.
– О гуманизме, – сдержанно улыбается мой друг.
– О чем, о чем? – удивился я, решив, что он пошутил.
– О гуманизме, – повторил мой друг. – Вот, прочти! «Если бы вас (большевиков) при царе судили по вашим большевистским законам, то никакой бы революции не было!»
– Невероятно! Ты не находишь? Гуманен, оказывается, был наш царь-батюшка, – усмехнулся я.
– Я совсем о другом. Вот что, по-твоему, было бы гуманнее: поступать так, как поступал Николай II, или взять, да и расстрелять один миллион смутьянов (большевиков, меньшевиков, эсеров, анархистов), и не допустить тем самым революции, гражданской войны, эмиграции, репрессий? А сколько людей из-за этого вообще не родилось?
– О, – охнул я. – Эка ты хватил! Спасибо за откровенность. Не страшно такие крамольные мысли высказывать?
– Ты же не боишься собирать банкноты УНР? А ведь на них изображен тризуб! За это, небось, из твоего военно-политического училища враз выгонят, разбираться не станут, как думаешь?
– Прекращайте, давайте, – выглянул из окна отец Виталия.
Сегодня он не особенно приветлив, ничего не скажешь! Я хотел, было, высказать свое мнение, но Виталькин отец не дал мне и рта раскрыть.
– Что прекращать? – вальяжно спрашивает Вит.
– Философствовать. Все ваши размышления о гуманизме яйца выеденного не стоят.
– Это еще почему? – взвился Вит, задетый за живое.
– Потому что это просто подведение философской базы под ничегонеделание. И не спорьте со мной. Совсем ополоумели оба.
– Да ладно! А я не согласен, – начал, было, Вит, но дядя Слава грозно глянул на него.
  – А ну тихо, оба! – строго произнес дядя Слава, и лицо его еще больше помрачнело. Его серьезный тон не допускает никаких возражений. – Вон наш участковый идет. Лучше нам перестраховаться, не нужно смущать милиционера такими заумными речами! Пусть себе идет спокойно! И вы тоже идите лучше в гараж и спойте что-нибудь для души. Да и мне под вашу музыку лучше работается.
Вит с видимой неохотой повернулся и направился в гараж, а я пошел следом за ним.
– Слушай, – вдруг вспомнил он, – неудобно как-то спросить, но спрошу, что это так оттопыривается в твоем кармане?
– Ой, это я тебе привез баллончик с газом для заправки зажигалок.
– Ух, ты, здорово! Вот порадовал, так порадовал! А где достал, это же дефицит!
– Это у нас здесь почему-то дефицит, а на Байконуре они в любом магазине свободно продаются. Я купил папе несколько штук, а потом вспомнил, что ты тоже куришь.
– Ну, еще раз громадное спасибо!
Мы играли до позднего вечера, потом я вернулся домой. Дома мама сообщила мне, что мне звонил мой школьный одноклассник Глеб Салий и попросил ему помочь картошку копать. Я согласился, и на следующее утро мы поехали в село, где у Глеба уже давно умерла бабушка, и они использовали ее дом, как дачу.
Было жарко, и я снял футболку, мокрую от пота, и повесил на ветку груши. Но, как, оказалось, повесил низко, потому что такса Глеба ее стащила и зарыла в землю. Выяснилось это перед обедом. Когда мы общими усилиями нашли мою футболку, она представляла собой жалкое зрелище.
– Ах ты, зараза! – в сердцах сказал я. – Потные вещи любишь?
И стащив потный носок, натянул его таксе на голову. Сколько она пыталась его стащить – это у нее не выходило.
– А кот бы на ее месте снял, – флегматично сказал Глеб.
Умывшись, мы стали обедать прямо во дворе в тени громадного старого ореха. Что хорошо, так это то, что под орехом совсем нет комаров.
– Слушай, Глеб, как тебе работается? – спросил я.
Мой одноклассник, отслужив в армии во внутренних войсках, устроился на промтоварную базу.
– Ничего. Скучновато, правда, но жить можно, – флегматично ответил он.
– Вижу, – усмехнулся я. Стол ломится от ветчины, финского сервелата, рыбы. Да и оливье Вовкина мама приготовила много, и это притом, что зеленого горошка и майонеза в магазинах давно уже не продают.
– Знал бы ты, какие у нас там жмоты работают, – покачал головой Глеб.
– Не может быть, – охнул я, – мне казалось, что там все очень зажиточные. Во всяком случае, на первомайской демонстрации вашу колонну ни с какой другой не спутаешь, разве что с колонной райпотребсоюза – золото, брильянты, кожа, меха.
– Это да, но все равно, жмоты. Заместитель начальника все время приходит в наш отдел завтракать и обедать. Сам ни разу ни на копейку ничего не принес еще. И вечно спрашивает: «А сколько это стоит?», «Сколько стоит?» Однажды наша завотделом не выдержала и сказала: «Вам-то зачем? Вы ведь все равно ничего не купите!» Скандал был! Знаешь, зачем он спрашивал о том, что сколько стоит?
– Зачем? – рассеянно спросил я, так как после сытного обеда меня разморило, и я стал ленивым.
– А он подсчитывал, сколько он сэкономил. Вроде, как заработал, понимаешь?
– Ты был прав – скучно у вас. Слушай, а ты чего Вита не позвал? Все веселей и быстрее бы было?
– Он же женат теперь, семья, ребенок. Уже не то. У них свои планы. Ты Ленку Авдеенко видел?
– Ага. Все такая же ехидная. И руки, и нос холодные, хотя она утверждает, что сердце и кровь у нее горячие. Я ей говорю: «Ах ты змея!» А тут подходит какой-то хмырь и говорит: «Это не змея, это жена моя!» Как будто одно другому мешает! А чего она за него пошла, а?
– Ей двадцать один год, она не красавица, – стал размышлять вслух Глеб. – Выбирать-то особенно не из кого. Это мужчины предлагают девушкам и женщинам выйти за них замуж, а женщины сами, как правило, не предлагают жениться на них. Они выбирают из тех мужчин, которые предлагают им выйти замуж, а это случается нечасто. А у некоторых женщин никогда не случается.
Не сговариваясь, мы помолчали, размышляя над его словами.
– Толик, а ты чего на собаку даже не ругнулся? – вспомнил Глеб.
– Так я нигде, в том числе и в военном училище не ругаюсь. Знаешь, даже спорил два раза, что в течение семестра не буду ругаться, и оба раза побеждал.
– Хочешь сказать, что тебе стыдно признаться, но ты забыл, как материться?
– Слова-то я помню, конечно, но я и раньше-то почти не употреблял их, а теперь так вообще еще более воспитанным стал.
Обед был вкусным, да и проголодались мы, но после обеда, несмотря на жару, пошли дальше копать картошку. Я копаю, и никак не могу выкинуть из головы слова друга о гуманизме. А что, если бы тогда, при царе, действительно так бы и поступили – взяли бы, да и расстреляли всех большевиков, меньшевиков, эсеров и анархистов?