Светкины приключения. История 10. Продолжение

Водопад шумел. Дети где-то далеко визжали на горках. Объявили по громкой связи: «Уважаемые посетители, через пятнадцать минут на волновом бассейне начнётся...». А мы стояли в гроте, мокрые, счастливые, обессиленные. Вода всё ещё плескалась вокруг нас, как будто тоже не могла успокоиться после пережитого.

— Ну что, — сказал он, переводя дыхание. — Экзамен сдан?

— На пятёрку.

— Только на пятёрку? А что нужно для пятёрки с плюсом?

— Повторить, — сказала я. — На море  с волнами.

Он засмеялся.

— Я запомню. Но сначала — мороженое. А то Костик, наверное, уже сожрал всё, что там было.

Мы вынырнули из грота — обратно в шум, в свет, в аквапарковый хаос. Никто не заметил нашего отсутствия. Никто не догадался. Машка и Костик сидели в кафе с огромными порциями мороженого и о чём-то спорили — кажется, о том, сколько горок они прошли и кто из них трус. Я заказала себе такое же — шоколадное, с орехами и взбитыми сливками. Оно таяло на языке, холодное и сладкое, и это было, наверное, самое вкусное мороженое в моей жизни.

— Вы где были? — спросила Машка, подозрительно глядя на меня. Её взгляд скользнул по моим растрёпанным волосам, по слегка припухшим губам, по красным пятнам на щеках.

— В гроте, — сказала я, облизывая ложку.

— В гроте? Там же скучно. И дети.

— Не всегда, — сказал Дима и подмигнул мне.

Машка перевела взгляд с меня на него, с него — на меня. Её глаза расширились. Она открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Светка, — сказала она шёпотом, наклоняясь ко мне через стол. — Ты... вы... в гроте?!

— Машка, заткнись и ешь мороженое.

— Но там же...

— Машка!

Она заткнулась. Но улыбалась до самого вечера. Такой понимающей, хитрой, почти гордой улыбкой — как будто это она сама только что провернула самую дерзкую авантюру в аквапарке.

Мы пробыли в аквапарке до закрытия. Катались с горок, ныряли в бассейн, ели мороженое, снова катались — теперь уже вчетвером, и это было весело. Костик оказался забавным — он постоянно падал с надувного круга и ругался шёпотом, чтобы не слышали дети. Машка хохотала до икоты. Дима держал меня за руку, когда мы шли к очередной горке, и это было неожиданно приятно — это простое, человеческое прикосновение, в котором не было ни страсти, ни похоти, а только тепло.

Под конец дня мы проходили мимо тира — знаете, такие дурацкие аттракционы, где нужно сбить мячиком три банки и получить приз. Дима остановился.

— Хочешь дельфина? — спросил он, кивая на плюшевую игрушку. Дельфин был синим, с белым брюхом, с вышитыми глазами и дурацкой улыбкой до ушей.

— Хочу, — сказала я.

Он взял три мячика. Первый — мимо. Второй — одна банка упала, остальные устояли. Третий — он прицелился особенно тщательно, высунув язык от усердия, и сбил все три одним ударом.

— Вот это да! — парень, который работал в тире, захлопал в ладоши. — Выбирайте приз!

— Дельфина, — сказал Дима, и синий плюшевый зверёк перекочевал с полки ко мне в руки.

— Как назовёшь? — спросил Дима.


— Гротик, — сказала я, не задумываясь.

— Гротик? А почему...

— В честь места, где мы с тобой...

— Понял, — он засмеялся. — Отличное имя. Боевое. С историей.

— С неприличной историей.

— Тем более.

Я прижала дельфина к груди и вдруг почувствовала, как к глазам подступает что-то тёплое. Благодарность. За этот день. За этот смех. За этого дурацкого дельфина. За то, что я живу именно так, как хочу, — бесшабашно, безумно, без оглядки.

Мы обменялись телефонами, когда уже выходили — мокрые, уставшие, счастливые. Солнце садилось за стеклянным куполом, окрашивая воду в розовый. Посетители расходились. Спасатели сворачивали инвентарь. Где-то последний раз проиграла латиноамериканская музыка и смолкла. День заканчивался, и это был лучший день лета — без вариантов, без конкуренции, без сомнений.

— Было круто, — сказал Дима, когда мы стояли на парковке. Его волосы всё ещё не высохли, и с кончиков капало на плечи. — Лучший день лета.

— Согласна.

— Может, повторим как-нибудь? Не в аквапарке. Может, в кино. Или сходим на горки. На настоящие. На американские.

— Может, — сказала я. — Позвони.

Он позвонил. Через два дня. И мы встретились снова — но это уже другая история. История о том, как я чуть не начала встречаться с парнем, который был младше меня на пять лет, и о том, как он учил меня кататься на скейтборде, и о том, как я разбила коленку и он заклеивал её пластырем, сидя на корточках у скамейки в парке, и о том, как мы целовались под дождём на набережной, когда начался ливень, а зонта у нас не было, и мы промокли до нитки, но продолжали целоваться, потому что дождь — это не повод останавливаться. История о том, как я всё испортила — как обычно. Как я испугалась, что становится слишком серьёзно, как перестала отвечать на звонки, как струсила и сбежала, потому что быть с кем-то — это не только веселье и аквапарки. Это ещё и ответственность. И уязвимость. И риск, что тебя увидят настоящей — не в гроте, не на качелях, не в закутке на вокзале, а в обычной жизни. В халате. С немытыми волосами. С плохим настроением. И примут. Или не примут.

Но спойлер: вышло весело. Даже когда я всё испортила — вышло весело. Потому что он был хорошим парнем. Потому что он не обиделся. Потому что спустя месяц прислал мне фотографию какого-то аквапарка — кажется, в Таиланде — и написал: «Здесь тоже есть грот. Но твой был лучше». Я ответила смайликом. И сохранила это сообщение. Оно до сих пор где-то в телефоне, среди сотен других, ненужных, забытых. Но это — не забыла. Такие сообщения не забывают.

А дельфин Гротик до сих пор лежит у меня на подоконнике, рядом с кактусом, старой книгой Борхеса и засохшим тюбиком клея. Он немного выцвел на солнце. Его белое брюхо стало сероватым, а вышитые глаза немного облезли — один больше, чем другой, и теперь он смотрит на мир с лёгким прищуром, как будто знает что-то, чего не знает никто. Но он всё ещё улыбается своей дурацкой улыбкой — широкой, до самых плавников, такой счастливой, какой не улыбается ни один нормальный дельфин. И когда я смотрю на него — особенно в те дни, когда всё идёт наперекосяк, когда начальник орёт, когда за окном серо, когда ПМС и хочется убивать — я беру его в руки. Глажу его выцветшее брюхо. Смотрю в его облезлые глаза. И вспоминаю.

Шум воды. Грохот водопада. Брызги, которые летели во все стороны и смешивались с потом на коже. Визг детей где-то далеко, на горках — такой громкий, что даже здесь, в гроте, было слышно. Хлорку, которая щипала глаза. Холодную воду, которая обрушилась на плечи, когда мы ныряли под водопад. Его пальцы, которые сжимали мои бёдра под водой — сильно, но не больно. Его член внутри меня — горячий, пульсирующий, живой. Детей, которые чуть не застукали нас и даже не догадались, что происходит в двух метрах от них, за водяной завесой. Белые ошмётки спермы, которые всплывали на поверхность, как маленькие призраки, как медузы, как облака. Мои пальцы, которые ловили их в воде — тёплые, скользкие — и мой рот, который слизывал их с губ. Его лицо — изумлённое, восхищённое, почти испуганное — когда он смотрел на меня и не мог поверить, что это происходит. Что я — настоящая. Что я — здесь. Что я — его.

И наш разговор после. «Экзамен сдан?» — «На пятёрку». — «А что нужно для пятёрки с плюсом?» — «Повторить. На море с волнами».

Мы так и не повторили. Но это не важно. Потому что важнее — то, что было. То, что осталось. То, что я помню даже сейчас, спустя столько времени.

Это был лучший день в аквапарке. И лучший дельфин.

Спасибо, Дима, где бы ты ни был сейчас. Может быть, ты снова в каком-нибудь аквапарке, в может на море в Таиланде, в Египте, в Турции. Может быть, ты снова сидишь в джакузи и рассказываешь друзьям смешные истории. Может быть, ты снова кого-то спасаешь — или тебя спасают. Может быть, ты встретил кого-то. Кого-то, с кем можно не только в грот, но и в кино. И на горки. На настоящие. На американские.

Надеюсь, ты всё ещё катаешься с горок. И всё ещё проходишь экзамены на пятёрку. С плюсом.

А дельфин Гротик — он помнит всё. Он лежит на подоконнике и улыбается своей дурацкой улыбкой. Он хранит мои тайны. Он мой соучастник. Мой сообщник. Моя маленькая плюшевая память о большом, мокром, бесшабашном дне.

Он видел, как я глотала. Он видел, как я смеялась. Он видел, как я была счастлива.

И он никогда никому не расскажет. Потому что дельфины умеют хранить тайны. Особенно те, что выиграны в тире. Особенно те, что названы в честь грота. Особенно те, что живут на подоконнике, рядом с кактусом и Борхесом.

Гротик. Мой Гротик. Моя маленькая игрушечная легенда. Моя дурацкая улыбка на фоне серых будней.

И если когда-нибудь — через пять лет, через десять, через двадцать — кто-то спросит меня: «Света, а что это за дурацкий дельфин у тебя на подоконнике?», я улыбнусь и скажу:

— Это Гротик. Он из аквапарка. Длинная история.

И это будет правдой. Потому что история действительно длинная. Потому что она не закончилась тем днём. Потому что она продолжается — во мне, в моих воспоминаниях, в моих решениях, в моей свободе. В моём умении жить здесь и сейчас, не оглядываясь, не спрашивая разрешения, не боясь. В моём умении быть Светой. Просто Светой. Которая всегда готова к следующему приключению.

А приключения — они повсюду. Даже в аквапарке. Даже в гроте. Даже между камерой хранения и автоматом с газировкой.

Надо только уметь их видеть. И не бояться.